1945 год. «Ты бракованная, я ухожу к той, кто подарит мне сына», — бросил он мне в лицо, забирая мой дом и мою лучшую подругу. Он и представить не мог

Анна спустилась в погреб, и деревянная лестница жалобно заскрипела под её шагами. В подземной темноте пахло сырой землей, мочеными яблоками и терпким духом прошлогодних трав, которые она развесила здесь еще осенью. Она зажгла керосиновую лампу, и свет выхватил из мрака ряды глиняных горшков, бутылей и берестяных коробов.

Так, проверим запасы. Три бутыли настойки на зверобое — это для гостей и для растирок. Квашеная капуста в дубовой кадушке еще полна, огурцы в рассоле хрусткие, ядреные. Картошка в закромах дышит земляным теплом, лук висит плетеными косами под потолком. Свеклы, правда, маловато. Надо будет наведаться к соседке, бабе Зинаиде, попросить пару корнеплодов для винегрета. Этот салат, пропитанный душистым подсолнечным маслом, особенно уважает её муж…

При мысли о муже Анна замерла и прижала ладонь к груди, туда, где часто-часто забилось сердце. Тимофей. Имя это она повторяла как молитву все долгие четыре года. Он завтра должен приехать. Живой и невредимый. Как писали в бумаге, пришедшей от военкома, — без тяжелых ранений, «целый». Ей, выходит, повезло больше, чем вдовам, что оплакивали своих мужей на погосте. Вот сойдет он с поезда, ступит на перрон, и начнется у них новая жизнь. Детки пойдут, зазвенит дом детским смехом. До проклятой войны Бог, видимо, оберегал невинные души, не давал им появиться на свет в той кромешной тьме, что накрыла их края.

Она помнила сорок второй год, когда немцы хозяйничали в Заозёрье, вырезали скот, жгли дома, а жители, точно кроты, ютились в наспех вырытых землянках. Сколько детей тогда не пережили ту суровую, вьюжную зиму — страшно вспомнить. Маленькие гробики, занесенные снегом… Может, и правда, высшая сила уберегла их с Тимофеем от такого горя, отложив радость материнства на потом, на мирное время.

Она любила своего мужа. Любила той глубокой, спокойной и всепоглощающей любовью, которая рождается из привычки, уважения и преодоленных вместе невзгод. Хотя выходила замуж в тридцать восьмом году вовсе не по любви, а по велению родителей. Они тогда сказали, что нашли ей хорошую партию: парень работящий, из крепкой семьи, непьющий. Сказали, что тот не против на ней жениться, вот она и пошла за него. Юная, восемнадцатилетняя девушка, еще не знавшая жизни. И в браке том любовь у нее к мужу возникла не сразу, а как-то исподволь. Сначала — уважение, потом — тепло, а потом уж и такое чувство, что дышать без него не могла.

Три года они прожили душа в душу перед самой войной, а детей все не было. Тимофей, которому на момент свадьбы было двадцать три года, часто хмурился. У его младшего брата Григория, разница у них была всего ничего, уже трое ребятишек по лавкам бегало. Любивший всем сердцем своих племянников, Тимофей мечтал и о своем ребенке. Как он говорил, прохаживаясь вечером по двору: «Хочу как минимум трех сыновей, чтобы были мне опорой в старости, и одну дочку, чтобы была матери утешением». Анна помнила эти слова наизусть. И вот — злосчастный июнь 1941 года. Провожая мужа на фронт, она заливалась горькими слезами и думала о том, что остается совершенно одна в опустевшем доме, даже ребенка не родила себе в утешение.

Но через год, когда в село вошли чужие солдаты, она благодарила небеса за то, что одна и не несет ответственность за хрупкую детскую жизнь. Туго им тогда пришлось. В ту страшную зиму она потеряла отца и мать — их заподозрили в помощи партизанам, и они сгинули в гестаповских застенках. Анне тогда чудом удалось уйти в лес, примкнуть к партизанскому отряду, мстить за родных. А в конце сорок второго, когда село освободили наступающие части Красной Армии, партизанский отряд ушел дальше, оставив ее на пепелище малой родины — дожидаться мужа.

И вот теперь в ее дом, заново отстроенный из потемневших бревен, пришла добрая весть. Тимофей и его брат Григорий возвращаются. Оба живы, оба целы.

Стол решено было накрыть во дворе родительского дома Григория и Тимофея — хата у них уцелела, стояла добротно, обнесенная высоким забором. Анна, в свою очередь, хлопотала у печи, чтобы усталые и голодные мужчины отвели душу за щедрым столом.

Она сходила к бабе Зинаиде, взяла крупной, сахарной свеклы, отварила овощи до готовности и принялась за уборку. Мыла полы, скоблила добела стол, вешала на окна свежие, накрахмаленные занавески с вышитыми петухами. К вечеру, совершенно разбитая, она легла спать на скрипучую кровать, а наутро встала еще до петухов — небо только начало сереть на востоке. Замесила тесто на пироги с капустой и яйцом, поставила опару, а сама принялась перебирать свои немногочисленные, уже изрядно поношенные, но бережно хранимые платья, чтобы выбрать более-менее подходящее для такого радостного повода. Выбрала ситцевое, небесно-голубое, в мелкий белый цветочек, обшитое по вороту белыми тесемками — сама шила еще до войны. Она заплела свои длинные русые волосы в тугую косу, уложила ее короной вокруг головы, удовлетворенно обвела дом взглядом и, убедившись, что все уже в порядке, присела у окна.

Поезд на станцию, что была в семи верстах от Заозёрья, прибывает через два часа. Значит, часа через три братья будут в селе, если попутная подвода подвернется.

Но вдруг тишину разорвал заливистый лай собак, и со стороны главной улицы послышались радостные крики, женский плач и детский визг. Выбежав из дома, Анна увидела причину ликования: по пыльной дороге, лихо сигналя, катил видавший виды бортовой грузовичок с откидными бортами. В кузове, держась за дуги, стояли двое мужчин в гимнастерках. Спрыгнув с подножки, Тимофей шагнул к жене, и она, не помня себя, бросилась к нему. Он сгреб ее в охапку, прижал к пропахшей махоркой и железной дорогой гимнастерке, а она, уткнувшись лицом в колючую ткань, зашлась в беззвучном плаче. Слезы счастья текли по щекам, смывая следы многолетней тоски.

Через час она вместе со свекровью, Варварой Ильиничной, суетилась в родительском дворе, накрывая стол под старой яблоней. Анна время от времени подходила к мужу, касалась его плеча, будто проверяя, что это не сон, не морок, не наваждение, вызванное переутомлением, а это действительно он, ее Тимофей. Он сидел, широко расставив ноги, и жадно курил, глядя на родные крыши.

— Ну, за возвращение, герои вы наши! — баба Зинаида, грузная, величественная старуха, подняла глиняный стакан с мутным самогоном и вытерла набежавшие слезы кончиком черного платка. — Не дал мне Господь увидеть своего сынка, сложил он голову под Сталинградом, так хоть на чужое счастье посмотрю, порадуюсь. Внуки у меня есть, и то слава богу. А вы не затягивайте, жизнь она вон какая — не знаешь, каким боком к тебе обернется.

— Ну, с этим делом мы затягивать не будем, — рассмеялся Тимофей и привлек жену к себе, зарываясь носом в ее волосы. — Правда, душа моя?

— Верно. Я знаешь, сколько сыновей тебе еще нарожаю! — шепнула ему на ухо Анна и улыбнулась, глядя ему в глаза, в которых, как ей показалось на миг, промелькнула тень.

Осень 1948 года

Три года пролетели, словно стая перелетных птиц. Три года после возвращения Тимофея и три года, что они прожили до его ухода на фронт, а детей у них все не было. В доме стояла та особенная, гнетущая тишина, которую не может развеять никакое радио и никакие разговоры.

— Три года! — Тимофей, уже успевший заматереть и занять должность бригадира, сердито стукнул кулаком по столу, увидев, как Анна застирывает тряпки в лохани. — Три года прошло, а воз и ныне там. Слушай, может, ты и правда бракованная? Может, зря я на тебе женился?

Анна выпрямилась, и мокрые пальцы сжались в кулак. Горькая обида обожгла горло. — Тим, ну в чем же я виновата? Я, как и ты, тоже деток хочу до слез, но не получается что-то. Может, Богу так угодно, может, травы какие попить надо?

— Мой брат Григорий вчера напился по случаю рождения пятого, пятого! — ребенка, а у нас с ним разница всего два года. Слышишь? Пятого!

— Тим, а может, дело не только во мне? — осторожно, будто ступая по тонкому льду, произнесла Анна.

— Что? — он резко обернулся, и глаза его потемнели. — Ты хочешь сказать, что это я не мужик? Да как у тебя совести хватает говорить такое? Я за себя все знаю, я точно могу иметь детей.

— Откуда ты знать можешь, Тимоша, коли у тебя деток нет, — тихо, но твердо сказала она.

Муж вдруг отвел глаза и стал смотреть в окно, за которым моросил мелкий осенний дождь. Он смотрел так долго и так пристально, что страшная, леденящая душу догадка пронзила Анну. В висках застучала кровь.

— Погоди… — она медленно подошла к нему. — Ты… У тебя что, ребенок есть? На стороне?

— Нет у меня никакого ребенка, — слишком быстро ответил он. — С чего ты взяла? Глупости.

— Тимофей, посмотри на меня. — Она едва сдерживала себя, чтобы не закричать от разрывающей душу боли. Голос дрожал, как натянутая струна. — Посмотри мне в глаза.

Но он не повернулся. Тогда Анна подошла, схватила его за плечо и силой развернула к себе.

— Кто она? Где сейчас ребенок? Говори!

— Ребенка нет, — выдавил он из себя и обреченно махнул рукой. — При родах не выжил. Мальчик. Медсестра она, из фронтового госпиталя под Ржевом. Я тогда в сорок третьем лежал с осколочным, а она за мной ухаживала, вот и познакомились. Нюра, да какая разница… Ты не смотри на меня так, я здоровый мужик, столько времени без женщины — крыша едет. К тому же каждый день думали, что последний.

— Ты ее любишь? — будто чужим, деревянным голосом спросила Анна.

— Что? Нет, конечно. Глупости какие. Я как вылечился, уехал в часть, а она потом письмо прислала, что ждет ребенка. А позже написала, что его больше нет, не сумели выходить. Слабенький был.

— Как ты мог, Тимоша? — прошептала она побелевшими губами. — Пока я тебя ждала, пока я в лесу с партизанами мерзла и пухла от голода, ты там… Ты был в объятиях другой женщины!

— Все мы не без греха, — огрызнулся он. — Можно подумать, ты, когда по лесу партизанила, верность мне хранила. Лесные братья, как известно, с бабами не церемонятся.

Звонкая пощечина обожгла ему щеку. — Не смей! — закричала она диким, истошным голосом. — Не сваливай с больной головы на здоровую. Я люблю тебя и была тебе верна всегда. А вот ты…

— А я мужчина, и у меня есть потребности, — цинично усмехнулся он, потирая щеку.

Анна выскочила из дома и хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка. Зайдя за дом, она села на завалинку и расплакалась от обиды. Слезы душили ее, она кусала кулак, чтобы не выть в голос. Когда она успокоилась и вернулась в дом, то увидела, что Тимофея нет. Он вернулся уже затемно, слегка пошатываясь и неся за собой шлейф сивушного перегара. Сев напротив него за стол, она посмотрела мужу в глаза и произнесла:

— Я готова все забыть и простить. Что было на войне, то было, нужно жить настоящим, а не прошлым. Мертвых не воротишь, грехи не исправишь.

— А я и не собирался извиняться, — пьяным голосом, заплетающимся языком произнес Тимофей. — Если что-то тебя не устраивает, можешь ступать на все четыре стороны. Я себе другую найду, помоложе да поздоровее. С ребеночком.

Анна посмотрела на него, часто-часто моргая, едва сдерживая новую волну обиды. Затем встала и ушла в горницу, где легла на кровать и повернулась лицом к холодной стене, тихонько и жалобно всхлипывая. Утром он, конечно, попросил прощения, покаялся, сказал, что спьяну лишнего наговорил. Она его простила, потому что любила и где-то в глубине души все понимала. Война калечит души не только пулями.

На следующий день после примирения она вышла на работу — на молочно-товарную ферму, где трудилась дояркой, — но ее там уже ждал председатель колхоза, Пантелеймон Кузьмич, мужчина суровый, но справедливый.

— Анна, поезжай вместе с Верой в Тальники, — распорядился он, попыхивая папиросой. — Наши лекарства для коров туда по ошибке свезли. Груз какой-то перепутали на станции, растяпы.

— А Петрович чего, не может? Он же ветеринар.

— Отел у Зорьки, некогда ему. С дедом Игнатом на телеге поезжайте. Давай, меньше слов, больше дела. Одна нога здесь, другая там.

Они с Верой вышли из правления. Вера, девица бойкая, краснощекая, вдруг подмигнула Анне и заговорщически прошептала:

— Погодь немного, домой забегу, кой-чего возьму. Хочу к бабке Агафье зайти, в Тальниках.

— А это кто такая, твоя родственница?

— Ты чего? — Вера вытаращила на нее глаза, сделавшиеся круглыми, как блюдца. — Ты будто до сих пор в лесу партизанском живешь. Это же бабка ведунья, знахарка. Говорят, сам господь Бог ей судьбу открывает. Вот, хочу, чтобы травок каких дала, что-то толковое сказала. Я же все до сих пор в девках маюсь, ни одного свободного мужика в селе нет. Всех или поубивало, или покалечило. А бабы говорят, что она не только травками лечит, но и будущее видит. Как в воду глядит.

— И что она берет взамен?

— Да ничего особо, гостинцы отвезу ей и все. Плату она не берет, это вроде благодарности от чистого сердца. Ей люди молоко, масло, муку несут.

— Тогда и ты меня подожди, — Анна вдруг ощутила странное волнение в груди. — Я особо не верю в эти гадания, но вдруг люди не врут. Попытка не пытка.

Анна сбегала домой и принесла варенье из лесной земляники, которое сама собирала в лесу прошлым летом, и прихватила бутылочку вишневой настойки — своей, фирменной.

— М-м-м, не жалко такое варенье отдавать? Такое лучше тебя никто не варит, ягодка к ягодке, прозрачный сироп… — Вера сглотнула слюну.

— Не жалко. Тимофей все равно сладкое не любит. Давай быстрее, а то дед Игнат, поди, заждался, ругаться будет.

Они побежали к конюшне, где дед Игнат как раз запрягал в телегу старую, но еще крепкую лошадь по кличке Звездочка.

— Ну что, девки, ща я вас мигом домчу! Ветер обгонять будем! — лихо крикнул старик, заламывая набекрень выгоревший картуз.

Дорога до Тальников была долгой, через сосновый бор и мимо заболоченной речушки. Они приехали уже к полудню, забрали на станции злополучный ящик с лекарствами и на обратном пути Вера взмолилась:

— Дед Игнат, останови у дома бабки Агафьи. Ты же знаешь, где она живет? На отшибе, у оврага.

— Ну, знаю, — хитро прищурился дед. — Супруга моя покойная до нее бегала. Чегой-то тебя к ней потянуло? На суженого погадать, что ли?

— На него, на самого.

— А чего гадать-то, — расхохотался дед Игнат, хлопнув себя по колену. — За меня выходи, я мужик еще ого-го!

— Ну какой ты «ого-го», дед Игнат, тебе лет-то сколько? Того и гляди, по дороге рассыплешься. А правда, сколько тебе лет?

— А бог его знает… Считать надо, я после смерти Раисы счет годам потерял… Родился я десятого января одна тысяча восемьсот шестьдесят девятого года…

— Дед Игнат! — расхохоталась Вера, зажимая рот ладошкой. — Да тебе уже семьдесят девять лет! Ну какой из тебя жених-то? Ты ж старый пень трухлявый!

— А и правда, семьдесят девять… — он почесал затылок. — Но внешне я хоть и старый, а в душе еще молодой орел, на гармошке могу. Тпрууу! Приехали.

— Подожди нас здесь, орел, — Вера спрыгнула с повозки, подала руку Анне, и они обе вошли во двор к бабке Агафье. Дом у нее был низкий, вросший в землю, но ухоженный. На веревках сушились пучки трав, от которых шел пряный, горьковатый аромат. От нее как раз выходила заплаканная девушка, утирая лицо платком.

Не обращая на нее внимания, две молодые женщины подошли к тяжелой дубовой двери, постучались, а потом приоткрыли ее.

— Баба Агафья, можно к вам? — крикнула Вера, заглядывая в сумрак сеней.

— А чего же нельзя, заходите, девочки. Чай с чабрецом будете? — голос у старухи был низкий, с хрипотцой, но звучал приветливо.

— С удовольствием, — ответила Анна, оглядевшись. В доме стоял густой аромат трав и душистых луговых цветов, а еще пахло свежей выпечкой. Ее голодный желудок тут же сжался и заурчал на весь дом.

— Садитесь, девки, поешьте с дороги, — бабка Агафья засуетилась у печи, ловко управляясь с ухватом, и усадила гостей за стол, покрытый домотканой скатертью.

— Неудобно как-то. Вы, наверное, кого-то ждете, а мы объедать будем, — Анна замялась на пороге, разглядывая старуху. Лицо у той было испещрено глубокими морщинами, словно кора старого дуба, но глаза — светлые, голубые, смотрели молодо и пронзительно.

— Я одна живу, нет у меня никого. А пироги для гостей напекла, люди несут и несут — кто муку, кто простоквашу, не пропадать же добру. Чувствовала, что сегодня гости будут.

Анна откусила пирожок с капустой и яйцом и запила ароматным чаем из чабреца и кипрея. Вера тоже в сторонке не осталась, уплетала так, что за ушами трещало. Допив чай, Вера достала гостинцы и выложила на стол:

— Говорят, на мне сглаз какой или порча. Не могу замуж выйти. Подруги все при муже, деток растят, а я в двадцать три года все одна-одинешенька. Семью хочу, настоящую, с самоваром и детским смехом…

— Время, видать, твое не пришло, — бабка Агафья внимательно посмотрела Вере прямо в зрачки, и та вдруг поежилась. — Потерпи, и все будет. Только подождать надо. Только не делай того, чего задумала. Ох, недоброе это, ни к чему хорошему не приведет. Жди, счастье само тебя найдет.

— А доколе ждать-то? До седин? — Вера рассердилась и стукнула чашкой. — Вы бы заговор какой мне подсказали, молитву какую.

— Заговор для тебя один — ждать. И коли послушаешь меня, счастье придет на порог, а коли нет, так сама выпутывайся, а ко мне не ходи — не приму я тебя, порог не переступишь.

Не понимала Анна, о чем говорила бабка Агафья. Она перевела взгляд на недовольную Веру и, повернувшись к хозяйке дома, тихо попросила:

— Нет ли травки какой, чтобы ребеночка зачать? Не получается у нас с мужем.

— Есть, как не быть, погодь, сейчас принесу.

Она вручила Анне холщовый мешочек со сбором трав, наказала, как правильно их заваривать: на убывающей луне, с особым наговором. А когда они стали уходить, она вдруг крепко придержала Анну за локоть сухими, но сильными пальцами.

— Ты иди, милая, — кивнула она Вере, — а мне подружке твоей пару слов сказать надо.

Едва Вера отошла, как бабка Агафья притянула Анну к себе и прошептала прямо в ухо, обдавая теплом и запахом полыни: — Чего бы ни случилось, что бы ни произошло, будь смиренной. Все прими, не ропщи на судьбу, какой бы горькой она ни казалась. А коли покажется, что невмоготу, приходи ко мне. Девка ты хорошая, добрая, помочь тебе в моих силах. Только помни — смирение, смирение и еще раз смирение… И деток ты родишь. Трое их у тебя будет, от двух беременностей.

Когда они прыгнули в повозку, дед Игнат усмехнулся в седые усы.

— Ну что, Верка, кто твой жених? Чего надутая такая, меня, что ли, напророчила бабка?

— Язык, что помело, дед Игнат. Ерунда все это, зря только к ней зашла. Ничего толком не сказала…

— Зато я не зря сходила, — улыбнулась Анна, прижимая мешочек к груди. — Травки она дала мне для того, чтобы ребеночка родить.

— Хм… Ну посмотрим, посмотрим… — дед Игнат стегнул лошадь.

Анна приехала домой и, достав сухие листья и корешки из мешочка, заварила их в глиняном горшочке. Баба Агафья сказала, что пить отвар нужно утром на заре и вечером на закате. Выпив горьковатый отвар вечером, она искупалась в бане, надела чистую свежую сорочку, распустила волосы и села на кровати, расчесывая их гребнем. Тимофея все не было… Так и не дождавшись его, она уснула, свернувшись калачиком. Она не знала, во сколько вернулся муж, утром она обнаружила его спящим на лавке у стены, не раздевшись.

— Где ты был? — спросила она недовольно, слегка потормошив его за плечо.

— Прости, Аннушка. С мужиками вчера засиделся, лишнего выпил. Сколько времени уже? Голова трещит.

— На работу пора.

— Ты иди, мне все равно попозже, я еще посплю. Бригадир я или нет?

— Тима, вот ты говоришь, деток у нас нет… А откуда им взяться, коли ты то поздно домой приходишь, то пьяный в стельку…

— А что, будет толк, коли я с тобой каждую ночь спать буду?

— Будет, Тимоша, будет. Мне бабка Агафья из Тальников сбор трав дала, говорит, поможет.

— Ну-ну. И ты в это веришь? В бабкины сказки?

— А что еще мне остается? — с горечью спросила она.

В течение полугода Анна каждый месяц, исправно, как по часам, ездила за новым сбором к знахарке, но надежда таяла с каждым днем. Она уже почти не верила, что травы работают, но зато заметила странное: от этого отвара она чувствовала небывалый прилив сил, кожа перестала высыпать, и женские дни проходили безболезненно и легко. Ради этого только можно было продолжать его пить.

Прошло полгода. Вернувшись в очередной раз из Тальников, Анна не обнаружила мужа дома, хотя у него сегодня был выходной. Странно. Она прошла на поле, где он иногда пропадал, но и там его не было. Только ветер гулял по жнивью.

— Марфа, не знаешь, где мой муж? — обратилась она к односельчанке, что гнала гусей.

— Так выходной у него вроде. Дома должен быть.

— Я знаю, где он, — другая односельчанка, Катерина, подошла к ней сзади, держа в руках коромысло. Лицо у нее было странное, не то сочувственное, не то злорадное. — К подружке твоей, Верке, пошел. Она позвала его крыльцо починить, а то покосилось. Анна, не мое это дело, но ты бы пригляделась. Что-то зачастил твой Тимофей к ней. Каждую неделю у ней то забор валится, то крыша течет.

— Что ты такое говоришь? — Анна рассердилась, кровь бросилась в лицо. — На что ты намекаешь?

— Я ни на что не намекаю. Прямо говорю, без обиняков. Я же соседка твоей Верки, и глаза с ушами у меня есть. Не слепая и не глухая. Ты уж прости.

— Да тьфу на тебя, — Анна сплюнула в пыль и быстрым шагом пошла к дому Веры.

Во дворе не было никого, только ветер раскачивал неприбитую ставню. Она не стала стучаться, потому что привыкла к подруге входить без стука. Вошла в сени, потянула дверь в горницу и увиденная картина не оставила сомнения: ее подруга была любовницей Тимофея. Они сидели на смятой постели, и Верка, увидев ее, взвизгнула, прикрываясь одеялом.

— Вот, значит, как вы крыльцо чините, — тихо, почти спокойно произнесла Анна, облокотившись о дверной косяк, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. — Ах ты ж змея подколодная! Как давно у вас эти ремонтные работы длятся?

— Аня, прости, — Вера подскочила, путаясь в простыне. — Я не хотела… Оно само как-то… Я думала, ты еще не скоро вернешься.

— Ну а ты чего молчишь, муж мой любимый? — Анна перевела взгляд на Тимофея, который сидел, не поднимая глаз.

— А что мне тебе сказать? Оправдываться глупо, ты сама все видела. Нюра, давай не будем устраивать скандал на все село.

— И что ты тогда предлагаешь? А? Что мне дальше делать? Забыть обо всем, будто ничего и не было? Даже если ты порвешь с ней, я все равно буду помнить об этом до самой смерти.

— Со мной порвать не получится, — вдруг тихо, но с вызовом произнесла Вера, кладя руку на живот. — Беременная я. Три месяца уже. Вот так-то.

Эти слова ударили Анну сильнее, чем удар кнута. — Ну что же, Тимоша, поздравляю, — она криво усмехнулась. — Сбылась твоя мечта. Дождался наследника. — Она выскочила из дома, споткнувшись о порог, и бросилась бежать куда глаза глядят, чтобы не видели они ее слабости и ее слез.

Тимофей пришел домой только поздним вечером. Анна сидела за столом, уставившись в одну точку. В доме было темно, она не стала зажигать лампу.

— Аня, прости, — он сел напротив и тяжело вздохнул. — Ты хорошая, добрая, ласковая и хозяйственная. Но мне ребенок нужен, понимаешь? Наследник. Кровь моя. А ты мне дать его не сможешь. Мне мужики уже в спину смеются.

— Понимаю, как не понять, — она говорила ровно, без эмоций.

— Тогда отпусти меня, — он произнес это, глядя на свои руки. — Отпусти, давай разведемся, и я женюсь на Верке. Пусть мой ребенок в браке родится, а не байстрюком зовется.

— Тогда сам плати за развод, — она поднялась. — И убирайся отсюда. Уходи к своей Верке.

— Но это мой дом! — усмехнулся он, обведя взглядом стены.

— Хорошо, тогда уйду я.

Анна пошла и собрала свои нехитрые вещи в старый сидор. Идти ей было некуда. До вечера она просидела у обрыва над рекой Серебрянкой, глядя в темную воду, и лила слезы. А как стало смеркаться, ушла в старую землянку, которая еще с сорок второго года сохранилась на краю оврага. Там, в холоде и сырости, она и провела ночь. На следующее утро она пошла к председателю Пантелеймону Кузьмичу и оформила отпуск за свой счет на шесть дней, а затем отправилась к бабке Агафье в Тальники.

— Приехала, значит, — бабка Агафья не удивилась, будто ждала ее на крыльце. — Проходи. Я как чувствовала, что ты сегодня придешь.

— Да уж… Уезжая в прошлый раз, я даже не думала, что так скоро вернусь. Бабушка Агафья, пустите к себе на постой на пару дней, я как найду себе жилье, так уйду сразу.

— Да что ты, милая, какой разговор. Заходи. Живи сколько хочешь, хоть мои старческие одинокие вечера скрасишь. Вдвоем-то веселее.

Вскоре, разливая вкусный чай из чабреца и кипрея, бабка Агафья спросила:

— А чего же у тебя жилья нет? А родители что же, не оставили? Ты ведь отсюда родом?

— Немцы, уходя, сожгли наш дом дотла. Родителей уже тогда в живых не было — расстреляли за связь с партизанами. Брат с женой живет на окраине Заозёрья, да там у них шестеро по лавкам мал мала меньше, некуда мне идти.

— Оставайся тут, живи сколько хочешь, вместе мы справимся. Про смирение помнишь?

— Помню. Но дается оно мне тяжело.

— А ты терпи, девка, терпи… — старуха погладила ее по голове, как маленькую. — Судьба она как вода — и камни точит.

Их развели через три месяца. Анна не стала при разводе говорить мужу, что забеременела как раз в те последние ночи их супружеской жизни, перед самым разрывом. Она до конца не верила, что так и есть, списывая тошноту на нервы, но местный фельдшер, осмотрев ее, подтвердил все ее догадки. Внутри нее теплилась новая жизнь. Она испытывала дикое искушение сказать обо всем Тимофею и остановить процесс развода, но не стала этого делать. Зачем? Ну, останется он с ней ради ребенка, а потом что? Будет разрываться между двумя семьями, между двумя детьми? Первенца ему Вера родит через пару месяцев… Анна не хотела, чтобы ее муж жил на две семьи, а сохранять брак ради ребенка не желала, ведь любви мужа в этом браке нет и в помине. Пусть будет счастлив, хоть и с другой. К тому времени она окончательно переехала в Тальники.

— Ты правильно все сделала, — бабка Агафья, у которой теперь навсегда поселилась Анна, утешала ее, перебирая сухие корешки. — Без Тимофея счастье тебе будет, а с ним беда… Он всех затягивает будто в болото… Энергетика у него гнилая, темная.

— Председателем его ставят в Заозёрье, — горько усмехнулась Анна. — Верка на всех свысока теперь смотрит. Тоже мне, председательница.

— Пущай смотрит, а ты не обращай внимания. Дочка родится, ей и займись.

— Дочка? — Анна улыбнулась впервые за долгое время, и лицо ее осветилось внутренним светом.

— Дочка, дочка. Я такое сразу вижу. Будет у тебя помощница.

Когда Анна была на шестом месяце, Вера родила сына Захара. Тимофей на руках носил ее, называл первенцем, устроил пир на все село. О том, что его бывшая жена тоже носит его дитя, он не знал. Анна больше не появлялась в родном Заозёрье, а когда кто-то из односельчан приезжал, тихо уходила в другую комнату и сидела там, пока чужие шаги не стихали.

— Анюта, помру я скоро, — как-то заявила бабка Агафья, глядя в окно на заснеженный сад.

Глиняная чашка выскользнула из рук Анны и разбилась. — Ну что вы такое говорите? Вы еще довольно крепкая, подвижная, шустрая. Вон как с ухватом управляетесь.

— Как есть, так и говорю. Но я успею научить тебя тому, что сама знаю. Ты несколько месяцев со мной собирала травы по лесам и лугам, в тетрадях записаны рецепты сборов. Будешь вместо меня людям помогать. Это твой крест.

— Я не смогу… — прошептала Анна.

— Ты сможешь, еще как сможешь. Только всегда следи за тем, чтобы вот этот сбор, — она достала из шкатулки заветный мешочек и показала пожелтевший листок из тетради. — Чтобы он всегда был у тебя. Наш директор сельской школы, Алексей Николаевич, каждые три месяца за ним наведывается. Да ты видела его, красивый такой мужчина, статный, но несчастный.

— А что с ним? — сердце Анны почему-то сжалось.

— Девочка у него есть. Он моими травами здоровье в ее почках поддерживает. Два месяца она пьет, месяц отдыхает. Так и живут.

— Сколько же девочке лет?

— Уже пять.

— Вы его несчастным назвали потому, что дочь болеет? — спросила у нее Анна, почему-то затаив дыхание.

— Нет, не потому. Через пару лет дочку полное выздоровление ждет. Жены у него нет, при родах скончалась, вот он один ребенка и тянет на себе. Похоронил любимую и живет, как в тумане.

— Жалко мужика, — вздохнула Анна. — Тяжело одному.

Бабка Агафья и правда предвидела свое будущее. За две недели до родов Анны, она слегла и больше не вставала. Однажды ночью, когда выла вьюга, она позвала ее слабым голосом:

— Аня, Аня, посиди со мной. Чую, отходит мое время.

Анна села на край кровати. Та скрипнула, и в ночной тишине это прозвучало устрашающе.

— Руку дай мне, — сжав Аннину руку в своей сухой и горячей ладони, она медленно, с трудом произносила слова: — Помогай людям, не держи ни на кого зла. Будь смиренной к своей судьбе. Вот-вот счастье будет тебя ждать, оно уже стоит на пороге. Но не бросай дела, которым я тебя обучила, а потом и дочке это передай. Своих деток у меня не было, ты мне как внучка стала. Роднее тебя никого нет.

— Бабушка… — слезы покатились по щекам Анны.

— Не перебивай. В шкафу одежда, в ней меня похоронишь. Меня к мужу на погост снеси, подле него лежать хочу, там и место для меня оставлено. В шкатулке серьги и брошь, с царских времен сохранились, носи их, подарок тебе от меня за то, что скрасила мои последние деньки.

Анна заплакала и прижалась лбом к ее руке. А Агафья испустила последний вдох так тихо, будто свеча погасла.

Всем селом провожали Агафью в последний путь. Люди только доброе о ней говорили и помогали беременной «наследнице» с похоронами и поминками.

А потом начались роды. Они прошли на удивление легко, благодаря заговору и травкам, что Анна пила. Дочь свою она назвала Агафьей, в честь той, которая помогла ей в трудный жизненный период.

Шли дни, Анна занималась дочкой. Люди, наслышанные, что бабка жиличку свою обучила, тянулись к ней за сборами трав, она ими делилась, а те в ответ несли гостинцы для нее и для новорожденной. Председатель сельсовета взял Анну на работу — вести учет и документацию. Односельчане ее родного Заозёрья тоже приезжали, но она не пускала их на порог, чтобы не донесли Тимофею, что дочка у нее имеется. Благо таких гостей было раз-два и обчелся.

Прошло два месяца. Однажды она увидела, как во двор, утопая в грязи по колено, входит тот самый симпатичный мужчина лет тридцати пяти, директор школы Алексей Николаевич. Он постучал в окно, и она вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.

— Здравствуйте. Вы Анна?

— Да. Вы, должно быть, Алексей Николаевич, директор?

— Верно. Скажите, бабка Агафья не оставляла для меня сбор трав? Я слышал, она ушла…

— Оставляла. Проходите, не стойте на ветру.

Когда она отдала ему мешочек с травами, он поблагодарил и печально произнес:

— Как же теперь я буду? Бабки Агафьи нет, а моя дочь жива только благодаря ей. Без этого сбора у нее сразу боли начинаются.

— Она меня всему научила, не переживайте. Рецепт вашего сбора у меня от зубов отскакивает. Сама собирала и сушила.

— Правда? — он впервые за долгое время улыбнулся. — А я уж огорчился, думал, придется искать другую травницу, за тридевять земель ехать.

— Все будет хорошо. Я и заговоры на лечение наизусть выучила. Бабушка Агафья говорила, что ваша дочь через пару лет придет к полному исцелению. Верьте, все будет хорошо.

— Вот теперь я спокоен. — Он вдруг замолчал, глядя на нее с каким-то новым выражением.

Выйдя из дома, Алексей Николаевич осмотрел покосившийся забор и старый засохший карагач.

— Я в выходной день приду, забор поправлю и вон тот карагач спилю, высох уже весь, того и гляди на крышу рухнет.

— Да что вы, не нужно, — замахала руками Анна. — Сами справимся.

— Не отказывайтесь, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Я наслышан, что вы одна живете с ребенком. Помощь мужчины нужна. Не стоит скромничать.

Он улыбнулся, и эта простая, открытая улыбка вдруг заставила затрепетать ее сердце так, как оно не трепетало уже много лет. Весь вечер Алексей Николаевич не шел у нее из головы.

Он зачастил к ней. То одно починит, то другое, то просто зайдет на чай. А Анна была только рада, когда этот статный, немногословный, но надежный директор школы наведывался к ней. Он и с дочкой Машей ее познакомил, и девочки, несмотря на разницу в возрасте, тут же подружились, играли в куклы. В доме снова звучал детский смех.

Однажды, когда ее дочке Агафье исполнился годик, в село въехало несколько черных машин. Люди в форме приехали проверять документацию и отчеты, проводить полную ревизию.

— Что такое? — удивилась Анна, протягивая ревизору папку с ведомостями. — На прошлой неделе к нам приезжали с проверками.

— Тот ревизор, что ездил по району, арестован, — сухо ответил человек в штатском. — В Красногвардейском, это соседний район, был обнаружен факт крупной кражи. Местный председатель хорошо поживился за государственный счет, а ваш ревизор Антон Ефимович закрывал глаза за определенную мзду.

— Но наш Михаил Семенович честный человек, он ни копейки лишнего не возьмет, ни колоска, — побледнев, сказала Анна.

— Все вы так говорите, — отрезал ревизор.

Весь день сельсовет стоял на ушах, проверялись амбары, хозяйственные строения, опрашивались люди. Но проверяющие ничего не могли найти. И тут один из них, самый глазастый, подошел к Анне, которая нервно перебирала бумаги.

— Что же вы, Анна Александровна, так напуганы? Неужто есть что-то, что мы не нашли? Сами скажете, или в город поедем для обстоятельного разговора?

— Не нужно никуда ехать… Просто… — она замялась. — Председатель в Красногвардейском, которого арестовали, — это мой муж. Бывший.

— Вот и хорошо, что бывший. — Ревизор посмотрел на нее с интересом. — А то сейчас вместо его нынешней супруги в лагеря бы отправились. По этапу.

— В каком смысле? — внутри у нее все похолодело.

— Его супруга, Вера, тоже арестована. Была бухгалтером, помогала мужу. Воровали вместе.

Едва они уехали, Анна, не помня себя, побежала к дому Алексея.

— Можно попросить вас о помощи? — задыхаясь, спросила она.

— Что случилось? На тебе лица нет.

— Мне нужно в Красногвардейский. Не спрашивайте зачем. Сможете отвезти? Нужно сейчас, срочно.

— Хорошо, — пожал он плечами. — Только давай сейчас, а то темнеть уж скоро будет.

Они ехали в молчании, и в голове Анны крутились слова бабки Агафьи: «Он всех затягивает, будто в болото…». Неужели она предвидела, что случится? Анна вздрогнула, представив себя на месте Веры, и сердце ее сжалось от ледяного страха. От какой беды судьба ее уберегла! Но ведь у Тимофея и Веры есть сын! Где сейчас маленький Захар?

Остановившись у дома родителей Тимофея, она прошла во двор. Алексей последовал за ней, не слушая возражений, молча, но решительно.

— Игнат Платонович, здравствуйте, — поприветствовала она бывшего свекра, который сидел на лавке, опустив голову.

— Здравствуй, Анюта. Ты уже слышала?

— Слышала. Как же так? Неужели это правда?

— Как бы горько ни было осознавать, но это так. Не знаю, что с ним будет. Скорее всего, признают врагом народа, а так как своровал он немало, то могут к стенке приставить, — старик враз постарел на двадцать лет и превратился в дряхлого старика, он прикрыл глаза ладонью и тихо заплакал.

— А Вера?..

— Она же с ним работала, была его правой рукой. Известно, что и ей не отвертеться. Говорил я ему, предупреждал. Да разве же он слушал меня? Гордыня обуяла.

— Что теперь с маленьким Захаром будет?

— У нас останется. Григорий с женой помогут, старшенький мой… Но из села придется уехать всем. Люди так косо смотрят, что хоть из дома не выходи. Ну а ты как живешь, Аннушка?

— Я хорошо… Игнат Платонович, вы держитесь. Если нужна будет моя помощь, я в Тальниках, там каждый меня знает.

— Да уж наслышаны мы о тебе. И ребеночек у тебя есть, вроде? Дочка?

— Есть, — тихо ответила Анна.

— Кто же отец? — прищурившись, посмотрел на нее Игнат Платонович.

— Я сама его мало знаю, — пожала Анна плечами и покраснела. У нее всегда кровь к щекам приливала, когда она врала.

— Странно слышать это от тебя. Не ожидал… — старик покачал головой, но в его взгляде промелькнуло какое-то понимание. — Ладно, Аннушка, ступай с Богом. Ты добрая душа, но не переживай за нас, мы справимся. А дочке твоей лучше, когда отец подальше… Спокойнее…

Поцеловав в щеку бывшего свекра на прощание, Анна и Алексей уехали домой. В повозке воцарилось долгое молчание.

— Ты им так и не сказала, что у них есть еще одна внучка? — тихо спросил Алексей.

— Нет. И мне показалось, что он и так все понял, но будет молчать. Дочь записана на меня, а Тимофея скорее всего признают врагом народа, так что сам подумай, стоит ли разглашать новость о том, что у него есть дочь?

— Ты права. Но… Аня, ребенку все равно отец нужен, — не отрываясь от дороги, произнес Алексей и бросил на нее быстрый взгляд.

— Нужен, не спорю. Но не такой, как Тимофей.

— А я? — он сглотнул. — Я подойду на роль отца для твоей дочери?

— Только если я подойду на роль матери твоей дочери, — тихо, но твердо ответила Анна, впервые посмотрев ему прямо в глаза без смущения.

Они рассмеялись в голос. Смех разнесся над вечерними полями, отпуская все старые обиды и тревоги. В тот вечер Анна засыпала с улыбкой на губах, впервые за долгое время чувствуя себя в полной безопасности. А на следующий день по селу пронеслась весть: Анна-травница вышла замуж за сельского директора школы. Свадьбу сыграли скромную, но радостную.

Проснувшись утром после первой брачной ночи, Анна чувствовала себя по-настоящему счастливой. Лучи солнца заливали горницу, муж тихо посапывал рядом, а в соседней комнате возились девчонки. Вот, значит, о каком счастье на пороге говорила бабка Агафья… А Вере, выходит, следует сказать спасибо — судьбу ее она забрала, сама того не ведая.

ЭПИЛОГ

Тимофею дали «вышку». Веру на пятнадцать лет отправили в лагеря. Игнат Платонович со всей своей семьей покинул родное Заозёрье, прихватив маленького внука Захара. Вскоре Григорий усыновил племянника, чтобы тот не носил клеймо «сына врага народа».

А у Алексея и Анны через пять лет родился общий сын, которого назвали Павлом. Больше детей у них не было. Анна знала, что и не будет, ведь бабка Агафья сказала, что у нее будет двое родов, трое детей. Тогда она думала, что родит близнецов, но теперь поняла: двоих детей она родила сама — это Агафья и младший сын Павел. А третий ребенок — дочь Алексея, Мария, которая, к слову, вскоре излечилась и расцвела. Анна приняла и полюбила ее, как свою родную.

Анна продолжила помогать людям, передав потом секреты своей дочери Агафье. Дом их стал полной чашей, а над дверью всегда висел пучок зверобоя — оберег от всех бед, посаженный еще руками старой знахарки. И каждый вечер, садясь пить чай с чабрецом и кипреем, Анна смотрела на свою семью и тихо благодарила судьбу за тот урок смирения, который когда-то казался ей непосильной мукой.