1941 год. Моя сестра ушла на фронт, оставив мне своего ребёнка и своего мужа. Я справилась с обоими. Но война готовила нам свой, последний подарок
Тишина в избе была густой и звонкой, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в печи да мягким стуком ножа о разделочную доску. За окном медленно кружились в холодном танце первые жёлтые листья, предвещая долгую и суровую зиму. Сестры, Антонина и Людмила, готовили незатейливый обед, каждая погружённая в свой отдельный мир тихих дум и тягостных предчувствий.
Антонина, старшая, чьи двадцать лет уже отяготились внезапной взрослостью и ответственностью за весь дом, украдкой посматривала на младшую. Людмила вертела в тонких пальцах давно очищенную луковицу, а взгляд её, прозрачно-голубой и обычно такой живой, теперь был устремлён куда-то внутрь себя, за ту грань, где обитали страх и надежда одновременно.
– Очнись, – нарушила молчание Антонина, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. – Луковицу до дыр протрёшь своим взглядом. Чего ты на неё так уставилась?
Людмила вздрогнула, словно вернувшись из далёкого путешествия, и поспешно отложила овощ.
– Я вот думаю, жив он? Никакого слуха, ни одной весточки. Тишина.
– Так он, поди, под Москвой или ещё где, – ответила Антонина, с усилием ворочая тяжёлое тесто. – А писем не шлёт, значит, некогда. Воюет ведь, не на гулянье отправился.
– Я знаю, где он! – вспыхнула Людмила, и в глазах её мелькнул давний, непогасший огонёк. – Но я должна ему весточку дать. О себе… о том, что ребёнок у нас будет. К матушке его ходила, так та чуть ли не метлой погнала. Знаешь же, как Аграфена Семёновна ко мне относится. Кричит теперь, что нагуляла я дитя от первого встречного. Хоть бы сам строчку написал, а то ведь и мамке своей не пишет.
– Не в мирное время живём, с почтой перебои могут быть, – устало повторила Антонина, но сама уже не верила в эти успокаивающие слова.
Людмила положила ладонь на едва заметный ещё изгиб под просторной кофтой и тихо вздохнула, а этот вздох был похож на стон. Антонина отвернулась, сгребая в жестяную миску луковые очистки, чтобы потом скормить их козе.
– Тоня, а если он… того… Не выживет? – вырвалось у младшей сестры шёпотом, полным такого ужаса, что Антонине стало холодно.
– Типун тебе на язык, – резко оборвала она, но сразу же смягчилась, видя, как побледнела Людмила. – Придёт твой Арсений. Придёт, и поженитесь вы, хотя раньше надо было думать, а не миловаться до свадьбы по тёмным углам. А теперь матушка его тебя на порог не пускает.
– И всё же, что со мной будет, если он не вернётся?
– А что будет? – Антонина внимательно, по-матерински посмотрела на сестру. – Родишь, воспитаем ребёнка сообща. Эх, горе ты моё луковое. Справимся как-нибудь. Не первые, не последние.
Роды прихватили в самую стужу, в середине февраля, когда мороз сковал стёкла причудливыми ледяными садами. Людмила застонала, скорчившись на лежанке, и её крик, тонкий и беззащитный, пронзил ночную тишину.
– Тоня! Ой, мамочки, Тоня!
Антонина вскочила как ошпаренная. Руки тряслись предательской дрожью, но разум, закалённый месяцами тревоги и труда, оставался холоден и ясен. Она вспомнила наказ старой повитухи Дарьи Федосеевны: «Главное, когда время придёт – воду кипяти, да тряпки чистые чтобы были, да не суетись, роды не любят поспешность».
– Лежи, я сейчас, – приказала она сестре твёрдым голосом, а сама ринулась в сени, чтобы набрать воды и растопить печь. Из старинного маминого сундука она достала заготовленные чистые тряпки, бережно отложенные ещё с осени. Пока вода грелась, Антонина, накинув на плечи первый попавшийся платок, побежала через сугробы к дому Дарьи Федосеевны.
Когда наконец раздался первый, яростный и живой крик младенца, у Антонины от внезапно отступившего напряжения подкосились ноги. Она прислонилась к дверному косяку, переводя дух, и слушала, как это кричащее чудо наполняет избу смыслом.
– Ну, вот… – выдохнула старая повитуха, отирая пот со лба Людмилы. – Вот и справилась ты, девонька. Сынок у тебя, богатырь. Чай, Арсений обрадуется. Бабке скажешь?
– Нет им дела до него, – слабо прошептала Людмила, и слёзы покатились по её вискам. – Говорят, нагуляла невесть от кого, а на их сына повесить ярмо хочу. Тонечка, давай Степаном его назовём, – обратилась она к сестре, в глазах которой стояли ответные слёзы, – как батьку нашего, в память о нём. Хороший батька у нас был.
И вроде бы всё наладилось – младенец креп день ото дня, мамкино молоко ел с жадностью, да только по весне, коварной и обманчивой, случилась беда. Людмила, ослабленная родами и тревогой, простудилась, и у неё поднялся такой жар, что молоко перегорело в одну ночь.
Антонина, бедная, за голову хваталась. Степанок пищал в зыбке, требуя еды, в своей кровати сестра металась в жару, и казалось, ещё немного – и мир рухнет. Пришлось идти к соседке, у которой была коза-кормилица.
– Марфа, выручи, – умоляла Антонина, сжимая в руках пустой глиняный горшок. – Помрёт ведь мальчонка с голоду, не могу я смотреть.
Марфа, женщина жалостливая, хоть у самой двое маленьких было, вошла в положение. Она давала немного драгоценного козьего молока, которое Антонина разводила кипячёной водой и, капля за каплей, поила племянника.
Людмила понемногу окрепла, сама за сыном присматривала, да только порой Антонине казалось, что младшая сестра не здесь, не с ними, а где-то далеко мыслями своими, будто часть души её осталась в том страшном феврале или улетела вслед за неотправленными письмами.
Однажды, уже в начале лета 1942 года, Людмила пришла домой с собрания в сельсовете, и Антонина, взглянув на неё, увидела в глазах давно забытый огонёк, тревожный и решительный.
– Ну, чего там говорили?
– Говорили о том, что Родине помощь наша нужна. Отчаянно нужна.
– Нужна, кто же спорит, – вздохнула Антонина, вытирая руки об фартук. – Да вот только лошади наши воевать пошли, и урожай на нужды уходит. Чем же мы помочь можем?
– Руками и своими силами, – твёрдо сказала Людмила. – Меня записали. На курсы медсестёр.
Антонина так и замерла с жестяным бидончиком в руках. Потом медленно, будто движение давалось невероятным усилием, поставила его на стол и посмотрела на сестру как на помешанную.
– Какие курсы, Люда? Ты с ума спятила? У тебя ребёнок грудной! Ему дни считаны! Уж если кому и идти, так мне, бездетной.
– Тонечка, – Людмила подошла вплотную и взяла её натруженные руки в свои, холодные и тонкие. – Давай смотреть правде в глаза. Ты крови боишься, помнишь, как с петухом было? Ну как ты будешь перевязки делать, раны зашивать? Ты вся такая… красивая, нежная, домашняя. Не для тебя это. А Степанок… У него есть ты. Только тебе, родная, я могу доверить своего сына и не переживать за его жизнь. Ты сильнее.
– Да он же младенчик, Люда! – не выдержала Антонина, и голос её задрожал. – Мать ему нужна, слышишь? Мать, а не тётка!
– Какой от меня сейчас прок? – в голосе Людмилы прозвучала горькая правота. – Молока нет, козьим его кормим. С этим и ты справишься, ты ему как вторая мать. А там я нужнее, слышишь? Уже поздно что-то менять, меня записали. И может быть, Тоня, я Арсения там найду. Узнаю, жив ли…
Антонина отступила к печке, обхватила себя за плечи, будто внезапно продуло холодом. Тяжёлый, невидимый камень лёг на душу.
– И как ты найдёшь его? Страна большая, линия фронта – и та не стоит на месте.
– Я верю, что судьба нас сведёт. Верю. Тонечка, пожалуйста, не сердись на меня, не отговаривай. Лучше помолись за меня… за то, чтобы я к сыну вернулась.
Антонина всхлипнула, и слёзы, копившиеся все эти месяцы, хлынули потоком. Она обняла сестру, и так они стояли, прижавшись друг к другу, две осиротевшие берёзки на ветру, плача над своим разбитым девичеством и над неведомым будущим.
Через два дня на рассвете Антонина провожала сестру до околицы. Потом вернулась в непривычно тихую избу, подошла к колыбели, подняла на руки тёплый, сонный комочек и прошептала, прижимая его к щеке:
– Ну, вот и остались мы с тобой, Степанок, вдвоём против целого мира.
Тишина после ухода звонкой и порывистой Людмилы казалась густой и осязаемой. Антонина осталась с малышом, с бесконечными хлопотами и с тихой, ежедневной молитвой о сестре, вложенной в каждое движение, в каждый взгляд на запад.
Жизнь в одиночку с грудным ребёнком оказалась каторгой, растянутой во времени. Антонина вставала ещё затемно, и пока она управлялась по двору, доилa козу, подметала, Степанок уже просыпался, требуя внимания и пищи.
Потом, покормив его и спеленав, она клала малыша в старую, плетённую ещё бабкой корзину, подстелив мягкую подстилку из старого ватного одеяла, и тащила с собой на ферму. Там доярки, такие же уставшие, но не очерствевшие женщины, по очереди приглядывали не только за Степанком, но и за другими ребятишками, которых дома не с кем было оставить.
Мальчик рос, шли месяцы, наступила осень с её пронизывающими дождями, потом зима, долгая и безжалостная. Антонина помимо работы теперь была занята бесконечной подготовкой к холодам: носила хворост из леса, сушила на печи последние грибы и ягоды, чинила одежду при тусклом свете лучины.
Руки её ныли от постоянной сырости и холода, спина гудела, как натянутая струна, по ночам ныли непослушные пальцы. Но хуже физической усталости была тишина в избе по вечерам. Накормит Степана, сама что-нибудь перехватит, а потом сядет на лавку у окна и сидит, перечитывая затертые до дыр письма от Людмилы или вяжет нескончаемый чулок.
Сестра писала, что жива, здорова, служит в санитарной роте. Что тяжело невыносимо, но они держатся. Писала всегда с новых адресов: то из прифронтового города, то из разбитой деревеньки, то с полустанка. Каждое письмо, каждую открытку Антонина аккуратно складывала в жестяную коробку из-под монпансье, хранившуюся на верхней полке горницы. Туда же легли мамин нательный крестик, потёртая фотография родителей и несколько детских локонов. Получился маленький семейный ковчег, хранящий память о том, что было до войны. В особо тоскливые вечера она открывала коробку, перебирала листки и смотрела в темноту за окном, представляя сестру среди таких же темнот и разрывов.
Летом 1943-го, в разгар сенокоса, когда Антонина возвращалась с поля с ноющей спиной и прилипшими к вискам прядями волос, её окликнул у калитки почтальон Михеич, старик с лицом, изрезанным морщинами, как карта.
– Антонинушка, письмецо тебе! От Людмилушки.
– Спасибо, Михеич. Заходи, кваску налью, отдохнёшь.
– А чего бы не зайти? – вздохнул старик, снимая потрёпанную сумку. – Посидим, порадуемся хорошей весточке. А то сегодня… сегодня две похоронки Никитичне доставил. И на сына, и на мужа разом. Удар бабу хватил, теперь в доме одно горе да слёзы. Так что твоё письмо – как луч света.
Налив квасу в глиняную кружку, Антонина села на завалинку рядом со стариком и дрожащими руками развернула листок.
«Тоня, родная моя! Пишу и реву, слёзы катятся сами, не остановить.
Я сейчас в госпитале, направили на месяц, и на днях к нам новую партию раненых привезли. Я перевязки делаю, уже и не смотрю на лица, привыкла. И вдруг слышу за спиной голос. Знакомый. У меня аж сердце в пятки ушло. Оборачиваюсь – Арсений! Живой! Ранен в плечо, не сильно. Узнал меня сразу, хоть я в косынке, хоть спиной к нему. Узнал, родненький! Два дня он тут был, и я ему всё рассказала про сына, про тебя. Плакал, Тоня. Мужчина, а слёзы ручьём. Говорит, что у него теперь двойной долг – и Родину отстоять, и к сыну вернуться. И письма он мне писал, оказывается. Через матушку свою просил передать, а та, карга злобная, написала ему, что я другого нашла, городского с броней от службы. Вот и считал он меня предательницей, а сам из последних сил воевал. Теперь всё понял. Успели мы наговориться. Потом их эшелоном дальше увезли, но он обещал писать. Как там наш Степанка? Бегает поди, вовсю, покоя не даёт? Ты поцелуй сына от меня, прижми к себе, скажи, что мамочка его скоро вернётся. Я люблю тебя, сестренка, и с нетерпением жду нашей встречи.»
Антонина прочла письмо раз, другой, третий. Слёзы облегчения, горячие и солёные, катились по её щекам, смывая пыль и усталость. Михеич, дочитав за её плечом, тяжело вздохнул и покачал седой головой.
– Вот она, человеческая подлость… Мать родная. Ну да ладно, главное – оба живы, нашли друг друга. Теперь держись, Антонинушка, скоро и войне конец придёт.
Летом 1944-го пришло последнее письмо от Людмилы, короткое и обрывистое, а потом – тишина. Глухая, всепоглощающая. Антонина пыталась утешать себя: войска наступают, почта не успевает, письмо могло затеряться. Но наступила осень, потом зима, и тревога в её сердце превратилась в ледяной, неумолимый ком.
Под самый Новый год, в морозное, хрустальное утро, когда Антонина собирала Степана, чтобы вести его к соседке, раздался стук в сени. Тихий, нерешительный, словно стучала не живая рука, а сама судьба. Она отодвинула тяжёлый засов и увидела на пороге Михеича. Лицо его было серым, как пепел.
– Антонинушка… – начал он и замолчал, с трудом сглатывая комок в горле.
Она всё поняла без слов, просто взглянув в его потухшие, полные безмерной жалости глаза.
– Прими, – выдавил старик, протягивая серый, казённый листок. – Извещение тебе.
Потом он резко развернулся и засеменил прочь, торопясь уйти от нового горя, от бабьего воя, от которого стыла кровь.
Это была похоронка. На Людмилу.
Рядом, не понимая ничего, возился с деревянной лошадкой Степан. Антонина, стиснув зубы до боли, сунула бумагу за пазуху, взяла сына за руку и повела его к соседке. Только поздно ночью, когда мальчик засопел в своей кроватке, она вышла в чёрный, звёздный морозный двор, прижалась спиной к холодным брёвнам сруба и завыла тихо и безутешно, как раненый зверь, не чувствуя ни стужи, ни времени.
Весна в тот год была поздней и неохотной. О том, что война кончилась, в их сибирскую деревню донеслись вести только десятого мая, когда починили сломанное радио. Женщины замерли в новом, странном ожидании – ожидании тех, кто, может быть, ещё вернётся.
Антонина уже никого не ждала. Свою долю она знала твёрдо: поднимать Степана, как родного сына, и тянуть хозяйство до последнего вздоха. Об Арсении думала с苦涩кой: если вернётся – что тогда? Захочет ли забрать сына? Он – его кровь, его копия.
И вот в один из дней, когда она возилась у прясла, поправляя его после зимы, она увидела, как по просохшей дороге медленно идёт мужская фигура в выцветшей шинели, с вещмешком за плечами. Сердце ёкнуло. Арсений…
Он свернул к дому матери, и вскоре оттуда донёсся радостный, громкий женский крик, а потом смех и плач, слившиеся воедино.
Спустя пару часов он стоял у её калитки.
– Антонина, здравствуй. Разрешишь войти?
– Заходи, – сказала она тихо, отворяя скрипучую калитку.
Он вошёл, огляделся. Взгляд его, усталый и внимательный, скользнул по покосившемуся забору, по голым ещё грядкам огорода.
– Как вы тут?
– Потихоньку, – ответила она, опуская глаза. – Да ты заходи, Арсений, с сыном познакомишься. Ему уж три годика, смышлёный, болтливый такой стал.
Степан сидел на чистом половике и строил башню из деревянных чурбачков. Увидев незнакомого мужчину, он замер, широко раскрыв синие, точь-в-точь мамины глаза.
Арсений остановился на пороге, будто дальше шагнуть не мог. Смотрел на мальчишку, и губы его задрожали. Медленно, почти торжественно, он снял вещмешок, опустил его на лавку. Полез внутрь, долго что-то искал и наконец достал завёрнутый в чистую тряпицу свёрточек.
Три оловянных солдатика, тщательно отполированные до блеска, лежали на его грубой ладони.
– Это тебе, сынок.
– Папа? – недоверчиво, шёпотом спросил Степан. – Ты мой папа?
Мальчик потянулся, схватил драгоценные игрушки, а Арсений, не в силах сдержаться, прижал его к себе, к своей шинели, пахнущей дорогой и порохом, и слёзы покатились по его обветренным щекам.
– Садись за стол, чай будешь? – тихо, чтобы не спугнуть эту хрупкую сцену, произнесла Антонина. – Самовар только что закипел.
– Буду. Антонина, я про Людмилу… уже всё знаю. Мать рассказала.
– А что ещё тебе мать рассказала? – в голосе её прозвучала давняя обида. – Рассказала, как от внука отказывалась, как позорила Люду на всю деревню?
– Поговорил я с ней, – тяжело вздохнул Арсений. – Неужто и правда не верит, что Степан – её внук?
– Не верит. Не навещала, хотя рядом живёт. Не было у неё интереса. Внуки от дочери её родные, а Степанок… – Антонина махнула рукой, не в силах подобрать слова.
– Пусть не верит, – твёрдо сказал Арсений. – Но я знаю, что он мой сын. И никогда этого отрицать не стану. Завтра же поеду записывать его на себя.
– Ты его хочешь забрать? – Антонина побледнела, и мир поплыл перед глазами.
– Тоня, – он назвал её так, как называла только Людмила, и в голосе его зазвучала неподдельная нежность. – Я же не камень. Вижу, как ты к нему прикипела. Каждое твоё движение, каждый взгляд – всё говорит о любви. Да и с моей мамкой ему будет несладко. Если ты не против… я стану приходить. Помогать. Играть с ним, гулять, приглядывать, когда нужно будет.
На другой день Арсений пришёл с топором за поясом. Молча осмотрел прясло, покачал головой.
– Дряхлое всё, – констатировал он. – Надо новые жерди ставить.
И пошёл в лес, вернулся с охапкой молодых, прямых деревцев, обрубал сучки, вкапывал их вместо старых. Работал молча, сосредоточенно, с той самой солдатской выучкой, что не терпит суеты. Потом принялся за прохудившуюся крышу.
– Осторожней ты! – крикнула снизу Антонина. – Свалишься!
– В ремонте крыш я мастак, – усмехнулся он сверху, и впервые за долгое время она увидела на его лице не тень, а подобие улыбки. – До войны сколько их перекрыл!
Вечерами он часто сидел на завалинке, курил самокрутку и смотрел в сторону леса, где таяли последние сумерки. Степан потихоньку привыкал к нему. Подойдёт, сядет рядом, молча, а Арсений обнимет его за плечи, и тогда лицо мужчины странно менялось, словно оттаивало.
– У вас дров-то маловато, – заметил он как-то. – На зиму не хватит. Я завтра в лесхоз схожу.
На другой день он и правда уехал в лес на колхозной лошадке и вернулся под вечер с полной телегой берёзовых полешек. Все следующие дни звонко и мерно стучал его топор, складывая ровные поленницы у сарая. Антонина, глядя на его сгибающуюся и разгибающуюся спину, на уверенные, ритмичные движения, чувствовала, как в душе что-то отпускает, слабеет та вечная, ноющая усталость, сменяясь странным, почти забытым чувством – наличием рядом сильного плеча.
Так, день за днём, с возвращением Арсения жизнь стала обретать новые очертания, более прочные и надежные. Порой, видя его за работой или слыша его негромкий смех в играх с Степаном, её девичье сердце сжималось непрошеным, сладким и виноватым чувством. Но она тут же отгоняла эти мысли. Нет, нельзя. Он любил Людмилу. А она – её сестра.
Но ближе к осени он сам завёл тот разговор, сидя за вечерним чаем.
– Антонина, – сказал он вдруг, не поднимая глаз с кружки. – Давай поженимся.
Она поперхнулась, и чай обжёг горло.
– Что? Ты это… серьёзно?
– А то как же. Я – один, ты – одна. И ребёнок у нас уже общий есть. Растить его надо вместе. Я его у тебя забрать не в силах, да и мыслей таких не было. А Степану отец нужен. Не приходящий, а тот, кто всегда рядом будет.
Антонина молчала. Перед глазами стояла Людмила – смеющаяся, живая. Но Арсений, словно прочитав её мысли, тихо продолжил:
– Тоня, её ведь больше нет. Ты похоронку получила. Мы же никого не предаём, никому не изменяем. Жить-то надо.
– А чувства? – с трудом выдавила она. – Ты же Люду любил.
Он глубоко затянулся самокруткой, выпустил струйку дыма.
– Любил. Только давно это было. Да и не дело это – хоронить своё сердце вместе с человеком. Ты нравишься мне, Антонина. Даже больше, – он смущённо покраснел. – И другой жены мне не надо.
Она опустила голову. Перед глазами проплыли бесконечные дни в одиночку, ночные страхи за ребёнка, вечная борьба за каждый кусок хлеба, за каждую охапку дров. Она устала быть одна. Ей просто, до слёз, захотелось тихого, прочного женского счастья, тепла за спиной.
В день росписи, в середине сентября, собрались соседки, двоюродный дядя Антонины, председатель колхоза, пришла, скрипя сердцем, и мать Арсения, которая, глядя на бегающего Степана, не выдержала и расплакалась, наконец признав в нём внука. На столе стояла бутылка домашней настойки, варёная картошка в мундире, солёные огурцы, чёрный хлеб. Пили, ели, желали молодым счастья и здоровья. О Людмиле никто не вспоминал вслух. Никто и не осудил Антонину. Живым – жить.
У Антонины был уже седьмой месяц, и ходить ей стало тяжело – ломило поясницу, тело казалось неуклюжим и чужим. Она сидела у окна, штопала рубахи Арсения и Степана, а за окном золотилась последняя листва. Муж с сыном ушли на реку, проверять сети.
И вдруг она услышала шорох в сенях. Негромкий, осторожный. Не похоже на Арсения – тот входил уверенно, с шумом. И Степан всегда вбегал с криком.
– Кто там? – окликнула Антонина, насторожившись. – Заходи, не заперто!
Дверь отворилась медленно, со скрипом, и на пороге возникла фигура в обтрёпанной, грязной одежде, нищенской даже по деревенским меркам. Антонина прищурилась. Бродяжка? Таких после войны много скиталось. Только вот у самих лишней крошки нет.
Но потом она вгляделась в лицо вошедшей, и мир перевернулся. Сердце заколотилось, словно пытаясь вырваться из груди, а потом замерло в ледяном ужасе и невероятной надежде. Она узнала эти глаза. Большие, голубые, точь-в-точь как у Степана. Глаза её сестры.
– Люда? – из её горла вырвался не крик, а хриплый, надорванный звук. Она встала, опираясь о стол.
– Здравствуй, сестрица, – заплакала вошедшая, и слёзы оставили чистые дорожки на её грязных щеках.
Они сделали несколько шагов навстречу и упали в объятия друг другу, и Антонина чувствовала, как под её руками торчат кости, как дрожит это исхудавшее, измождённое тело.
– Людочка, родная… похоронка на тебя пришла… в сорок четвертом…
– Ошибочная, – сквозь слёзы прошептала Людмила. – Ошибочная похоронка. Раненую меня в плен взяли. Три месяца в ихнем лагере, а потом… потом наши освободили. А дальше – проверки.
– Проверки? – не поняла Антонина, гладя сестрины спутанные, коротко остриженные волосы. – Зачем?
– Неужто не понимаешь? – в голосе Людмилы прозвучала бесконечная усталость. – Проверяли, не сама ли сдалась, не работала ли на них. Повезло мне… больше, чем многим. Всего полтора года в наших лагерях провела. А кому-то и десятку дали. Как предателям.
В этот момент в дом вошли Арсений со Степаном. Увидев Людмилу, мужчина остолбенел на пороге, побледнев так, что губы побелели. Вещмешок выскользнул из его ослабевших пальцев.
– Людмила… Господи… Ты? Ты ли это?
– Я, – она попыталась улыбнуться, и это вышло жалко и трогательно. – И как видишь, живая.
Она посмотрела на него, потом на Антонину, на её округлившийся живот. Взгляд её был не осуждающий, а просто бесконечно усталый и печальный.
– Люда, я похоронку получила, нам дальше надо было как-то жить… – залепетала Антонина, чувствуя, как горит лицо от стыда и горя.
– Вы вместе? – просто спросила Людмила, и в её голосе прозвучала не злоба, а глубокая, щемящая боль.
– Прости… – Антонина всхлипнула, но сестра обняла её снова.
– Глупая ты, чего? Думаешь, я кричать стану? Осуждать? Да ты с ума сошла, Тоня! Я ж обязана тебе жизнью сына, я тебе благодарна до конца своих дней. А что с Арсением так вышло… что ж, знать, не по судьбе нам было вместе идти. Где мой Степанка?
– Во дворе он, сейчас позову, – хрипло сказал Арсений и вышел.
Встреча матери и сына была тихой и осторожной. Степан, зная, что у него была «другая мама», жался к Антонине, с испугом и любопытством разглядывая худую, странную тётю в лохмотьях. Людмила плакала, гладила его волосы и всё повторяла: «Прости, сынок, прости…»
Вечером, когда Людмилу отмыли, остригли её короткие, как у мальчишки, волосы ровнее и одели в сохранившееся довоенное платье, за столом воцарилось тяжёлое молчание. Прервал его Арсений.
– Нам надо решать, как дальше быть. Нелепица выходит. Есть мать моего сына, жива, слава Богу. Но есть и моя жена, что носит моего ребёнка. Неуютно будет всем под одной крышей. Поэтому, Антонина, мы с тобой перейдём жить в дом моей покойной бабки. Он пустует, надо только привести в порядок. А заодно и присмотрим за ним.
– А Степан? – робко спросила Людмила. – Я хочу оставить сына… если можно.
– Люда, мы ведь не на край света уходим, тут семь домов отсюда, – мягко сказала Антонина. – Степан будет с нами, а как вы привыкнете друг к другу, так и станет жить с тобой. Ты же ему – родная мать.
На том и порешили.
Людмиле, после долгих мытарств, восстановили награды и честное имя. Она пошла работать в колхоз, дояркой. С сыном проводила каждую свободную минуту, и постепенно ледок недоверия между ними растаял. Вскоре Степан стал называть её мамой, а Антонину – мамой Тоней. Потом и вовсе перебрался жить к Людмиле.
Арсений же разрывался между двумя домами. Днём работал трактористом, а вечерами помогал то одной, то другой сестре – то крышу поправить, то дров напилить. Никаких видов на Людмилу он не имел, да и она, кажется, нашла своё утешение в тихой, размеренной жизни и в сыне, который стал её смыслом и опорой.
Схватки у Антонины начались раньше срока, стремительные и неистовые. Арсений в панике бросился к соседу за подводой – старой Дарьи Федосеевны уже не было в живых, а фельдшер уехал в соседнее село. Всю тряскую дорогу до райцентра Антонина металась на телеге, вцепившись в руку мужа. Потом – белый потолок роддома, резкий свет, крики, невыносимая боль, и наконец – тишина. Глухая, пугающая пустота.
Очнулась она уже в палате. Арсений сидел на табуретке у койки, лицо его было серым, осунувшимся.
– Арсений… Кто? Скажи, кто у нас родился?
– Девочка… – прошептал он, и голос его сорвался. – Только не выжила она, Тоня. Не выжила…
Он зарыдал, уткнувшись лицом в её одеяло. Заплакала и она, тихо, беззвучно, чувствуя, как рушится что-то последнее, святое внутри.
Перед выпиской врач вызвала Арсения в коридор. Антонина, притворившись спящей, слышала сквозь тонкую перегородку сдавленный, сочувствующий голос:
– Детей, милок, больше не будет у вас. Ты уж как-нибудь подготовь жену, подбери слова…
Она почувствовала себя пустой скорлупой, бесполезной и хрупкой. Когда Арсений вошёл, она открыла глаза и сказала ровно:
– Не нужно подбирать слова. Я всё слышала.
Дома её ждала приготовленная колыбель, стопка маленьких пелёнок, сшитых долгими зимними вечерами. Всё это она велела Арсению отнести соседке, только что родившей. Каждая вещица обжигала руки памятью о несостоявшемся будущем.
Хуже всего было видеть, как муж теперь с особой, щемящей нежностью смотрит на Степана и на других деревенских ребятишек, как замирает его взгляд на играющей малышне. Она любила племянника как сына, но разве теперь она имела право держать при себе его отца, отняв у него надежду на большую семью?
Решение созрело мучительное, но твёрдое. Она – лишняя в этой сложившейся мозаике.
Её двоюродный дядя, председатель колхоза Семён Родионович, сидел в своей конторе за грудами бумаг. Увидев племянницу, удивился.
– Тоня? Чего привело? Случилось что?
– Я по делу, дядя Сеня. Ты говорил как-то про лесозаготовки… Ещё места есть?
– Места-то есть, – нахмурился он. – Руки нужны. Но тебе зачем? Если про Арсения, так не пущу, трактористы на счету.
– Мне надо, – она расплакалась, и слова полились сами, все горькие, накипевшие. О пустоте внутри, о том, что она – преграда на пути чужого счастья, что, может, всё уладится между Арсением и Людмилой, ведь они – родные родители Степана.
– А он-то что говорит? – спросил дядя, смотря на неё поверх очков.
– Я не спрашивала. И не буду. Дядя, а вдруг он из жалости останется? Он всегда говорил, что мечтал о трёх детях. Где я их возьму теперь?
– Понять-то я тебя понимаю, девка, – тяжело вздохнул Семён Родионович. – Но разрешение от мужа нужно.
– Он не согласится, – перебила Антонина. – Помоги, дядя. По-родственному. А то я… я с собой что-нибудь сделаю.
Последнюю фразу она прошептала, глядя в пол. Дядя Семён долго молчал, перебирая бумаги. Потом достал из стола бланк.
– Ладно, чёрт с тобой. Могу отправить в Тавдинский леспромхоз учётчиком. Ты грамотная, справишься. Только, Тоня… Ты в курсе, куда едешь? Глухомань, тайга, жизнь – не сахар.
– Какая разница? – ответила она. – Лишь бы подальше.
Утром, в хмурый рассвет, она оставила на столе записку, в последний раз взглянула на спящего мужа, не смея прикоснуться, и на цыпочках вышла из дома. У родительского порога сердце сжалось от мысли о Степане, но она стиснула зубы. Так будет лучше. Вырастет – поймёт.
«Полуторка» с потрёпанным брезентом уже ждала у конторы. Шофёр приоткрыл дверцу.
– Садись, Антонина. А чего Арсений-то не с тобой?
– По делам я, – пробормотала она, отвернувшись к стеклу.
Она смотрела, как мелькают последние родные избы, потом поля, перелески. Рассветное солнце слепило глаза. Она не плакала. Казалось, все слёзы остались там, в прошлой жизни.
Дорога в Тавду тянулась бесконечно. Деревянный вагон, нары, чужие, усталые лица. Антонина ела редко, грызя сухари, и смотрела в окно на проплывающие безликие станции, чувствуя себя оторванным, сухим листом.
Леспромхоз встретил её стеной вековых елей, покосившимися бараками и запахом сырой древесины. Начальник участка, суровый мужчина с проседью, просмотрел её бумаги.
– Учётчиком? Справишься. Жить будешь в седьмом женском бараке. Старшая – Прасковья, к ней обратишься.
Барак был длинным и тёмным, пахло дымом буржуйки, влажным ватником и тоской. Место ей указали на нижних нарах. Работа – монотонное заполнение журналов, цифры, фамилии – давала странное успокоение. Меньше было времени думать.
Так и потекли дни: подъём затемно, скудная столовая, работа, тихие вечера в бараке, где кто-то шил, кто-то писал письма домой. Антонина не писала никому.
Прошло три недели. Возвращаясь под холодным осенним дождём, она увидела у своего барака знакомую, высокую фигуру. Сердце замерло.
Арсений стоял, прислонившись к стене, курил. Лицо было измождённое, в глубоких тенях, заросшее тёмной щетиной. Увидев её, он выпрямился, бросил окурок.
– Нашёл-таки, – хрипло сказал он.
Она не могла вымолвить ни слова.
– Зачем приехал? – наконец выдавила она. – Я же всё объяснила в записке.
– Написала чепуху, – отрезал он резко, но в глазах его не было гнева, только усталая, бесконечная боль. – Глупая ты женщина, Антонина. Мог бы ещё обругать, но больше всего хочу тебя обнять.
Он шагнул вперёд, и она почувствовала знакомый запах дороги, махорки и родного тепла. Заключив её в объятия, он прошептал ей в волосы:
– Проснулся утром, прочёл… Эх, что со мной было! Дядю Семёна неделю выспрашивал, где ты. Чуть не подрались. Наконец сказал. Вот я и здесь. На кой ты сюда сбежала, а? – голос его сорвался. Он взял её за плечи, крепко, но не больно. – Зачем я тебе такая? Пустая? Тебе лучше с Людой и Степой…
– Слушай ты меня, – перебил он. – Мы с Людмилой всё давно сказали друг другу. Всё! Да, сын общий, но между нами – ничего. Она, к твоему сведению, со Степаном-соседом… понимание нашла.
– Со Степкой? – удивилась Антонина.
– С ним. А ты… взялась решать за других, с кем им быть. Глупость это.
Она смотрела на него сквозь слёзы, и та ледяная пустота внутри вдруг дрогнула и дала первую трещину.
– Я ещё два месяца тут отработать должна.
– Так и я теперь тут буду, благодаря тебе. Тоже по предписанию.
Он поселился в мужском бараке, но всё свободное время проводил с ней. Гуляли по просекам, говорили о будущем. Первые деньги отправили Людмиле. Вскоре пришёл ответ: она писала, что всё хорошо, что они со Степаном (соседом) решили пожениться, ждут их возвращения, чтобы сыграть свадьбу по-людски. Писала про Степана-сына, что скучает.
Антонина перечитала письмо, и на душе стало чуть светлее.
– Вот видишь, – сказал Арсений, – всё на свои места встаёт.
Когда срок командировки подошёл к концу, они собрали нехитрые пожитки и отправились домой. Возвращались осенью, когда воздух уже пахнет первым снегом. Шли пешком от станции, неся узелки, и рука его твёрдо держала её руку.
В деревне их встретили с радостью. Людмила, сияющая и похорошевшая, стояла рядом с соседом Степаном, а их Степанок носился вокруг, не зная, к кому первому броситься. Вечером, после шумных объятий и рассказов, Людмила тихо пожурила сестру за её побег, но в глазах её не было упрёка, только благодарность и покой.
Позже, в своём доме, за вечерним чаем, Арсений вздохнул:
– Степан-то вырастет, своя жизнь у него будет… А мы так и будем вдвоём сидеть, как пень с колодой.
– Арсений… – она опустила глаза. – Ты же знаешь…
– Знаю, не в укор, – поспешно сказал он. – Я про другое. Может, нам взять кого-то?
Она подняла на него удивлённый взгляд.
– Как взять? Кого?
– Из детдома. Сирот-то после войны… тьма.
Она замерла, и сердце её забилось с новой, забытой надеждой.
– Я тоже хотела… но не смела предложить.
Через несколько дней они поехали в райцентр, в детский приют. Большое, мрачное здание, пахнущее казённой кашей и тоской. Заведующая, суровая женщина, повела их по комнатам. И тут Антонина увидела её – девочку лет трёх, сидящую на кровати с тряпичной куклой. Худенькое личико, огромные серые глаза, как два осенних озерца. Девочка смотрела прямо на Антонину, не мигая.
– Это Настя. Сирота. Мать на фронте родила, да умерла. Отца нет.
Антонина присела на край кровати.
– Настенька?
Девочка молча кивнула. И в тот миг Антонина почувствовала, как что-то щёлкнуло в её сердце, как будто нашлась потерянная часть души. Арсений, видя её лицо, тихо сказал заведующей:
– Алла Михайловна, пойдёмте оформлять.
Настя первую неделю молчала, ходила за Антониной, как тень, всё осматривая большими, умными глазами. Но однажды ночью, когда та укрывала её, девочка обняла её за шею и прошептала: «Мама». И мир вновь обрёл краски.
Через два года, глядя, как Настя гоняется по огороду за цыплятами, а Степан бежит смотреть на новорождённого братишку у Людмилы, Антонина сказала мужу:
– Вырастет Настя, замуж выйдет, уйдёт. И останемся мы с тобой опять вдвоём.
– Так парня нам надо, – улыбнулся Арсений. – Чтобы он жену в дом привёл, да детьми дом наполнил.
– Опять о трёх мечтаешь? – рассмеялась она.
– А то как же?
И они снова поехали в приют, откуда привезли пятилетнего Ваню, шустрого и веснушчатого мальчишку с озорными глазами.
Дом наполнился криками, смехом, топотом, ссорами и примирениями – настоящей, шумной, драгоценной жизнью.
—
Варвара (бывшая Людмила) и Антонина нашли своё счастье, каждый в своём доме, под одним небом. Прошлое, с его страхами, горем и потерями, медленно отступало, затягиваясь шрамом памяти, который уже не болел, а лишь иногда напоминал о себе в тихие вечера.
Дети выросли. Степан, с благодарностью и любовью называвший обеих женщин мамами, стал крепким хозяином, женился на соседской девушке. Настя вышла замуж за учителя из райцентра, но часто приезжала в родной дом с детьми. Ваня пошёл по стопам отца, стал механиком, его звонкий смех по-прежнему часто звучал в родительском доме.
А в старом саду, что когда-то посадил ещё их отец, каждую весну зацветала яблоня – та самая, у которой когда-то в сорок первом прощались с отцом. Её розовато-белое кружево было символом непрекращающейся жизни, побеждающей любую зиму. И когда внуки Антонины и Арсения играли под её сенью, а из дома доносился запах свежеиспечённого хлеба, казалось, что сама время здесь замедляет свой бег, отдавая дань этой простой, выстраданной и такой прекрасной человеческой судьбе – судьбе, которая, пройдя сквозь ад, сумела расцвести вновь, подарив миру нежность, силу и ту самую, нерушимую надежду, что живёт в улыбке ребёнка и в спокойных глазах тех, кто знает цену каждому мирному дню.
