Из-за пачки сахара он готов был убить, а закончил тем, что спас целую жизнь. Ссора в очереди, сломанная рука и случайная встреча в больничном коридоре перевернули мир старого машиниста, доказав: иногда самое горькое начало ведет к самой сладкой развязке. История о том, как один неверный шаг привел двух одиноких людей к настоящему чуду
— Не занимайте очередь, сахар заканчивается! — сиплый голос продавщицы Зои прозвучал как набат в универмаге «Ветеран».
Игорь Михайлович Корсаков, высокий, костистый мужчина с лицом, иссеченным мелкими морщинами, похожими на трещины на старом паровозном котле, нервно дернул кадыком. На лбу, чуть выше густой седой брови, набухла сизая вена. В молодости, когда он водил тяжелые составы по Уральскому хребту, эта вена наливалась кровью в минуты особой опасности. Сейчас опасность была иного рода — банальная, житейская, но от того не менее унизительная.
— Гражданка, вы здесь не стояли! — голос его, привыкший перекрикивать гул турбин, сорвался на фальцет.
— Как это не стояла? Я за этим молодым человеком занимала! — женщина в синем драповом пальто, плотная, с перманентом и победным блеском в глазах, ткнула пальцем в спину парня в наушниках.
Парень, лет двадцати, с равнодушным лицом и пустыми глазами, ритмично кивал головой. Казалось, ему было глубоко безразлично, быть ли ему крайним или нет, быть ли ему свидетелем или соучастником. Музыка в наушниках играла громче, чем перепалка в очереди.
— Этот только и умеет, что башкой трясти, как болванчик! Кивальщик! — проворчал Игорь Михайлович, чувствуя, как привычная, въевшаяся в кровь с годами горечь поднимается изнутри. — Спросил я его: «Молодой человек, вы крайний?» А он мне — кивок. Кивок! Цены бы ему не было, если б он так на стрелочном переводе кивал!
Очередь зароптала. Кто-то поддержал Игоря Михайловича, кто-то встал на сторону женщины. Воздух в отделе, пропахший мылом «Гвоздика» и столярным клеем, накалился до предела. Сахар, проклятый белый песок, который давали по два килограмма в руки, сводил с ума интеллигентных старушек и суровых ветеранов. И надо же было случиться тому, что когда заветный мешок опустел, женщина в синем пальто, оттеснившая Игоря Михайловича, торжествующе протянула продавщице свой паспорт.
— Чтоб ты… — Игорь Михайлович не договорил, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он представил, как этот сахар будет хрустеть на зубах у нахалки, и ему стало физически больно.
Выйдя из магазина с дурацким кульком резинового мармелада на фруктозе (липкого, приторно-сладкого, но хоть как-то скрашивающего вечернее чаепитие), он зло сплюнул в сугроб. Деньги были пересчитаны, время — потеряно, а настроение — убито напрочь.
— Игорь Михайлович! — оклик заставил его вздрогнуть.
Та самая женщина, тяжело дыша, догоняла его, волоча за собой две авоськи с продуктами. Щеки ее раскраснелись на морозе, а в глазах, вопреки ожиданиям, не было ни капли торжества.
— Возьмите. — Она сунула ему в руку килограммовый пакет сахара, шершавый и прохладный. — Я не должна была так… Простите меня, ради бога. Нервы ни к черту.
Игорь Михайлович опешил настолько, что забыл, как дышать. Язык, готовый выплюнуть очередное ругательство, прилип к небу.
— Да вы что… — выдавил он наконец. — Я же вам…
— Знаю, — она улыбнулась виновато и устало. — Подумала я. Отошла я в молочный отдел, на минуточку. А этот, в наушниках, болван, не предупредил никого. А когда вернулась — вы уж очень рьяно на меня накинулись. Я и обозлилась. А сахар-то мне, по большому счету, и не нужен. Сын в прошлый приезд аж пять кило привез. Так что берите. Это вам компенсация.
Он достал портмоне, кожаную, еще советскую, но бережно хранимую вещь. Отсчитал деньги. Она взяла их, но от талона отказалась, махнув рукой.
— Не надо. Живите сладко, Игорь Михайлович.
— Откуда… Откуда имя знаете? — опешил он.
— А вы всегда в очереди ворчите, себя называете. «Корсакову жизнь медом не кажется», — передразнила она его басовито. — Ну, бывайте!
И ушла, оставив его одного посреди заметенной снегом улицы с пакетом сахара в руке. Вокруг, кружась в медленном вальсе, падали крупные, ленивые снежинки. Игорь Михайлович постоял еще минуту, глядя ей вслед, потом развернулся и побрел домой, в свою однокомнатную «берлогу» на окраине, возле старого депо.
Тот вечер стал началом конца его прежней жизни. Игорь Михайлович сидел на кухне, прижимая к груди серебряный подстаканник со стаканом остывшего чая. Подстаканник, тяжелый, с гравировкой «Почетному железнодорожнику», был единственным, что осталось от прошлого. От жены, ушедшей к успешному автослесарю лет десять назад, от друзей-машинистов, которые или спились, или разъехались кто куда, от самого себя — здорового, крепкого мужика, которому море было по колено.
Инфаркт списал его на берег два года назад. Телевизор, в котором показывали одно и то же, стал его главным собеседником. Но сегодня даже ящик молчал. В ушах стоял голос женщины: «Живите сладко…». И от этого голоса, нежного и в то же время сильного, в груди что-то заныло, заскреблось, как птенец о скорлупу.
Он встал, накинул старую шинель, которую когда-то давно сменял на барахолке на ящик инструментов, и вышел на улицу. Ноги сами принесли его к Стрелке — месту, где река Лена впадала в Светлую. Здесь всегда дули ветра, а зимой было особенно людно. Ветра и одиночество.
Он сел на промерзшую скамейку, глядя на черную воду, не желающую замерзать в стремнине. В голову лезли мрачные мысли. А что, если вот так взять и… уснуть. Насовсем. Завтра утром какая-нибудь сердобольная бабка, вышедшая гулять с собакой, обнаружит его остывшее тело. А вдруг это будет она? Та женщина? Он представил картину маслом: она склоняется над ним, ахает, смахивает снег с его седых волос, и шепчет: «Господи, Игорь Михайлович, такой мужчина был… кремень! А я его сахаром обидела…».
— Дурак старый, — вслух сказал он сам себе. — Мечтатель хренов. Вставай давай, пока не окоченел.
Он встал и, сутулясь, пошел обратно, через мост. Ноги в кирзовых сапогах скользили по утрамбованному снегу. И тут, на середине моста, подошва предательски поехала. Игорь Михайлович взмахнул руками, пытаясь ухватиться за перила, но промахнулся и с глухим стуком рухнул на бок. Острая боль пронзила правое запястье, отдавая эхом в плечо. Попытался встать — рука отказывалась служить, повисла плетью. Перелом.
В отчаянии он огляделся. Редкие фонари отбрасывали на снег желтые круги. Пусто. Только ветер гуляет в пролетах моста. И вдруг из темноты, со стороны вокзала, вынырнули три фигуры. Молодые парни, в коротких куртках, с бутылкой пива.
— Всё, — обреченно подумал Игорь Михайлович. — Допрыгался. Сейчас снимут часы, отберут пенсию и в прорубь. Хорошая смерть, красивая. Как в кино.
Он попытался сесть ровнее, напуская на себя вид суровый и неприступный, но боль в руке сводила скулы.
Парни подошли. Тот, что с бутылкой, был кучерявый и невысокий.
— Эй, отец, ты чего разлегся? Отдыхаешь? — спросил второй, долговязый, с рюкзаком.
— Отдыхаю, блин! — рявкнул Игорь Михайлович, надеясь, что грубость отпугнет их. — Не видишь, руку сломал?
— Видим, — спокойно ответил кучерявый и протянул ему свободную руку. — Вставай, дядя. Холодно здесь. До дома проводим.
— В больницу его надо, — сказал третий, молчаливый, с добрыми глазами.
Игорь Михайлович опешил настолько, что позволил поднять себя. Парни подхватили его под здоровый бок, кучерявый взял сумку, которую Игорь Михайлович обронил. Они дошли с ним до травмпункта, который, по счастью, находился в соседнем квартале.
— Дальше сам? — спросил долговязый.
— Сам, сам, — буркнул Игорь Михайлович, но в горле стоял ком. — Спасибо, пацаны. Зовут-то вас как?
— Саня, — кивнул кучерявый.
— Лёха, — отозвался долговязый.
— Я Коля, — улыбнулся третий.
Они ушли в метель, растворились в ней, как добрые духи. А Игорь Михайлович стоял на крыльце травмпункта и смотрел им вслед, чувствуя, как по щеке ползет предательская слеза. Он не плакал с детства, с тех пор, как умерла его любимая овчарка Дина. А тут — расплавило.
Внутри пахло карболкой и тоской. Усталый врач в очках, даже не взглянув на него толком, махнул рукой в сторону рентген-кабинета. Игорь Михайлович, держась за больную руку, побрел по коридору. Сделав снимок, он вернулся и получил направление в процедурный кабинет номер шесть.
— Второй этаж, налево до конца, — буркнул врач.
Игорь Михайлович поднялся. Коридор на втором этаже был пуст. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Он подошел к кабинету, постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.
— Подождите в коридоре, пожалуйста! Я занята! — раздался из-за белой ширмы голос, от которого у Игоря Михайловича подкосились ноги.
Голос был тот самый. Женщина из магазина. Вера Дмитриевна.
Он выскочил за дверь, прикрыл ее, и прислонился к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Такого с ним не было даже тогда, когда он на своем тепловозе вылетел на переезд перед самым носом у «Чайки». Дикий, совершенно нелогичный план родился в голове.
Он пулей вылетел из больницы, заметался по улице. Глаза его лихорадочно шарили по окрестностям. Где здесь цветы?! В такой-то час, в такую погоду? И вдруг, возле круглосуточного ларька с шаурмой, он заметил приоткрытую дверь цветочного павильона. Торговка уже собиралась закрываться.
— Стойте! — заорал он, размахивая здоровой рукой. — Стоять! Мне цветы надо!
Он схватил первый попавшийся букет — скромные белые хризантемы, завернутые в целлофан. Отдал последние деньги и помчался обратно.
Влетев в больницу, он, запыхавшийся, счастливый и абсолютно безумный, снова поднялся на второй этаж. У кабинета уже никого не было. Лампочка над дверью горела красным. «Входите».
Он перевел дух, поправил воротник шинели, спрятал букет за спину и шагнул внутрь.
— Проходите, садитесь на кушетку. Вам когда-нибудь гипс накладывали? — спросил молодой парень в белом халате, с бейджиком «Семён».
Игорь Михайлович замер с открытым ртом. Он оглядел кабинет. Кроме парня, здесь никого не было.
— А где… — голос его сел. — Здесь была… женщина.
— Вера Дмитриевна? — Семён понимающе усмехнулся, взглянув на букет, который Игорь Михайлович в растерянности достал из-за спины. — Опоздали, отец. Минут на пять. У нее смена в семь закончилась. Домой ушла.
Игорь Михайлович почувствовал себя полным идиотом. Он сел на кушетку, положил цветы рядом и уставился в пол. Рука нестерпимо ныла.
— Да вы не расстраивайтесь так, — добродушно сказал Семён, разглядывая снимок. — Я гипс наложу не хуже Веры Дмитриевны. Она, конечно, мастер, но и мы не лыком шиты. А цветы… оставьте. Завтра она придет, увидит. Ей приятно будет. Вера Дмитриевна — женщина одинокая, внимание ей нужно.
— Одинокая? — встрепенулся Игорь Михайлович.
— Ага, — Семён ловко начал готовить гипсовые бинты. — Муж у нее давно… того. Ну, вы поняли. А сын в городе живет, редко приезжает.
Пока Семён колдовал над его рукой, Игорь Михайлович думал. Думал о том, как глупо все вышло. И о том, что завтра обязательно придет снова. Но не с пустыми руками, а с чем-то более существенным, чем цветы. С поводом.
Домой он шел уже в сумерках, осторожно ступая по скользкому тротуару, прижимая к себе загипсованную руку. На душе было смутно: смесь отчаяния от сегодняшней неудачи и лихорадочной надежды на завтра.
— Эй, дед! — окрик из притормозившей рядом «Нивы» заставил его вздрогнуть. — Как проехать на улицу Строителей?
— А никак! — огрызнулся Игорь Михайлович автоматически. Слово «дед» кольнуло больнее, чем сломанная рука.
Он прибавил шагу, но потом остановился. А ведь Вера Дмитриевна назвала его по имени-отчеству. Не «дед», не «старик», а Игорь Михайлович. И улыбнулась тогда, на улице, как родному.
Добравшись до своей однушки, он рухнул на кровать, не раздеваясь. Лежал и смотрел в потолок, на котором желтел круг от старой лампы. Думал о том, что жизнь, оказывается, еще не кончена. Что где-то, в этом же городе, живет женщина, которая, возможно, думает о нем. Или хотя бы вспоминает с улыбкой. Эта мысль согревала лучше любой печки. Он провалился в сон без сновидений, глубокий и спокойный, какого не было уже много лет.
Разбудил его настойчивый, тревожный звонок в дверь. Звонили долго, с перерывами, словно палец не попадал по кнопке. Игорь Михайлович сел на кровати. Часы показывали половину девятого утра. За окном было серо. Звонок повторился.
— Иду, иду, черт! — прокричал он, натягивая штаны.
Он распахнул дверь и остолбенел. На пороге, прижимая к груди бумажный пакет, стояла Вера Дмитриевна. В легком пальто, без шапки, с заснеженными ресницами. Она выглядела взволнованной и немного смущенной.
— Здрасьте, — выдохнула она.
Игорь Михайлович, не отдавая себе отчета, захлопнул дверь прямо перед ее носом. До него вдруг дошло, в каком он виде: мятая майка, седые патлы торчат в разные стороны, лицо небритое, изо рта пахнет… А рука в гипсе! Он выглядит как типичный старый алкаш, которого она, возможно, видела сотнями в своей практике.
Он прислонился лбом к холодной двери, лихорадочно соображая. Что делать? Привести себя в порядок? Но она уйдет! Он снова распахнул дверь.
— Заходите! — рявкнул он. — Я сейчас! — И пулей умчался в ванную, оставив Веру Дмитриевну одну в прихожей.
Она, помедлив секунду, зашла. Закрыла за собой дверь, сняла пальто, повесила на единственную вешалку, торчащую из стены. Огляделась. Прихожая была крошечной, тесной. Пахло табаком, но старым, выветренным, и еще чем-то металлическим, смазочным. Из прихожей был виден угол комнаты: продавленный диван, накрытый старым пледом, стопка газет на полу, телевизор с антенной, обмотанной фольгой.
— Берлога, — одними губами улыбнулась Вера Дмитриевна. — Чисто мужская. И ни одной женской вещи.
Она прошла на кухню, включила свет и ахнула. На столе, в центре, в потертой алюминиевой кружке стояли ее вчерашние хризантемы. Семён, значит, передал. Сердце ее дрогнуло.
Игорь Михайлович появился через пять минут. Причесанный на мокрую голову, в чистой рубашке, которую он умудрился натянуть одной рукой, пахнущий одеколоном «Шипр», который нашелся в глубинах тумбочки.
— Чай будете? — спросил он с порога, кивая на закипающий чайник.
— Буду, — просто ответила Вера Дмитриевна, садясь на табуретку. — Я, Игорь Михайлович, по делу. Пришла проверить, как вы гипс носите. И заодно… извиниться. За вчерашнее. И за то, что напугала вас тогда в магазине.
— Это вы меня простите, — он сел напротив, чувствуя себя мальчишкой на первом свидании. — Нахамил я вам. Старый дурак.
— Не дурак, — она покачала головой. — Просто одинокий. Я это сразу поняла. По глазам.
Она проверила его руку, аккуратно, профессиональными движениями, касаясь пальцами кожи вокруг гипса. У Игоря Михайловича от этих прикосновений мурашки бежали по спине.
— Семён хорошо наложил, — похвалила она. — Молодец. Месяц походите, потом снимете.
Она взяла в руки подстаканник, который стоял на столе, повертела его.
— Красивая вещь. Тяжелая. Серебро?
— Подарок, — хрипло сказал Игорь Михайлович. — С работы. Я машинистом был.
— Знаю, — улыбнулась она. — Вы в очереди всем рассказывали, как состав с углем вели и тормоза отказали.
Он удивленно поднял бровь. Неужели она запомнила?
Чайник закипел. Он заварил чай в большом заварочном чайнике с отбитым носиком, достал из шкафчика ту самую пачку сахара, которую она ему дала.
— Сахар, — сказал он, ставя его на стол. — Ваш.
— Ах, оставьте, — отмахнулась она. — Я же говорю, мне не нужно.
— А я люблю с сахаром, — признался он. — Вкус жизни, понимаете? Без него горько.
Вера Дмитриевна посмотрела на него внимательно, долгим взглядом.
— Понимаю, — тихо ответила она. — Только, Игорь Михайлович, сладость не в сахаре. А в том, с кем его ешь.
Так и началась их странная дружба. Вера Дмитриевна, которую он теперь звал просто Верой, стала заходить к нему после смены. То пирожков принесет, то курицу запечет в своей духовке и поделится. Игорь Михайлович ожил. Он перестал ворчать на телевизор, начал прибираться в квартире. Даже нашел старые чертежи и начал мастерить во дворе кормушки для птиц — руки помнили дело.
Однажды, в субботу, Вера пришла не одна. С ней был высокий молодой человек с усталыми глазами и доброй улыбкой.
— Это Григорий, — представила она его. — Фельдшер с «скорой». Мы вместе работаем. Ему нужно поговорить с вами.
Григорий сел на табуретку, мял в руках шапку.
— Игорь Михайлович, я к вам с просьбой. Странной, может быть. Вы в депо работали, поезда водили. Вы человек ответственный, это сразу видно. А я… я на вызовы езжу. И вижу такое… — он замолчал, подбирая слова. — В Глуховке, это за рекой, поселок, там детский дом. Неофициальный, так скажем. Приют для трудных подростков. Держит его один человек, Трофим. Старик, бывший геолог. У него там пять пацанов живут, совсем отбитые, от которых все отказались. Он их на свою пенсию содержит. Зимой у них печка ломается, еды нет. Администрация пальцем не шевелит — не их территория, понимаете?
— И чем я могу помочь? — нахмурился Игорь Михайлович.
— До Глуховки дороги нет, только по насыпи, пешком. А зимой заметает так, что не пройти. А у Трофима там солярка закончилась для генератора, продукты. Мы с Верой Дмитриевной собираем передачки, но довезти не можем. А вы… у вас знакомые в депо остались? Может, дрезину или мотовоз какой старый? По ветке-то до Глуховки еще рельсы лежат, их не разобрали, там тупик для списанных составов. Если бы кто из ваших…
Игорь Михайлович молчал долго. В голове проносились картинки прошлого. Он вспомнил, как в молодости, когда шел с составом через тайгу, видел такие вот затерянные поселки. Люди в них жили как в другом веке. А сейчас, выходит, и в его городе, за рекой, есть такая Глуховка.
— Знакомые есть, — наконец сказал он. — Механик Петрович, он за старьем смотрит. Только надо все обмозговать.
— Мы заплатим, — быстро сказал Григорий. — Соберем сколько сможем.
— Да иди ты со своими деньгами, — отмахнулся Игорь Михайлович. — Не в деньгах дело. Дело в том, что одному человеку с этим не справиться. И никому, выходит, дела нет. А раз никому нет, значит, наше дело.
Вера смотрела на него с такой теплотой в глазах, что у Игоря Михайловича внутри все переворачивалось.
Операция «Сахар», как в шутку назвал ее Игорь Михайлович, готовилась две недели. Петрович, старый друг, согласился выделить списанную дрезину с подогревом — чудо техники, на которой еще можно было проехать. Григорий нашел мешки с крупой, тушенку, старые одеяла. Вера собрала у знакомых врачей лекарства, бинты, витамины.
В субботу утром, втроем — Игорь Михайлович, Григорий и Вера — они выехали на дрезине из депо. Стоял морозный, солнечный день. Снег искрился так, что глазам было больно. Дрезина тарахтела, подпрыгивая на стыках рельсов, мимо проплывали заснеженные поля, редкие рощицы.
— Сорок лет здесь не ездил, — крикнул Игорь Михайлович, перекрывая шум мотора. — А ведь помню каждый переезд! Вон там, за поворотом, семафор сломанный стоял, вечно с ним мучились.
Вера сидела рядом, кутаясь в пуховый платок. Она смотрела на Игоря Михайловича и видела не старого ворчуна из очереди, а мужчину, сильного, знающего, умеющего отвечать за других. Она положила свою руку ему на рукав. Он вздрогнул, но руку не убрал.
Глуховка показалась неожиданно. Несколько покосившихся домиков на пригорке, занесенная снегом будка стрелочника и два старых, ржавых вагона, прицепленных к тупику. В одном из вагонов, как оказалось, и жил Трофим с пацанами.
Старик встретил их настороженно. Высокий, сухой, с седой бородой и колючими глазами. За его спиной жались пятеро парней — от десяти до шестнадцати лет, оборванные, но чистые, с любопытством глядящие на невиданных гостей.
— Вы кто? — спросил Трофим, загораживая проход.
— Свои, — ответил Игорь Михайлович, спрыгивая с дрезины и протягивая руку. — Корсаков. Бывший машинист. Слышал я о вас, Трофим. Держитесь молодцом.
Трофим пожал руку, все еще не веря.
— Помощь привезли, — добавил Григорий, начиная разгружать мешки. — Продукты, лекарства. И солярку для генератора.
В этот момент из вагона выбежал самый младший пацан, лет десяти, вихрастый, с цыпками на руках. Он подбежал к Вере, которая держала в руках пакет с сахаром, и спросил:
— Тетенька, а это что? Сладкое?
Вера присела перед ним на корточки.
— Сахар, милый. Будешь чай с сахаром пить.
— А я сахар только один раз пробовал, — серьезно сказал мальчик. — Дед Трофим говорил, что он дорогой.
Игорь Михайлович отвернулся, чтобы никто не увидел его глаз. У него защипало в носу. Он вспомнил, как две недели назад убивался в очереди из-за этого самого сахара. Как проклинал женщину, которая теперь стояла рядом с ним, освещенная холодным зимним солнцем. Какой же он был дурак.
Весь день они провели в Глуховке. Григорий осмотрел пацанов, сделал прививки тем, кому было нужно. Вера перевязала Трофиму старый фурункул на спине. Игорь Михайлович с помощью старшего из парней, Сереги, наладил генератор и починил печку в вагоне.
Когда стемнело, Трофим растопил буржуйку и поставил чай. Пили чай с сахаром вприкуску, с баранками, которые привез Григорий. Пацаны притихли, слушая рассказы Игоря Михайловича о дальних рейсах, о том, как однажды его состав застрял в тайге в пургу на трое суток.
— И что, дед, страшно было? — спросил Серега.
— Страшно не страшно, а в штаны наложил знатно, — честно признался Игорь Михайлович. — Но ты главное, парень, запомни: если дело делаешь, если за других отвечаешь, то страх отступает. Он есть, но ты его замечаешь и идешь дальше. Понял?
Серега кивнул. В его глазах загорелся какой-то новый свет.
Возвращались поздно ночью. Дрезина тарахтела в темноте, фары выхватывали из мрака только узкую полоску рельсов. Вера задремала, положив голову на плечо Игорю Михайловичу. Григорий сидел напротив, задумчиво глядя в темноту.
— Игорь Михайлович, — вдруг тихо сказал он. — А вы знаете, что Веру Дмитриевну завхоз наш уволить хочет?
— Чего? — Игорь Михайлович даже привстал. — Это за что?
— Да начхала она ему. Он в ординаторскую ввалился пьяный, к медсестрам приставать начал. Она ему и выдала. Сказала, что если еще раз увидит, то напишет куда следует. А он, гад, дружит с главврачом. Вот и мутит.
Игорь Михайлович сжал здоровую руку в кулак. Он почувствовал такую ярость, какой не испытывал много лет.
— Адрес дашь? — спросил он спокойно.
— Зачем? — испугался Григорий.
— Поговорить по-мужски.
— Не надо, — Вера открыла глаза. Она не спала, слышала все. — Игорь, не надо. Я сама справлюсь. Не впервой.
— Вера, — он повернулся к ней, и в свете фар его лицо казалось высеченным из камня. — Ты теперь не одна. Запомни это. Если кто тронет — я ему голову оторву. У меня рука скоро заживет. Я, знаешь, в молодости в секции самбо занимался. Не забыл еще.
Она улыбнулась, прижалась щекой к его плечу.
— Знаю. Спасибо.
История с завхозом разрешилась неожиданно. Через неделю после той поездки в Глуховку, Игорь Михайлович, уже без гипса, пришел в больницу к Вере. Он нес огромный букет бордовых роз и коробку конфет. Но в ординаторской его встретил взволнованный Григорий.
— Игорь Михайлович! А Веры Дмитриевны нет. Ее главврач вызвал. Там этот… завхоз накатал на нее донос. Говорит, она медикаменты воровала и в Глуховку таскала.
— Что? — кровь отхлынула от лица Игоря Михайловича. — Какие медикаменты? Мы же все честно покупали!
— А кто докажет? — развел руками Григорий. — Чеков-то нет. Мы на рынке брали, у кого дешевле.
Игорь Михайлович рванул к кабинету главврача. Он ворвался без стука. За длинным столом сидел грузный мужчина в очках, а перед ним стояла Вера — бледная, но с высоко поднятой головой. Завхоз, мелкий, лысоватый тип с бегающими глазками, сидел в углу и противно улыбался.
— Вы кто такой? — вскинулся главврач.
— Я — свидетель, — твердо сказал Игорь Михайлович. — Я был в той поездке в Глуховку. И я подтверждаю: все лекарства, что везла Вера Дмитриевна, были куплены на ее личные деньги и на деньги, собранные нами, а не украдены. У меня есть свидетели: фельдшер Григорий Новиков, механик депо Петр Ильич, а также пятеро детей и старик Трофим, которые все подтвердят.
— Ваши слова — ничто, — скривился завхоз. — А у меня акт ревизии!
— А у меня вот что, — Игорь Михайлович достал из кармана старый, потертый блокнот. — Трудовая книжка. Сорок лет без единого взыскания. И значок «Почетный железнодорожник». Я, знаете ли, привык отвечать за свои слова. А вы, молодой человек, — он посмотрел на завхоза, — привыкли, видимо, за чужой счет жить. Давно вас в детстве не пороли?
Завхоз побагровел и вскочил.
— Да как вы смеете! Я на вас в милицию заявлю!
— Смею, — отрезал Игорь Михайлович. — И в милицию пойдем. Все вместе. И про Глуховку расскажем. И про то, как вы к медсестрам пристаете. И про то, как главврач, — он перевел взгляд на грузного мужчину, — покрывает пьяницу и хама. Думаете, журналистам из областной газеты это не интересно? А у меня, между прочим, племянник в той газете работает.
Игорь Михайлович, конечно, блефовал. Никакого племянника у него не было. Но главврач побледнел. Скандал ему был не нужен.
— Хватит, — устало сказал он. — Разберемся. Идите все вон. А вы, Константин Матвеевич, — обратился он к завхозу, — зайдите ко мне вечером. Поговорим.
Вера вышла из кабинета, держась за стену. Игорь Михайлович подхватил ее под руку.
— Пойдем отсюда, — сказал он. — Воздухом подышим.
Они вышли на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Вера остановилась, повернулась к нему. В глазах ее блестели слезы.
— Ты зачем врешь-то? — спросила она. — Нет у тебя племянника.
— Есть, — усмехнулся Игорь Михайлович. — Отныне есть. Серега, из Глуховки. Самый старший. Я его у Трофима попросил на выходные к нам забирать. Помогать по хозяйству. Он парень толковый, только любви ему не хватало. А мы с тобой, Вера, может, и не родня ему по крови, но по духу — теперь да. Семья.
Вера заплакала. Прямо там, на больничном крыльце, уткнувшись лицом в его старенькое пальто. А он гладил ее по голове здоровой рукой и чувствовал, что внутри у него разливается тепло, которого он не знал уже много лет. Это было сильнее, чем любой сахар. Это была жизнь.
Весной они поженились. Скромно, без гостей, только расписались в загсе и посидели втроем — Игорь Михайлович, Вера и Сережа, которого они забрали из Глуховки. Трофим благословил, сказал: «Парню к людям надо. А я старый, мне с молодежью не совладать. Но вы меня не бросайте, навещайте».
Они переехали в двухкомнатную квартиру Веры, светлую и уютную. Игореву «берлогу» превратили в мастерскую — он теперь мастерил мебель для детского дома, который постепенно становился официальным, благодаря хлопотам Григория и одной неравнодушной журналистки, той самой, к которой Игорь Михайлович все-таки сходил.
Сережа пошел в школу. По вечера они втроем пили чай с сахаром, и Игорь Михайлович рассказывал мальчику про поезда, про дальние дороги, про то, как важно в жизни не сбиться с пути.
— Дед, а ты будешь меня учить на машиниста? — спросил как-то Сережа.
— Буду, — ответил Игорь Михайлович. — Если захочешь. Но запомни, сынок: главный машинист в жизни — это твое сердце. Оно ведет. И если оно доброе, то и состав придет туда, куда надо. К людям.
Вера смотрела на них из кухни и улыбалась. Она вспоминала тот день в очереди, когда злой, нахохленный мужчина пожелал ей подавиться сахаром. И думала о том, как странно порой судьба играет с людьми. Как из пустяка, из ссоры из-за двух килограммов песка, может вырасти целая жизнь. Сладкая, горькая, настоящая.
А за окном, заливаясь соловьем, вступала в свои права весна. И где-то далеко, за рекой, в Глуховке, старик Трофим зажигал лампадку перед старой иконой и шептал:
— Спасибо тебе, Господи, что посылаешь людям сахар. А то совсем горько жить без него.
Он не знал, что настоящий сахар — он не в пачках, не в песке. Он в людях, которые вдруг появляются в твоей жизни и делают её сладкой. Даже если за окном метель, даже если кажется, что всё кончено.
Конец.
