Соседка принесла страшную весть: муж разбился на трассе, и в машине с ним была другая. Анна бежала к обрыву, чтобы проклинать, а нашла — хрупкую жизнь на ладони и шанс обрести дочь, о которой всегда молила Бога
Анна полола гряды в огороде. Земля после вчерашнего ливня, щедрого и внезапного, как крестьянская слеза, дышала паром. Казалось, только вчера она, кряхтя и отирая пот с виска, выполола проклятую лебеду, а сегодня — глядь! — снова она тут как тут, цепляется корнями за жирный чернозем, тянет к солнцу свои сочные, наглые листья. Ну и ладно, — подумала Аня, поправляя выбившуюся из-под косынки русую прядь, — хрюшкам витамины.
Она нагребла целую охапку пахучей, мокрой травы и, прижимая её к груди, пошла к летнику. В полумраке сарая, в пахнущей сеном и молоком прохладе, возлежала громадная Бородавочница. Свинья была величественна в своей лени, её маленькие, заплывшие глазки с белесыми ресницами были прикрыты огромными, словно лопухи, ушами. Рядом, толкая друг друга влажными пятачками, суетился десяток полосатых поросят. Одни, наевшись, отваливались от материнского соска и тут же засыпали прямо в соломе, другие, повизгивая, занимали их место, ритмично подергивая хвостиками-спиральками.
— Ешьте, ешьте, родимые, — приговаривала Анна, бросая траву в корыто. — Вам силушку копить, зиму зимовать.
— Анна! Анна Петровна! Ой, батюшки светы! Анна! — крик ворвался в размеренную тишину летника, разрывая её в клочья.
В калитку, сбивая на ходу мокрые ветки смородины, влетела соседка Зинаида. Платок её съехал на сторону, выцветшая кофта была расстегнута, а глаза, маленькие и цепкие, метались по двору, словно ища подтверждение собственной страшной вести.
— Зин, господь с тобой, что случилось-то? — Анна выпрямилась, чувствуя, как холодеет под ложечкой.
— Там… Николай твой… Ой, не могу… — Зинаида схватилась за грудь, изображая сердечный приступ, хотя пульс у неё, известной сельской сплетницы, всегда частил только от любопытства.
— Да говори ты толком, окаянная! — Анна шагнула к ней, готовая трясти, если понадобится.
На крыльцо выскочил Павлуша. Младший сын, семнадцатилетний паренек с пушком на верхней губе и серьёзными материнскими глазами. Старшие, Григорий и Илья, давно жили своими домами, гремели хозяйством, баловали родителей внуками. А этот — последыш. Десятый класс закончил на четыре и пять, осенью в город, в техникум поступать.
— Мам, чего шум? — Павел спрыгнул с крыльца, на ходу застегивая рубаху.
— Коля… батя твой… с обрыва… в дерево… — выдохнула Зинаида, наслаждаясь произведенным эффектом.
Зинаида была первым информационным каналом села. Она знала всё и про всех, часто приукрашивая и додумывая, отчего её в деревне недолюбливали, но терпели — себе дороже не знать.
— Брешешь, Зинка! — Анна побелела. — Коля на работе, поля объезжает, на «газике» нашем. Чего городишь?
— Ну так я про то и говорю! — обрадовалась понятливости Зинаида. — На объезде и… того.
— Паша! — Анна метнулась к сыну, вцепилась в его руку. — Беги, сынок! Беги, ради бога!
— Мам, стой! — Павел уже был у велосипеда, стоящего у калитки. — Мам, я мигом! Ты дома сиди, слышишь?
Но где там! Разве удержится русская баба, когда сердце половинкой своей разрывается? Анна, забыв про возраст и про больную поясницу, побежала по скользкой после дождя дороге. Зинаида семенила следом, цепко ухватив Аню за локоть, видно было, что у неё есть ещё запасная новость, та, что поглавнее.
— Чего молчишь-то? — выдохнула Анна на бегу, останавливаясь. — Говори уже, Зина, не томи. И так сердце из груди вон прыгает.
— Ань… Он там… Николай-то… не один был, — зашептала Зинаида, оглядываясь по сторонам, словно кусты могли выдать её тайну.
— Как не один? С кем? С агрономом? С участковым?
— Не… Ань… Он с этой… с новой учительницей, что в интернате работает. С Еленой.
Анна остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену. В глазах потемнело, земля качнулась под ногами. Она схватилась за сердце, потом, не помня себя, рванула дальше, и слёзы, горькие, злые, соленые, потекли по щекам, смешиваясь с дождевой водой, оставшейся на листьях придорожных лопухов.
Значит, правду тогда люди шептались? Значит, не помутнение было у Коли пять лет назад, а чистая правда? Ведь валялся в ногах, когда она узнала про ту, прошлую, что в город потом уехала. Божился, что наваждение, бес попутал, что нет ничего и не было. Она простила. Ради детей, ради него самого, ради того, чтобы не разбивать семью. А он? Или всё это время где-то там, втайне, новая пассия объявилась? Учительница эта, Елена, тихая, неприметная, с год как в их селе появилась, в старом интернатском доме комнату снимает. Говорят, одна, с девчонкой маленькой.
Вспомнилось Анне, как год назад на линейке Первого сентября видела она эту Елену. Стояла та в сторонке, тоненькая, бледная, в строгом синем платье, держала за руку конопатую девчушку. А Коля, будь он неладен, проходил мимо и, говорят, даже приостановился, слово какое-то обронил. Анна тогда не придала значения, мало ли дел в селе, всех не упомнишь. А оно вон как обернулось…
Бежала Анна и видела перед собой только одно: его лицо. И все слова, которые она хотела ему сказать — проклятия, обвинения, вопросы, — все они застряли в горле колючим комком, когда она добежала до места.
У старой разлапистой березы, что росла на самом краю обрыва, сидел Николай. Он сидел на корточках, положив тяжелые, натруженные руки на колени и свесив голову так низко, что, казалось, она сейчас упадёт на грудь. Чуть поодаль, на траве, неестественно вывернув руку, лежала молодая женщина. Кто-то уже накрыл её каким-то пыльным брезентом, видно, мужики из проезжавшей мимо бригады.
Анна подошла к мужу. Земля под ногами была истоптана, валялись осколки фары и помятое крыло их служебного «газика», который косо торчал из кювета.
— Живой? — выдохнула она еле слышно.
Николай медленно, словно через великую силу, кивнул.
— Целый? Не сломал ничего?
Он отрицательно мотнул головой, потом сипло, простуженно, прошептал что-то неразборчивое.
— Чего ты? — Анна наклонилась ближе, чувствуя горький запах пота и бензина от его одежды.
— Я… я убил её… — голос его сорвался в хрип. — Елену… я… убил…
Анна шагнула мимо него, присела на корточки возле лежащей женщины, откинула край брезента. Лицо учительницы было белым, как мел, на лбу запеклась кровь, смешанная с землей. Анна приложила дрожащие пальцы к её тонкой, холодной шее. И вдруг ей почудилось, или на самом деле под пальцами что-то дрогнуло, слабо, едва уловимо. А потом из приоткрытых губ женщины вырвался тихий, жалобный стон.
— Очумели вы, что ли?! — закричала Анна, обернувшись к мужикам, столпившимся поодаль. — Ироды, она же живая! Живая она! Паша! — увидела она сына, который, бросив велосипед, стоял, бледный, рядом. — Беги, сынок, к тёте Клаве! Скажи, чтобы сумку свою хватала и духом сюда! Скажи, «скорая» не доедет, на лошади, может, быстрее! Бегом!
— Пить… — чуть слышно прошептала женщина.
— Потерпи, милая, потерпи, — Анна опустилась на колени прямо в грязь, взяла тонкую, безвольную руку Елены в свои ладони, грубые, в мозолях, пахнущие землей и свиным кормом. — Потерпи, родная. Нельзя тебе пить, внутри, может, всё повреждено. Я губы, губы тебе смочу, а ты терпи, слышишь? — она сняла с себя косынку, намочила её в луже и осторожно провела по сухим, потрескавшимся губам женщины.
Прибежала фельдшерица Клавдия Степановна, запыхавшаяся, с походным саквояжем. Ловко, по-военному, она разрезала на Елене одежду, сделала укол, перетянула жгутом руку. А следом, вздымая копытами грязь, примчался верхом Игнат Бубенцов, местный тракторист, которого Паша успел кликнуть. Погрузили женщину, бережно, как хрупкую драгоценность, в телегу, устланную сеном. С ней села Клавдия, Игнат хлестнул лошадь, и телега, подпрыгивая на ухабах, скрылась за поворотом, уносясь в сторону райцентра.
— Тормозная тяга лопнула, Николай Михалыч, — подошел к нему пожилой механик дядя Гриша, вытирая руки промасленной ветошью. — Чудо, что вы живы оба остались. В овраг бы кувыркнулись — костей бы не собрали. Как ещё на дереве-то остановились?
Николай сидел всё там же, не в силах пошевелиться. Клавдия, прежде чем уехать, быстрым движением всадила ему в плечо какой-то успокоительный укол. Подошел председатель, Петр Кузьмич, грузный, серьезный мужчина.
— Всё, Николай, всё, — положил он тяжелую руку ему на плечо. — Живы все, слава богу. Садитесь, Анна Петровна, — обратился он к женщине, — помогите мужу. Поехали, я вас до дому довезу. Отдохнуть надо. Потом разберемся.
Был суд. Следствие долго выясняло обстоятельства. Николая не посадили, учли техническую неисправность машины, но штраф выписали немалый. И еще один приговор, негласный, вынесла ему жена. С того самого дня Анна перестала с ним разговаривать. Не скандалила, не кричала, а просто замкнулась. По хозяйству — делала, на вопросы односложно отвечала, а в глаза не смотрела, проходила мимо, словно сквозь пустое место.
Месяц прошел, второй. Николай осунулся, почернел лицом, ходил сам не свой.
Как-то вечером, застав жену в летней кухне, где она перебирала картошку, он решился.
— Аня… поговорить надо, — голос его был хриплым от долгого молчания.
— Говори, — не оборачиваясь, ответила она.
— Елену… ну, учительницу… из больницы выписывают.
— Поздравляю, — в голосе её не дрогнула ни одна жилка.
— Кого? — не понял он.
— Тебя и Елену твою.
— Аня! — Николай шагнул к ней, но она отодвинулась, как от прокаженного. — Аня, я понимаю, ты мне не веришь. Имеешь полное право. Но я скажу. Выслушай.
Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, которые мучили его всё это время.
— Между мной и ей никогда ничего не было. И быть не могло. Было дело, пять лет назад, с той, городской, грешен, каюсь. Но ты меня простила, и я слово дал — зарок дал перед Богом и перед собой. Держал его крепко. А тогда, в тот день, еду я с дальнего поля, гляжу — на развилке, прямо среди поля, женщина стоит, голосует. Останавливаюсь — а это она, Елена. Говорит, в город ездила, в отдел образования, возвращалась на попутке, а дальше водитель свернул, и она тут одна осталась, пешком до села топать боялась. А я вспомнил, что дядя Гриша как раз вечером к сестре в их сторону собирался. Ну и предложил: давай, говорю, подвезу до гаража, а там механик наш тебя до дома довезет. Посадил в кабину, поехали. А на спуске, сам не пойму как, руль перестал слушаться, понесло нас… Остальное ты знаешь. Вот и вся моя правда, Аня. Хочешь — верь, хочешь — нет.
Анна молчала, продолжая перебирать картофелины, но пальцы её заметно дрожали.
— Зачем ты мне это говоришь? — наконец вымолвила она глухо. — Думаешь, разжалобишь?
— Нет. Я не затем. Я спросить хотел. Деньги, что Пашке на свадьбу и на дом копим… можно я немного возьму?
— Всё забирай, — резко ответила Анна, с силой отодвигая ящик с картошкой. — Мне чужого не надо.
— Все не надо, Аня. Малость. Елену выписывают, а она… она не ходячая теперь. Позвоночник поврежден. Врачи говорят, долгий уход нужен, может, и навсегда. А у неё дочка, Катерина, десять лет, девочка одна совсем. Родни у неё нет, она детдомовская. Хочу сиделку ей на первое время нанять, пока сама оклемается. Кто за ней бесплатно ходить будет?
— Бери, — отрезала Анна. — Мне-то что. Твои деньги.
Разговор этот слышал Павел, сидевший в сенях и чинивший удочку. Вечером он подошел к матери, мялся у двери, потом все же решился.
— Мам, ты только не серчай… — начал он. — А как там Елена Дмитриевна? Она у нас в школе историю ведет, я к ней на кружок ходил. Хорошая она, добрая. И дочка её, Катя… она с ней в школу приходила, маленькая такая, смешная. Как они там? — Павел смотрел в пол, теребя в руках кепку.
Анна вздохнула, помолчала.
— У отца спроси, — ответила сухо. — Он теперь за них в ответе.
— Мам, — Павел поднял на неё глаза, и в них было столько взрослой, мужской серьёзности, что Анна опешила. — Мам, вы же нас сами учили: будьте людьми, помогайте слабым, не проходите мимо чужой беды. А сами чего? Ты папку тогда простила за его грех, а сейчас чего нос воротишь? Не он ведь её калекой сделал, а случай. А ты словно мстишь ей за то, что она рядом оказалась. Разве это по-людски?
— Что?! — Анна вспыхнула, вскочила с лавки. — Ты… ты как с матерью разговариваешь? Меня учить вздумал? Щенок!
Но ночью она не спала. Ворочалась с боку на бок, глядела в темный потолок, и слова Пашкины жгли её, как крапивой. Вставала, пила воду, смотрела на спящего на другой половине мужа, на его понурую спину. А утром, никому ничего не сказав, отпросилась у председателя и уехала на попутке в город.
Больничная палата была светлая, чистая, пахло лекарствами. Елена лежала у окна, бледная, прозрачная, как свечка. Увидев Анну, она вздрогнула, испуганно вжалась в подушку.
— Здравствуйте, Анна Петровна… — прошептала она, первой нарушив тишину.
— Здравствуй, Елена, — просто и по-домашнему ответила Анна, присаживаясь на табурет. — Не бойся ты меня, дуру старую. Не за тем пришла.
Они говорили долго. Сначала настороженно, отрывисто, потом всё горячее, слезливей. Анна слушала про детдом, про неудачный брак, про то, как Елена одна, с маленькой дочкой на руках, приехала в их село, мечтая о тихой жизни и работе по душе. А Елена слушала про тяжелую бабью долю Анны, про троих сыновей, про несостоявшуюся мечту о дочке. И плакали они вместе, и шепотом спорили о чем-то, и держали друг друга за руки, словно век были знакомы.
Через неделю к воротам дома Нечаевых подкатил председательский «уазик». Из него, бережно поддерживаемые Павлом и Николаем, вышли двое: Елена, бледная, но улыбающаяся, опираясь на костыли, и маленькая конопатая девчушка с двумя тощими косичками, испуганно озирающаяся по сторонам.
— Сюда, Катюша, сюда, не бойся, — Анна сама вышла на крыльцо, распахнула объятия. — Заходите, гости дорогие. Вот сюда, в горницу, тут светло и тепло. Тащите, мужики, сундуки, сами разберёмся.
Деревня гудела, как растревоженный улей. Зинаида сбилась с ног, разнося новости одна другой невероятнее. Никто не мог взять в толк, зачем Анна Петровна привезла в свой дом женщину, из-за которой её муж чуть не угробился, да ещё и с ребёнком.
— Совесть замучила, — судачили бабы у колодца. — Чует кошка, чье мясо съела. Не ровен час, её Колька-то с этой училкой и раньше якшался.
— А может, деньги за уход государство платит немалые? — сомневались мужики. — Нечаевы мужики хозяйственные, за бесплатно хомут на себя не наденут.
— Девчонка-то, Катька эта, вылитая Нечаева! — шептались самые прозорливые. — Глаза Колькины, серые. Ох, не зря она к ним прибилась, ой не зря…
Но никто не знал правды. Никто не видел, как по ночам Анна сидела у постели Елены, поправляла подушки, поила травяным отваром. Никто не слышал, как по утрам она учила Катю заплетать косы, которые у той никак не хотели слушаться. Никто не видел, как Николай, возвращаясь с работы, привозил для Елены букетик полевых цветов и ставил их в банку на её столик, а она благодарила его тихим, виноватым взглядом.
А в доме Нечаевых поселилась новая жизнь. Катя пошла в ту же школу, где учился Павел, и он, ставший вдруг серьёзным и заботливым, носил её портфель и провожал до самого дома. Елена понемногу вставала, училась ходить, опираясь сначала на костыли, потом на палочку, а потом и вовсе начала осторожно выходить во двор, садиться на лавочку в палисаднике, где цветут Аннины георгины.
— Смотри, Еленушка, — говорила Анна, подавая ей чашку парного молока. — Силушка-то потихоньку возвращается. Всё наживное, главное — кости целы. А душу мы выходим.
— Как я вас отблагодарю, Анна Петровна? — Елена смахивала слезу. — Словами не передать…
— А ты не благодари, — отмахивалась та. — Ты живи. Вон, Катьку расти. Ишь, привязалась ко мне, постреленок, всё по хозяйству помогает. Словно дочка. А у меня, кроме пацанов, никого и не было. Всё Господа просила, девчоночку мне пошли, да видно, не услышал. А теперь, гляди, и послал, да не одной, а с тобой вместе.
К весне Елена уже ходила почти без палочки. А летом она с Катей переехала в отремонтированный домик, который Николай с Павлом привели в порядок за свой счет. И переехали они не в пустоту. Каждый день Анна приходила к ним, то с пирожками, то с банкой варенья, то просто посидеть, поговорить.
А дружба между двумя женщинами, та самая, на которую не повлияли ни сплетни, ни подозрения, ни горькое прошлое, крепла день ото дня.
— Я ведь с мачехой росла, — как-то призналась Анна Елене за вечерним чаем. — Строгая была, но справедливая, царство ей небесное. Своих не нарожала, а нас, троих сирот, подняла. Сестер у меня не было, со снохами не сложилось — у сыновей жены хорошие, но свои матери у них есть. А тут ты… И Катя твоя… сердцем прикипела. Прости меня, Елена, если сможешь, за мысли мои дурные, за злобу, что я на тебя в душе держала.
— Что ты, Аня, — Елена обняла её. — Ты мне жизнь спасла. И не только тогда, у обрыва. Ты меня от отчаяния спасла, от одиночества. Ты мне матерью стала, хоть мы и не родня.
Коля с Еленой никогда не обсуждали тот страшный день. Словно дали друг другу молчаливый обет забыть. Он помогал ей по хозяйству, она — проверяла у Павла уроки по истории. И всё было чисто, ровно, без зазрения совести.
Года через два Елена встретила хорошего человека, приезжего инженера из города. Они поженились, и он, полюбив и Елену, и Катю, переехал жить в их село. А дружба с Анной и Николаем у них осталась на всю жизнь.
Катюшка, как и обещала когда-то по-детски, выросла, окончила школу и вышла замуж за Павла. И кто бы мог подумать, что тогда, в страшный день у обрыва, судьба сплела нити их жизней так крепко, что не разорвать. Родили они двух дочек — голубоглазых, конопатых, которых бабушки Аня и Лена пестовали, не могли нарадоваться. А потом и сын у них родился — для деда Коли, для продолжения рода Нечаевых.
— Всё, что было, то травой поросло, — любила повторять Анна Петровна, сидя на лавочке в палисаднике и наблюдая, как две её внучки и внук возятся в палой листве. И никто уже не помнил, к чему она это говорила. Да и не надо было помнить.
— А знаешь, Лена, — сказала как-то Анна, провожая подругу до калитки. — Всякое в жизни бывает. Иногда помощь приходит оттуда, откуда совсем не ждешь. От той, кого считаешь врагом, или от того, кого боишься. А ты просто открой сердце. И оно подскажет.
Елена молча кивнула, глядя на яблоню, усыпанную розовыми цветами, которую они вместе посадили в её саду в первую весну. Жизнь продолжалась, чистая и светлая, как эти лепестки на утренней заре.
