Он всю жизнь не брал чужого, а под конец решился на грабеж. Павел Ильич ненавидел соседа-миллионера не за деньги, а за то, что тот хотел стереть с лица земли его старый сад. Когда врачи вынесли приговор, старик решился на отчаянный шаг: подсыпать яд в коньяк
Павел Ильич Веретенников никогда не брал лишнего. Тридцать лет на государственной службе, от мелкого инспектора до начальника отдела, он прошел с одной потертой папкой для бумаг и убеждением, что брать грешно. Теперь, когда врачи нашли у него некрозирующий панкреатит с метастазами, он смотрел на свою жизнь и видел только пыль. Квартира в панельной пятиэтажке, дача в Заречье, где он так и не достроил баню, и дочь Светлана — «подарок судьбы», как он горько шутил, оставленная мужем с двумя погодками на руках.
Боль приходила волнами. Иногда тихой, нудной болью, разъедающей изнутри, иногда — острым кинжалом, от которого темнело в глазах. Обезболивающие, которые выписывали в поликлинике, действовали все хуже. Павел Ильич лежал на продавленном диване, смотрел в низкий потолок и думал о том, как быстро и незаметно пролетели эти шестьдесят три года.
Напротив его дома, там, где раньше стояла старая деревянная школа, сгоревшая еще в девяностых, вырос особняк. Настоящий дворец из красного кирпича с колоннами и лепниной, с кованым забором и фонарями на столбах. Там поселился Родион Матвеевич Светлов. Ровесник Павла, но если Веретенников выглядел на все свои годы и даже старше, то Светлов казался подтянутым пятидесятилетним мужчиной с голливудской улыбкой и молодой женой Алиной, которая носила норковые шубы даже в октябре.
Заречье изменилось до неузнаваемости. Двадцать лет назад здесь жили рабочие местного завода, учителя, продавщицы. Теперь поселок переименовали в элитный коттеджный поселок «Заречная слобода». Старожилов выдавливали, скупая участки за бесценок, и они уезжали кто куда — в область, в деревни подальше, в крошечные квартиры к детям. Дома с резными наличниками сносили бульдозерами, и на их месте вырастали безликие, аляповатые терема.
Светлов был другим. У него был вкус. Проект его дома заказывали у известного архитектора, участок оформил ландшафтный дизайнер, привезший японские сосны и голландские тюльпаны. Сам Родион Матвеевич в молодости неплохо рисовал, даже поступал в художественное училище, но отец, крупный чиновник из министерства, быстро объяснил сыну, что искусство — это не профессия для мужчины. Так Родион стал финансистом, потом владельцем сети строительных компаний, а потом просто очень богатым человеком. Но тяга к прекрасному осталась.
И вид из окна его спальни на втором этаже эту тягу оскорблял. Прямо напротив, через забор, стоял покосившийся дом Веретенникова: облупившаяся голубая краска, старые рамы с выцветшими занавесками, заросший лопухами огород, покосившийся сарай и вечно мокрая тряпка на заборе.
Светлов был человеком гармонии. Диссонанс убивал его. Он решил, что этот участок должен принадлежать ему. Он выкорчует старые яблони, засохшие и корявые, посадит новые, благородные сорта, разобьет английский газон. И мир вокруг его идеального дома станет идеальным.
В середине октября, в серое промозглое утро, Светлов перешел дорогу и постучал в калитку. Долго не открывали. Он уже хотел уходить, как услышал шаркающие шаги.
— Вам кого? — спросил Павел Ильич, щурясь подслеповатыми глазами. Болезнь сделала его похожим на старую, больную птицу.
— Вас, Павел Ильич. Разрешите? — Светлов улыбнулся идеально ровными зубами.
Внутрь идти не хотелось, но стоять под моросящим дождем и обсуждать дела было глупо. Веретенников посторонился, пропуская гостя. Тот, стараясь не касаться стен своим пальто из кашемира, прошел в кухню. Пахло кислыми щами, табаком и лекарствами. Павел Ильич тяжело опустился в продавленное кресло, махнув рукой на табуретку.
— Говорите, только коротко. Мне сегодня хуже обычного.
— Хорошо. Без предисловий. Я хочу купить ваш участок. Цена любая. Называйте.
Павел Ильич закашлялся. Кашель был глубокий, рвущий грудь. Откашлявшись, он вытер губы платком и посмотрел на Светлова мутными, но злыми глазами.
— А вы сами откуда, позвольте спросить?
— Какая разница? Я предлагаю вам деньги. Реальные деньги, на которые ваша дочь сможет купить квартиру в городе.
— Тут мой дед землю пахал. Тут мой отец яблони сажал. Я на этой земле родился. Я родиной не торгую, — голос Веретенникова дрожал, но не от слабости, а от злости.
— Павел Ильич, подумайте. Вы больны, вам нужно лечение. Деньги решат все проблемы.
— Ступай отсюда, — прохрипел Веретенников, заходясь в новом приступе кашля. — Пока я тебя кочергой не погнал.
Светлов, оскорбленный до глубины души, выскочил из дома, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка с косяка. Он шел через дорогу, трясясь от злости. Нищий, больной старик смел ему отказать! Ему, Родиону Матвеевичу Светлову!
Вечером приехала дочь, Светлана. Жила она в областном центре, в съемной однушке, работала в супермаркете кассиром, детей водила в садик. Два раза в неделю, отпрашиваясь пораньше, она приезжала к отцу: привозила продукты, лекарства, убирала, стирала. Предлагала перебраться к нему совсем, но Павел Ильич отказывался наотрез. Стеснялся. Стеснялся своей слабости, своего кашля, того, что дочь будет выносить за ним судно.
— Пап, ты опять дымишь, как паровоз! — Светлана открыла форточку. — Ну сколько можно! Тебе же врачи запретили!
— Врачи мне уже ничего не запрещают, Света, — устало ответил он. — Скоро разрешат все.
— Не говори так! Я тебе борща привезла, домашнего. С мясом. Будешь?
— Давай. Только немного.
Он смотрел на дочь. В тридцать пять она выглядела на все сорок пять — усталая, осунувшаяся, с вечными мешками под глазами. И на душе у него копилась черная, выматывающая злоба. На судьбу, которая обошлась с ним так жестоко. На этого хлыща Светлова, который жирует в своем дворце. На то, что после него останется только недостроенная дача, долги за коммуналку и Светка с пацанами, которым он ничем не сможет помочь.
Наутро, проводив дочь, Павел Ильич набрал номер своего старого друга, Леонида Берестова. С ним они служили еще в молодости, в стройбате, потом вместе работали, потом Леня ушел в коммерцию, в снабженцы, и научился доставать все, от дефицитных автозапчастей до редких лекарств.
— Леня, приезжай. Дело есть. Срочно, — сказал в трубку Веретенников.
Берестов приехал вечером того же дня. Крепкий, седой, с тяжелым взглядом. Обнялись.
— Чай, кофе? Или покрепче? — Павел Ильич полез в буфет, но вдруг боль скрутила его так, что он охнул и начал оседать на пол.
— Паша! — Берестов подхватил друга. — Скорую! Давай скорую!
— Не надо, Леня! — прохрипел Павел Ильич, вцепившись в руку друга. — Не надо… Сейчас отпустит… Сядь. Послушай.
Боль отступила так же внезапно, как и нахлынула. Они сидели друг напротив друга. Веретенников, тяжело дыша, изложил свой план. Берестов молчал, смотрел в пол, крутил в пальцах незажженную сигарету.
— Ты понимаешь, о чем просишь? — наконец спросил он глухо.
— Понимаю. Мне бы сразу и насовсем. Чтоб наверняка, — Павел Ильич рубанул ладонью воздух.
— Это не шутки, Паша. Достать — не проблема. Проблема потом с этим жить. И тебе, и мне.
— Мне уже не жить, Леня. А ты… ты не для себя стараешься. Ты для Светки. И для пацанов.
Берестов поднял глаза. В них была мука.
— Ты подумай. Очень хорошо подумай. Грех на душу брать — это тебе не гвозди забивать.
— Я все решил, — твердо сказал Веретенников. — Поможешь?
Берестов встал, прошелся по кухне, остановился у окна, глядя на ярко освещенный особняк напротив.
— Хорошо, — выдохнул он. — Через неделю будет. Но смотри, Паша. Ни слова никому. И думай до последнего. Я серьезно. Успеешь еще передумать.
— Спасибо, Леня.
Берестов ушел, не прощаясь. А Павел Ильич лег на диван и долго смотрел в потолок, чувствуя, как внутри разгорается странное, почти забытое чувство. Азарт.
Часть вторая. Сделка
Утром он, собрав остатки сил, написал на клочке бумаги цену. Она была в три раза выше рыночной. Он сунул записку в почтовый ящик соседа. А вечером к нему пришел человек — сухой, подтянутый, в очках, с дорогим портфелем. Представился поверенным Светлова.
— Павел Ильич, Родион Матвеевич ознакомился с вашими условиями. Сумма… несколько завышена, но он готов пойти навстречу при одном условии.
— Каком?
— Расчет безналичный. Через банк. Это безопасно и удобно.
— Нет, — отрезал Веретенников. — Только наличные. И только сейчас.
— Но это невозможно! Такая сумма… ее нужно заказывать, оформлять, это недели!
— У меня нет недель. Через три дня. Вся сумма. Или сделка отменяется.
Поверенный уехал. Павел Ильич знал, что Светлов согласится. Слишком сильно тот хотел этот участок. Слишком трепетно относился к своей гармонии.
Берестов приехал через три дня. Молча протянул маленькую темную склянку с резиновой пипеткой. Руки у него дрожали.
— Две капли. На стакан жидкости. Через пять минут — конец. Без мучений. Просто останавливается сердце.
— Спасибо, Леня.
— Не благодари. Не за что. — Берестов обнял друга, и Павел Ильич почувствовал, что плечи у него мокрые. — Прощай, Паша.
— Прощай, Лень.
Когда за Берестовым закрылась дверь, Веретенников сел к столу. Теперь нужно было продумать все до мелочей. Светлов не станет пить чай. Он человек деловой, придет, подпишет, уйдет. Значит, нужен предлог. И повод.
Павел Ильич достал с антресолей запылившуюся бутылку коньяка. Армянский, пять звездочек, подарок еще с тех времен, когда он работал. Коньяк был хороший, настоящий. Он достал три пузатые рюмки из бабушкиного серванта. Одну оставил чистой. В две другие, с помощью пипетки, аккуратно капнул по две капли. Жидкость была прозрачной и не пахла ничем. Коньяк скроет все.
В четверг, ровно в полдень, у калитки остановился черный внедорожник. Светлов вышел первым, за ним — сухопарая женщина в строгом костюме, нотариус, с огромной папкой документов. Павел Ильич встретил их на крыльце, стараясь держаться прямо, хотя каждый шаг отдавался болью в пояснице.
— Проходите, гости дорогие, — сказал он с натянутой улыбкой.
В доме нотариус, которую звали Эмма Борисовна, разложила на столе бумаги. Тыкая длинным наманикюренным пальцем, она показывала, где нужно поставить подпись. Веретенников подписывал, почти не глядя. Он берег силы.
— Ну что ж, — сказал Светлов, когда последняя бумага была подписана. — Поздравляю вас, Павел Ильич. Деньги у меня с собой. Как и договаривались. — Он кивнул на объемистый кейс, который поставил на пол.
— Это хорошо, — кивнул Веретенников. — А теперь, давайте по русскому обычаю. Обмоем сделку.
— Я за рулем, — отрезал Светлов.
— А вы, Эмма Борисовна? — Павел Ильич повернулся к нотариусу. — Женщина, все-таки. Промочить горло после такой бумажной волокиты.
Нотариус замялась, глянула на Светлова.
— Родион Матвеевич, может, и правда? Минутное дело.
— Хорошо, — нехотя согласился Светлов. — Только символически. У меня через час встреча в городе.
Павел Ильич достал бутылку, три рюмки. Налил. Рюмки с ядом он поставил перед Светловым и нотариусом. Себе — чистую.
— Ну, за успех нашего безнадежного дела, — сказал он, поднимая свою.
— За упрощение бюрократических процедур, — усмехнулся Светлов, поднимая рюмку.
Нотариус чокнулась с ними и, как женщина опытная, опрокинула коньяк одним махом. Светлов выпил медленно, смакуя.
— Неплохо, — сказал он, ставя рюмку. — Хороший коньяк. Что ж, Павел Ильич, через неделю вы должны освободить дом. Всего доброго.
Он встал. Нотариус тоже поднялась, поправляя юбку. Павел Ильич смотрел на них, и внутри у него все холодело. Яд должен был подействовать через пять минут. Они сделали по два глотка. Или глоток считается? Он вдруг испугался, что Берестов ошибся, что яд старый, что ничего не выйдет.
— Постойте, — сказал он, вставая. — Я хочу сказать.
— Слушаю, — Светлов обернулся у двери.
— Скажите… А зачем вам все это? Ну, дом, сад… Вы же не будете здесь жить вечно.
— Я буду жить здесь красиво, — ответил Светлов. — А красота, Павел Ильич, она бессмертна.
В этот момент нотариус, стоявшая у порога, покачнулась. Схватилась рукой за стену.
— Что-то мне душно, — прошептала она. — Родион Матвеевич, мне… плохо.
Светлов обернулся к ней, и Павел Ильич увидел, как его лицо меняется. Глаза расширяются, челюсть отвисает, рука тянется к горлу.
— Вы… вы что… — прохрипел Светлов, глядя на Веретенникова. — Вы отравили…
Он рухнул на колени, потом завалился на бок. Нотариус медленно сползла по стене, закатив глаза.
Павел Ильич стоял, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Минуту, две, три он смотрел на неподвижные тела. Потом, пересилив дрожь, подошел к Светлову, пощупал пульс. Тишина. У нотариуса тоже.
— Простите, — прошептал Павел Ильич, глядя на женщину. — Вы невинная душа. Простите Христа ради.
Он забрал кейс с деньгами. Открыл заслонку русской печи, которая не топилась лет десять. Туда полетели все подписанные документы. Бумага вспыхнула весело и быстро.
Теперь нужно было избавиться от улик. Он достал из кармана склянку, вылил остатки яда в раковину, долго полоскал водой. Саму склянку завернул в тряпку и сунул в карман. Потом взял пустые рюмки — свою и отравленные. Свою сполоснул и поставил в буфет. Две другие, где был яд, разбил молотком, завернул осколки в газету.
Силы оставляли его. Казалось, сама смерть уже дышит ему в затылок. Он вышел во двор, пошатываясь. В гараже, в старом тайнике, где внуки прятали свои «секретики» — стеклышки и фантики, он спрятал кейс с деньгами. Сверху положил ржавую банку из-под гвоздей.
Склянку и осколки он решил бросить в выгребную яму под туалетом. Он дошел до будки, откинул крышку, и, стараясь не дышать, бросил сверток в зловонную жижу. Тот ушел на дно с тихим «чвак».
Дело сделано.
Павел Ильич вернулся в гараж. Ему захотелось курить. Он полез в карман за папиросами, нащупал спички. В гараже было темно, пахло бензином и старой пылью. Он чиркнул спичкой, и в тусклом свете увидел, что на полу, возле стены, растеклась большая лужа. Внуки на прошлой неделе играли здесь, наверное, опрокинули канистру с бензином, которую он забыл убрать.
Спичка, догорев, обожгла пальцы. Павел Ильич вскрикнул и отбросил ее.
Часть третья. Яблоневый цвет
Пламя взметнулось мгновенно. Сухое дерево, старая ветошь, промасленная тряпка — все вспыхнуло разом. Павел Ильич отшатнулся, но нога поскользнулась на бетонном полу, и он упал, ударившись головой о верстак. Искры посыпались на него, на старую телогрейку, на штаны…
Он попытался встать, но тело не слушалось. Болезнь, яд, который он не принимал, но который, казалось, уже разлился по венам от страха и напряжения, — все смешалось. Он видел, как огонь пляшет на стенах, как занимается потолок, и странное спокойствие накрыло его.
«Вот и все, — подумал он. — Даже прощаться не пришлось».
А потом пришла мысль: деньги. Светка найдет их? Или сгорят? Он дернулся, попытался ползти к тайнику, но жар был нестерпим, и сознание померкло.
Соседи вызвали пожарных быстро. Но пока машина пробиралась по узким улицам Заречья, гараж выгорел дотла. Крыша обрушилась, стены обуглились. Когда огонь потушили, в пепле нашли обгоревшее тело. Рядом — остатки канистры и обгоревший, но уцелевший металлический кейс. Пожарные открыли его — там лежали пачки денег, обгоревшие по краям, но в основном целые.
— Надо же, — сказал один пожарный. — Старик деньги в гараже прятал. А говорят, бедно жил.
На место приехала полиция. Увидев в доме напротив два трупа — мужчины и женщины, — они быстро поняли, что дело нечисто. Яд, правда, найти не могли — склянка навсегда утонула в выгребной яме. Но экспертиза показала, что Светлов и нотариус отравлены. В бутылке коньяка, на рюмках — следов не нашли, кроме отпечатков самого Веретенникова. А он мертв.
Светлана приехала на следующее утро. Ей позвонили из полиции. Она сидела на лавочке у сгоревшего гаража, сжимая в руках обгоревший кейс с деньгами, и смотрела на пепелище невидящими глазами. Рядом стоял следователь.
— Ваш отец, Светлана Павловна… У нас есть основания полагать, что он причастен к смерти Светлова и нотариуса.
— Что? — Светлана подняла глаза. — Мой папа? Да вы что? Он умирал, он с кровати вставал с трудом!
— Тем не менее. Экспертиза показала отравление. А коньяк был в доме вашего отца.
— Он не мог, — твердо сказала Светлана. — Он был честным человеком. Всю жизнь.
Следователь пожал плечами. Дело было странное, запутанное. Два трупа, один труп, деньги, пожар. Мотив? Ссора из-за участка. Но доказательств прямой вины Веретенникова, кроме косвенных, не было. Яд не нашли, орудие не нашли, свидетелей не было.
Похоронили Павла Ильича на местном кладбище. Пришло всего несколько человек: Светлана с детьми, Берестов, который стоял молча в стороне и курил, не подходя к гробу, да две старушки-соседки.
А через месяц Светлана получила письмо. Обычный почтовый конверт, без обратного адреса, со штампом местного отделения. Внутри был сложенный вчетверо тетрадный лист в клеточку, исписанный дрожащим, почти неразборчивым почерком отца.
«Света, доченька.
Если ты это читаешь, значит, я уже ничего не боюсь. Не суди меня строго. Я знаю, что ты скажешь: грех, убийство. Но я не мог иначе. Этот человек, Светлов, он не просто хотел купить землю. Я узнал случайно, от Лени Берестова. Он наводил справки. Оказывается, этот Светлов — сын того самого Светлова, прокурора, который в семьдесят девятом посадил твоего деда, моего отца. За клевету на советскую власть, за то, что тот в письме в газету написал правду о колхозном ворье. Дед умер в лагере через год. Я никогда тебе не рассказывал, думал, зачем тебе эта тяжесть. А когда узнал, кто наш сосед, понял — это знак. Судьба. Род Светловых разрушил нашу семью однажды. Я не дам им сделать это снова. Эти деньги — не плата за участок. Это мизерная доля того, что они должны нашей семье за дедову жизнь. Света, я хотел, чтобы у тебя и у пацанов было будущее. Чтобы ты достроила дом, чтобы мальчишки выучились. Это не кровавые деньги. Это наше, по праву. Прости меня, если сможешь. И помни: я тебя очень люблю. Твой папка».
Светлана перечитала письмо три раза. Потом аккуратно сложила его, спрятала на груди, под кофтой. Встала с табуретки, на которой сидела на кухне своего нового, еще недостроенного дома, и подошла к окну.
На месте сгоревшего гаража теперь был ровный участок земли. Весной она посадит там яблони. Сорта, которые любил отец. Антоновку, белый налив. Они будут цвести каждую весну, и их запах будет напоминать ей о том, что справедливость иногда приходит самыми странными, самыми страшными путями, но она приходит.
А особняк напротив стоял пустой. Молодая вдова Светлова, Алина, продала его через полгода какой-то московской семье и уехала за границу. Новые хозяева все перестроили на свой лад, вырубили японские сосны, поставили пластиковый забор. Но яблони Веретенникова, те старые, корявые, что росли у него в саду, весной все равно цвели. И их цвет, белый и розовый, ветер носил над всей Заречной слободой, напоминая всем, кто здесь настоящий хозяин, а кто — гость.
Эпилог
Через пять лет Светлана достроила дом. Большой, светлый, из бруса, с резными наличниками — как любил отец. На первом этаже висела его старая фотография в рамке, снятая еще в молодости, где он улыбается, держа на руках маленькую Свету.
Мальчишки выросли, учились в институте. Старший, Илья, выбрал юридический. Младший, Петя, пошел на дизайнера, говорил, что будет строить красивые дома.
Как-то вечером, в конце мая, когда яблони в саду стояли в полном цвету, Светлана вышла на крыльцо. Воздух был сладким, тягучим, словно мед. Она смотрела на заходящее солнце, на розовые облака, на белые лепестки, кружащиеся в воздухе, и думала об отце.
— Спи спокойно, пап, — прошептала она. — Мы справились. Все хорошо.
Ветер качнул ветку, и горсть лепестков упала ей на плечи, словно чья-то невидимая рука благословила ее.
Где-то в городе, в маленькой квартире, сидел перед телевизором постаревший Берестов. Он смотрел новости и не видел их. Перед глазами стоял Пашка, молодой, веселый, с гармошкой в руках. И склянка, которую он передал ему дрожащими руками. Он никогда никому не расскажет. Но каждую ночь ему снится один и тот же сон: Павел Ильич стоит в цветущем саду, здоровый, улыбающийся, и машет ему рукой.
— Заходи, Леня! Яблоки поспели!
И Берестов просыпается в слезах.
А яблони цветут каждую весну. Им все равно, что было в прошлом. Они просто цветут. И это, наверное, и есть самая главная справедливость.
Конец
