Она родила её в блокадном Ленинграде, под вой сирен, и в последний раз поцеловала крошечную ступню с тёмной меткой. А наутро отдала чужой женщине, чтобы спасти. Спустя 20 лет умирающая мать прошепчет старшей дочери страшную тайну: -Найди её. У неё родинка… Я помню
Мария медленно открыла глаза. Рваное, хриплое дыхание вырывалось из груди с огромным трудом. Тело больше не слушалось, оно превратилось в тяжелый, чужой сосуд, который болезнь методично разрушала изнутри. Сознание тонуло в липкой серой пелене, и сквозь эту пелену, как старая кинолента, поплыли картинки прошлого. Вот она, совсем девчонка, бежит по залитому солнцем школьному двору. Вот её первые, еще неуклюжие буханки хлеба, которые она с гордостью доставала из печи на заводе. Свадьба. Алексей в новенькой форме курсанта, пахнущий кожей и одеколоном. Его глаза, полные надежды. Рождение Аннушки — щемящее счастье. А потом небо обрушилось на землю. Грохот, вой сирен, потеря родителей, заживо погребенных под развалинами родного дома. И та, другая, маленькая, которую она отдала, чтобы спасти… Нет, об этом сейчас нельзя. Боль от этих воспоминаний сильнее физической.
Глава 1. Холод декабря 1941-го
Ленинград. Декабрь 1941 года. Город задыхался в ледяных объятиях блокады. В коммунальной квартире на Васильевском острове, в комнате с выбитыми, забитыми фанерой окнами, Мария, сжавшись в комок, прижимала к себе трехлетнюю Анну. Вторая рука машинально лежала на большом животе. Каждый разрыв снаряда отдавался не только в ушах, но и в самой глубине существа, острой вибрацией страха за тех, кто был с ней рядом.
Печка-«буржуйка», в которую давно пошли все стулья и часть книжного шкафа, едва тлела, давая призрачное тепло. Мария знала, что эвакуация для неё невозможна — она работала на хлебозаводе, была «бронебойщицей», винтиком в страшной машине выживания города. Она должна была печь хлеб для других, даже если её собственные дети были на грани голодной смерти.
Наконец, артобстрел стих. Тишина, повисшая после канонады, казалась ватной, неестественной. В этой тишине раздался стук в дверь. Не требовательный, а скорее, робкий. Мария, с трудом разжав онемевшие руки, отстранила спящую Анну и подошла к двери.
На пороге стояла Клавдия. В своем видавшем виды, но чистом драповом пальто, с аккуратно уложенными волосами, которые выбивались из-под шерстяного платка. В этом аду она умудрялась выглядеть почти элегантно.
– Чего тебе? — голос Марии сел от постоянного недоедания и холода.
– Не хлопай дверью, Маша, — Клавдия шагнула через порог, не дожидаясь приглашения. — Почтальона видела. Письма от Алексея нет?
– Нет, — Мария смотрела на неё с ледяной ненавистью. Эта женщина, медсестра из военного госпиталя, умудрилась вскружить голову её мужу. Мария застала их однажды, когда пришла к нему на аэродром с пирожками. Достаточно было одного взгляда, которым они обменялись, чтобы всё понять.
– Может, похоронка? — Клавдия игнорировала враждебность, её глаза лихорадочно блестели.
– Не дождёшься? — Мария шагнула к ней, готовая вытолкать вон, но вдруг резкая, невыносимая боль скрутила низ живота. Она охнула, схватилась за стену. Ноги подкосились.
– Что с тобой? — Клавдия метнулась к ней, поддержав под локоть. Её руки, вопреки ожиданию, были сильными и уверенными. — Рожаешь, что ли?
– Врача… — выдохнула Мария. — Соседка… Семен Борисович…
– Я мигом! — Клавдия выскочила в темный коридор, и Мария осталась одна, скользя по стене на пол, сжимая зубы, чтобы не закричать и не разбудить Анну.
Через полчаса в комнате, при свете коптилки, сутулый, изможденный пожилой врач Семен Борисович Гольдман принимал роды. Клавдия, сбросив пальто, кипятила в кружке воду на буржуйке, рвала чистую простыню на пеленки. Она работала молча, сосредоточенно, и в какой-то момент Марии, корчившейся от боли, показалось, что это просто сон, что нет ни войны, ни предательства, а есть только роды и две женщины, делающие общее дело.
– Ну, с Богом, Машенька, тужься! — скомандовал Семен Борисович.
Последним усилием Мария вытолкнула из себя новую жизнь. Тишину разорвал тонкий, похожий на писк комара, крик.
– Девочка, — устало улыбнулся врач. — Крохотная, но живая.
Мария, обессиленная, смотрела, как Клавдия заворачивает малышку в тряпицу, и по её щекам текли слезы. Слезы благодарности и отчаяния. Как она выкормит её? Как сбережёт?
Семен Борисович ушел, пообещав завтра зайти. Клавдия задержалась. Она сидела на табурете, глядя на огонек коптилки.
– Спасибо, — тихо сказала Мария. — Не ждала от тебя.
– Я не зверь, — Клавдия подняла на неё глаза. — И я пришла не просто так.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
– У меня к тебе дело, Маша. Я завтра уезжаю. С отцом. Эвакуация. И я хочу забрать ребенка.
Мария замерла. Ей показалось, что она ослышалась.
– Что ты сказала?
– Ты всё слышала. Я не могу иметь детей. Врачи сказали ещё в молодости, после одной… истории. А у Алексея должен быть ребенок. Когда он вернется, он должен знать, что его ждут. Я буду ждать его с дочерью.
– Ты с ума сошла! Это моя дочь! Моя кровиночка!
– А ты подумай своей головой! — Клавдия подалась вперед, её голос зазвучал жестко. — Посмотри вокруг! Город вымирает. Ты сама еле стоишь на ногах. Эту кроху ты не выкормишь — молока нет, хлеба по двести грамм. Она умрет через месяц, если не раньше. А Аня? Она тоже скоро начнет опухать от голода. Я предлагаю тебе жизнь для них обеих!
– Убирайся! — закричала Мария, прижимая к себе сверток с дочерью. — Ты мужа у меня украла, теперь дочь хочешь?!
– Я не крала! — Клавдия встала. — То, что было между мной и Алексеем — это наша совесть. А сейчас речь о жизни и смерти. Мой отец — Иннокентий Павлович. У него связи, он организует нам выезд по «Дороге жизни» уже завтра. У него в Череповце и квартира, и продовольственная карточка на иждивенца. Ребенок будет сыт, обут, будет жить в тепле. А ты… ты останешься с Аней. И у вас появится шанс.
– Зачем тебе это? Ведь ты её ненавидеть будешь, как мою кровь!
– Я буду её любить, как ту, которую мне Бог не дал. Как частичку Леши. Я всё обдумала. Метрики сделаем новые, будто я родила в эвакуации. Никто ничего не узнает.
– Уходи… — прошептала Мария, чувствуя, как силы покидают её.
– Я приду рано утром. У тебя есть ночь подумать, — Клавдия накинула пальто и вышла.
Мария не спала всю ночь. Она смотрела на спящую Анну. У той начался жар, щеки горели нездоровым румянцем. Мария напоила её последними каплями микстуры и долго сидела рядом, гладя по голове. Потом перевела взгляд на крошечное личико новорожденной. Та мирно посапывала, смешно морщила носик. «Прости меня, доченька. Прости…»
Утром, когда за окнами забрезжил серый, беспросветный рассвет, у подъезда остановилась полуторка. Клавдия поднялась по лестнице. Дверь была не заперта.
– Решила? — спросила она, глядя на опухшие от слез глаза Марии.
– Увези её. И… береги. Имя ей… я хотела Еленой назвать.
– Хорошо. Пусть будет Елена, — Клавдия кивнула. — Собирайся. Тебе с Аней на пристань. Вот пропуск.
Мария в последний раз прижала дочь к груди, прощаясь. Она расстегнула крохотную распашонку и поцеловала маленькую ступню, где ниже колена было темное родимое пятнышко.
– Я найду тебя по этой метке, — шепнула она беззвучно. — Что бы ни случилось, я тебя найду.
Она передала сверток Клавдии. Та приняла его бережно, как величайшую драгоценность. Через час Мария с Анной на руках уже тряслась в кузове грузовика по льду Ладоги. Вокруг рвались снаряды, под лед уходили машины, но Мария, прижимая к себе старшую дочь, смотрела невидящим взглядом вдаль. Часть её души навсегда осталась в холодной ленинградской комнате.
Глава 2. Череповец, 1945-й
Война кончилась. Мария, работавшая всё это время санитаркой в эвакогоспитале в Вологде, получила, наконец, весточку: Алексей Воронцов жив, демобилизован, проживает в Череповце с женой и дочерью. Сердце её бешено заколотилось. Она взяла отгулы и, оставив подросшую Аню на соседку, поехала.
Дом, где жил Алексей, оказался добротным деревянным особнячком. Дверь открыла Клавдия. Она выглядела старше, спокойнее, в домашнем платье, с легкой проседью в волосах.
– Здравствуй, Клава, — голос Марии дрожал. — Я за дочерью.
Клавдия плотно притворила за собой дверь и вышла на крыльцо. Её лицо окаменело.
– Нет здесь твоей дочери. Моя дочь, Лена. В метрике я мать, Алексей — отец.
– Не смей! Я её под сердцем выносила, я её в этом аду родила! Верни!
– Замолчи! — прошипела Клавдия. — Хочешь, чтобы Леша узнал? Думаешь, он тебя простит? Что ты ребенка бросила? Или лагерей захотела? Отец мой, Иннокентий Павлович, хоть и на пенсии, но словечко замолвить ещё может. Напишет, куда надо, что ты дезертирку какую-то прикрывала, спекулировала хлебом… Долго искать причину не будем. А Аня у тебя одна останется? Подумай!
Мария рухнула на колени прямо в снег.
– Умоляю тебя… Отдай… Я молчать буду, клянусь! Я уеду, и никогда…
– Встань! — Клавдия грубо дернула её за плечо. — Не позорься. Лена — моя. И не смей больше появляться. Ради неё же не смей. Она меня мамой считает. Хочешь ей жизнь сломать?
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял высокий, осунувшийся мужчина в гимнастерке. Алексей. В его глазах мелькнуло узнавание, боль и усталость.
– Маша? — голос его сел.
Мария вскочила, отряхиваясь. Посмотрела на него. На человека, которого любила, который предал её, и ради которого она только что совершила самый страшный выбор в своей жизни.
– Я ошиблась адресом, — сказала она глухо и, развернувшись, пошла прочь, оставляя за спиной на снегу свои следы и свою младшую дочь.
Алексей шагнул было за ней, но Клавдия властно взяла его под руку.
– Леша, не надо. Это бывшая твоя. Видать, прощения просить пришла. Или денег. Не надо её жалеть. Пойдём, Леночка проснулась.
Глава 3. Второй шанс и прощание
Мария вернулась в Вологду. В 1946 году она вышла замуж за хирурга, с которым работала в госпитале — тихого, интеллигентного мужчину по имени Борис. Он любил Аню как родную. Они пытались завести общих детей, но Бог не дал. В 1952 году Бориса убили хулиганы, возвращаясь с ночной смены. Мария снова осталась одна.
Теперь вся её жизнь сосредоточилась на Анне. Она вырастила её, выучила, отдала всю себя без остатка. Анна вышла замуж за инженера Игоря, и Мария уговорила молодых жить с ней. Она так боялась одиночества в пустой квартире.
1961 год. Мария умирала. Рак пожирал её быстро и безжалостно. Когда силы совсем оставили её, она позвала Аню.
– Дочка, — прошептала она пересохшими губами. — Я должна тебе кое-что сказать. Прости меня… но ты должна знать.
И она рассказала всё. Про Ленинград, про роды, про Клавдию, про ту ужасную сделку. Анна слушала, бледнея, сжимая руки матери.
– Мама, как ты смогла? Как ты это пережила?
– Ради тебя, доченька. Ради тебя. Я поклялась найти её. Назвали её Еленой, фамилия отца Воронцов. А её приемная мать — Клавдия, дочь того самого Волкова. Найди её, Аня. Найди сестру. Передай ей вот это. — Мария дрожащей рукой протянула дочери старинные золотые серьги с небольшими аметистами, единственную драгоценность, доставшуюся от Бориса. — Скажи, что мама её любила и никогда не забывала. У неё родинка… на левой ноге, ниже колена. Я помню…
Через три дня Марии не стало.
Глава 4. Поиск
Прошел год. Анна, следуя завету матери, начала поиски. Они с Игорем сделали запросы. Выяснили, что Алексей Воронцов погиб в 1959 году при испытании нового самолета. Иннокентий Павлович Волков умер от инсульта ещё раньше. Клавдия с дочерью переехала в Москву.
В справочном бюро им дали адрес: Москва, Сокол.
Июнь 1962 года выдался солнечным и теплым. Анна и Игорь стояли у дверей квартиры в кирпичной сталинке. Сердце Анны колотилось где-то у горла.
Дверь открыла девушка. Худенькая, с пышными русыми волосами, в простом ситцевом халатике. Анна машинально опустила глаза. На левой ноге девушки, чуть ниже колена, отчетливо виднелось небольшое темное пятно.
– Вам кого? — спросила девушка с легким недоумением.
– Вас… Вас — Елена Алексеевна Воронцова? — выдохнула Анна.
– Да, я Лена. А вы кто?
– Я Анна. Я… твоя сестра.
Лена отшатнулась, будто от удара.
– Что за чушь? Моя мама — Клавдия Степановна Воронцова. Убирайтесь, или я милицию вызову!
– Подожди, прошу тебя! — Игорь шагнул вперед. — Выслушай нас. Мы не бандиты, вот наши документы.
Он протянул паспорта. Лена, нахмурившись, изучила их. Потом, неохотно, впустила Анну в прихожую, Игорю велев ждать на лестнице.
В маленькой, чисто прибранной комнате Анна рассказала всё. Рассказ был долгим и мучительным. Лена слушала молча, её лицо становилось всё бледнее.
– Это ложь, — сказала она, когда Анна закончила. — Вот мои документы, вот свидетельство о рождении. Я родилась в Череповце в декабре 1941 года. Моя мама… она не могла быть бесплодной. Она моя мама!
– Лена, посмотри на меня, — Анна взяла её за руку. — У нас один отец. Посмотри на эту родинку. Мама сказала, что поцеловала её, когда отдавала тебя Клавдии. Посмотри на серьги. Это мамины. Она просила передать их тебе.
Анна положила на стол серьги с аметистами. Лена смотрела на них, как завороженная. Внутри у неё всё кипело. Разум отказывался принимать эту правду.
– Это ничего не доказывает, — глухо сказала она. — Родинок много, серьги могли украсть… Или ты просто аферистка, узнала, что мы с мамой квартиру в Москве получили? Думаешь, я такая дура? Забери свои побрякушки и уходи!
– Лена, пожалуйста…
– Уходи! — закричала Лена, вскакивая. — И не смей больше приходить! Нет у меня никакой сестры!
Анна медленно поднялась. Глаза её были полны слез. Она положила серьги на край комода и вышла.
Глава 5. Правда, которая жгла
Лена захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Она смотрела на серьги, оставленные на комоде. «Бред, — думала она. — Мама меня любит, она всегда меня любила».
Но слова Анны засели занозой. Воспоминания детства всплывали в памяти: как мама иногда смотрела на неё с какой-то странной, щемящей нежностью, граничащей с мольбой. Как однажды, когда Лена спросила, почему у неё нет бабушки и дедушки, мама резко оборвала разговор. Как при разговорах о войне мама всегда замолкала и уходила в другую комнату.
Несколько дней Лена ходила сама не своя. Клавдия замечала это, но молчала, списывая на девичьи переживания. Наконец, Лена решилась. Она села напротив матери за вечерним чаем и, глядя ей прямо в глаза, спросила:
– Мама, кто моя настоящая мать?
Клавдия побледнела так, что даже губы её стали белыми. Чашка дрогнула в её руке, расплескивая чай на скатерть.
– Что за глупости, Лена? Я твоя мать.
– Нет. Ко мне приходила женщина. Анна. Она сказала, что она моя сестра. Что я родилась в блокадном Ленинграде. И что ты… что ты меня удочерила.
Повисла страшная, гнетущая тишина. Клавдия сидела неподвижно, как каменное изваяние. Потом медленно подняла на Лену глаза. В них стояли слезы.
– Я всегда знала, что этот день настанет, — прошептала она. — Всегда боялась его.
И она рассказала всё. Без утайки. Про свою молодость, про бесплодие, про любовь к Алексею, про отчаяние. Про ту страшную ночь в Ленинграде и про сделку, которую она предложила умирающей от голода и холода женщине. Про то, как она потом, всю войну, тряслась над Леной, как над писаной торбой, боясь, что та заболеет или умрет. Как она любила её, как свою, но в этой любви всегда был привкус вины.
– Прости меня, доченька, — Клавдия разрыдалась, закрыв лицо руками. — Прости, если сможешь. Я эгоистка, я тебя украла. Но я не смогла иначе. Я хотела семью, я хотела ребёнка от Алёши… Я всю жизнь молю Бога, чтобы Мария меня простила. Я знаю, что попаду в ад за это.
Лена сидела, оглушенная. Она смотрела на плачущую женщину, которую считала матерью двадцать лет, и чувствовала, как мир рушится на куски. Но вместе с разрушением приходило странное, щемящее чувство жалости. Эта женщина, такая сильная и властная, сейчас была абсолютно беспомощна.
– А моя… настоящая мама? — тихо спросила Лена. — Мария? Она жива?
– Нет, — всхлипнула Клавдия. — Анна сказала, что она умерла в прошлом году от рака. Она всю жизнь тебя искала мысленно. Она передала тебе… серьги?
– Да, — Лена встала, подошла к комоду и взяла серьги. Они показались ей невероятно теплыми, будто хранящими тепло рук той, другой женщины.
Глава 6. Встреча
Прошёл месяц. Лена позвонила Анне по адресу, который остался на конверте с паспортом, который она успела заметить. Голос в трубке дрогнул, когда Анна услышала: «Это Лена… я хочу приехать».
Они сидели на кухне в вологодской квартире Анны. Игорь, понимая деликатность момента, ушел в магазин. На столе остывал пирог с яблоками.
– Прости меня за тот раз, — Лена теребила край скатерти. — Я просто испугалась.
– Я понимаю, — Анна улыбнулась. — Это страшно — узнать, что твоя жизнь — не совсем твоя.
– Мама… Клавдия, — Лена запнулась. — Она всё рассказала. Она очень виновата. Я не знаю, как к этому относиться. Но она моя мама. Которая меня растила, ночами не спала, когда я болела, водила в школу, радовалась моим пятеркам. Я не могу её просто вычеркнуть.
– И не надо, — Анна накрыла её руку своей. — Мама… наша мама, Мария, не держала на неё зла. Она сказала, что если бы не Клавдия, мы все могли погибнуть. Она её простила. И я её простила.
– А отец? Он знал?
– Думаю, догадывался. Но он любил тебя. И его выбор был — молчать.
Лена помолчала, потом достала из ушей серьги с аметистами.
– Я их ношу, — сказала она. — Каждый день. Чувствую, что она рядом.
– Пойдём, — Анна встала. — Я отведу тебя к ней.
Они пришли на городское кладбище. Простой деревянный крест, табличка с именем: «Мария Ивановна Королева». Лена опустилась на колени перед могилой. Она не знала эту женщину, не помнила её запаха, не слышала её голоса. Но комок стоял в горле, а слёзы сами текли по щекам.
– Здравствуй, мама, — прошептала она. — Я пришла.
—
Лена уехала в Москву на следующий день. Они с Анной обменялись адресами, телефонами. Началась долгая переписка, полная открыток к праздникам и редких, но таких тёплых встреч.
Клавдия так и не смогла перебороть в себе страх до конца. Когда Лена вернулась из Вологды, она долго смотрела на неё, потом тихо спросила:
– Ты теперь уйдёшь к ним?
Лена подошла и обняла её. Крепко-крепко.
– Нет, мама. У меня теперь две мамы. Ты, которая меня вырастила. И она, которая подарила мне жизнь. И я буду любить вас обеих.
Клавдия разрыдалась у неё на плече, впервые за многие годы выплакивая не только вину, но и облегчение.
Анна и Игорь каждое лето приезжали в Москву. Они гуляли по парку Сокольники, ели мороженое, смеялись. Иногда к ним присоединялась и Клавдия. Сначала держалась скованно, но потом, видя искренность Анны, оттаяла. Они никогда не говорили о прошлом. Смысла не было. Прошлое нельзя было изменить. Будущее же, в котором у Анны и Лены появилась возможность узнать друг друга, стать опорой друг для друга, было гораздо важнее.
Судьба, жестокая и несправедливая, подарила им эту встречу. Встречу, которая стала возможной благодаря любви и прощению. И маленькие серьги с аметистами, пережившие войну, блокаду и годы разлуки, теперь переходили по наследству от одной сестры к другой, напоминая о том, что настоящая связь сильнее любых обстоятельств.
