Жизнь идеального моряка разбилась в одну секунду. Прямо во время концерта, куда он привел жену, её сердце остановилось. А через год, разбирая её вещи, он нашел старый чемодан. Внутри были парики, блестящие наряды и фото с ночной сцены. Кем на самом деле была женщина, которую он оплакивал? И почему молчаливый сосед в Юрмале смотрит на его новую любовь так, будто знает страшную тайну прошлого
Дмитрий Кораблев всегда считал, что жизнь его похожа на хорошо сыгранный оркестр: мощная медь службы на Северном флоте и нежная струнная партия дома. Дирижером этого оркестра была Варвара. Она умела одним взглядом снимать усталость после долгих месяцев в море, а ее смех звучал для него чище любых скрипок.
Тот вечер в городе выдался на удивление теплым для промозглой осени. Весь город был обклеен афишами — приезжал столичный симфонический оркестр. Варвара, стоя у такой афиши с маленькой Катей на руках, смотрела на портрет дирижера с таким благоговением, что Дмитрий, не раздумывая, купил билеты у спекулянтов, отдав за них половину месячного жалования.
Варвара сидела в кресле, затаив дыхание. Дмитрий смотрел не на сцену, а на профиль жены, освещенный мягким светом софитов. Ему казалось, что он видит, как музыка проникает в нее, заставляя жить каждую ноту. Но вдруг он заметил, что ее пальцы, лежащие на подлокотнике, побелели, вцепившись в бархат. Она резко побледнела, и на лбу выступила испарина.
— Варечка, что с тобой? — шепнул он, склонившись к ней.
— Ничего, Дима, это так… — она попыталась улыбнуться, но глаза ее закатились, и она стала медленно оседать в кресле.
Дмитрий вскочил. Его громкий крик: «Врача! Срочно врача!» — врезался в музыку, как диссонанс. Музыканты на сцене сбились, дирижер опустил палочку. Зал взорвался негодующим гулом, но для Кораблева этот шум был пустым. Он подхватил обмякшее тело жены на руки и, расталкивая возмущенных зрителей, понес к выходу.
В фойе к ним уже бежала невысокая женщина с копной рыжих волос, рассыпанных по плечам.
— Я врач! Положите ее сюда! — скомандовала она, указывая на кожаный диван.
— Катя, иди к папе, — Дмитрий взял дочь за руку, не в силах оторвать взгляда от бледного лица жены.
Врач, которую звали Эмма, быстро осмотрев Варвару, подняла на Дмитрия глаза. В них было что-то такое, от чего у него внутри все оборвалось.
— Давление? Травмы головы? Жалобы на головные боли были?
— Она… иногда массировала виски. Говорила, что устала, — голос Дмитрия звучал глухо, как из бочки.
Скорая увезла Варвару, а на следующее утро Дмитрий узнал, что ее сердце остановилось. Аневризма сосудов головного мозга. Врачи сказали, что это могло случиться в любой момент, что она могла просто не проснуться. Эти слова должны были утешить, но они резали его душу ножом: он мог потерять ее во сне, тихо и безболезненно, но судьба выбрала этот публичный, жестокий финал.
Глеб Борисович, тесть, высокий сутулый мужчина с вечно испачканными чернилами пальцами, приехал на похороны. Он работал в каком-то закрытом НИИ, был не от мира сего и с трудом находил общий язык с внучкой. Зато Людмила Аркадьевна, теща, появилась в трауре, больше похожем на дорогой кутюрный наряд. Она сухо поцеловала зятя в щеку и тут же завела разговор о том, как ей тяжело, и что Катю, конечно, лучше оставить у них.
Дмитрий отказался. Он вышел в море через неделю, оставив дочь на попечение Людмилы Аркадьевны. Но служба, которая раньше была его стихией, теперь стала пыткой. Товарищи смотрели на него с жалостью, разговоры смолкали при его появлении. Однажды ночью, глядя на свинцовую воду за бортом, он почувствовал неодолимое желание шагнуть в эту бездну.
Сильные руки матроса Егора, которого Дмитрий когда-то вытащил из драки в увольнении, буквально вырвали его из ледяного забытья.
— Товарищ старшина! Не сметь! — орал Егор, встряхивая его, как куль с мукой. — У вас дочь! Вы мне жизнь спасли, а свою хотите просрать? Да я вас сейчас сам тут утоплю, чтоб неповадно было!
На шум прибежал помощник командира, а потом и сам командир, капитан второго ранга Сергей Петрович Вершинин. Вместо трибунала он привел Дмитрия к себе в каюту и молча налил ему чаю.
— Знаешь, Кораблев, я тоже вдовец, — сказал он спокойно, глядя в иллюминатор. — Моя Агния погибла в автокатастрофе. Дурак на «жигулях» вылетел на встречку. Его посадили, а легче мне не стало. Я хотел его убить. План составлял, ждал, когда выйдет. Дочка остановила. Сказала: «Папа, если ты это сделаешь, ты умрешь для меня раньше, чем сядешь в тюрьму».
Дмитрий молчал, глядя в чашку.
— Вашу жену убила болезнь, — продолжил Вершинин. — А в моем случае был конкретный человек. Но ненависть — та же болезнь, старшина. Она сжирает изнутри. Не дай ей победить.
Дмитрий написал рапорт об увольнении. Вершинин подписал, но сказал на прощание: «Если надумаешь вернуться — флот не забывает своих».
Вернувшись домой, он столкнулся с Людмилой Аркадьевной. Она была на удивление покладиста и быстро согласилась передать Катю. Оказалось, что в свои пятьдесят с небольшим она нашла на сайте знакомств состоятельного немца из Мюнхена и грезила отъездом. Катя, увидев отца, повисла у него на шее и плакала, уткнувшись носом в его грубый свитер.
Дома все кричало о Варе. Дмитрий собрал ее вещи, но выбросить не смог. Он отвез их в старый деревенский дом, доставшийся от деда, в затерянную среди лесов деревушку Глубокое. Дом стоял заколоченный, участок зарос борщевиком. Оставив узлы в сенях, он уехал, решив начать жизнь заново.
Часть 2. Второй круг
Игнат, друг детства, встретил его в порту с распростертыми объятиями. Игнат раздобрел, облысел, но глаза его оставались такими же хитрыми и веселыми. Он стал заместителем начальника порта и быстро нашел Дмитрию место бригадира грузчиков.
— Оклад, соцпакет, — тараторил Игнат, показывая кабинет. — Будешь как сыр в масле!
Дмитрий чувствовал себя чужим. Механическая работа немного спасала от мыслей. Наставником к нему приставили пожилого Павла Матвеевича, который должен был выйти на пенсию. Старик встретил Дмитрия настороженно, считая его «блатным», но когда узнал, что перед ним бывший моряк, немного оттаял.
В первый же день, когда они пошли осматривать территорию, Павел Матвеевич остановился у старого пакгауза.
— Говорят, в войну тут склад боеприпасов был, — задумчиво сказал он. — Взлетел на воздух в сорок третьем. Немцы тогда думали, что партизаны, а это, видать, просто несчастный случай.
— А вы местный? — спросил Дмитрий.
— Коренной. Жену вот схоронил, сын в Москву уехал, зовет к себе. А я не могу. Здесь все моими предками пахнет. — Павел Матвеевич снял кепку, вытер лысину. — Не могу, понимаешь? Меня здесь корни держат.
Дмитрий вдруг остро ощутил, что у него самого корней больше нет. Квартира в городе была съемной, Варя — вот что было его домом. И ее не стало.
Через месяц он увидел Павла Матвеевича снова. Старик пришел к нему в кабинет, мял кепку в руках.
— Дмитрий Алексеич, ты… ты это, не уходи пока. Я научу тебя всему. А на пенсию я еще успею. Не гони меня, сынок.
Дмитрий удивился. Он и не собирался никого гнать. Так они и работали вместе: старый портовик и бывший моряк. Павел Матвеевич рассказывал ему о жизни, о грузах, о людях, а Дмитрий слушал и чувствовал, как лед в его душе потихоньку тает.
Однажды он решил съездить в Глубокое — проверить дом. Подходя к участку, он увидел свежие следы на снегу и тропинку, протоптанную к крыльцу. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Он толкнул дверь — она была не заперта. В сенях валялись пустые бутылки, окурки, а в комнате, где он оставил Варины вещи, царил разгром. Коробки были вскрыты, вещи разбросаны.
Злость обожгла его. Он понял — местные наркоманы или просто шпана облюбовали дом. На следующий же день он привез стройматериалы, сменил замки и поставил новый забор. Работа кипела, и это отвлекало. К весне дом было не узнать. Катя приезжала с ним на выходные, возилась в палисаднике, который они разбили вместе.
Часть 3. Тайна старого чемодана
Людмила Аркадьевна уехала в Германию, оставив Дмитрию ключи от квартиры и просьбу поливать цветы. Он зашел через неделю и споткнулся в прихожей о большой клетчатый чемодан. Тот самый, с которым они с Варей ездили в медовый месяц в Крым. Он открыл его, надеясь найти что-то теплое, памятное, и замер.
Внутри лежали вещи, которых он никогда не видел: яркие, вызывающие наряды, парики всех цветов радуги, туфли на высоченных шпильках, стразы, перья. На дне чемодана обнаружился фотоальбом. Дмитрий открыл его — и мир перевернулся.
На фотографиях была Варя. Но не та тихая, скромная женщина, которую он знал. Она стояла на сцене в неоновом свете, в блестящем костюме, с хищной улыбкой. Это была варьете-актриса, танцовщица в ночном клубе.
Дмитрий сел на пол прямо в прихожей. Мысли путались. Почему она скрывала? Откуда эти вещи у тещи? Он позвонил Людмиле Аркадьевне.
— А, это Варин реквизит, — беззаботно ответила та. — Она же до замужества в «Арлекине» танцевала. Ты разве не знал? Я думала, вы там и познакомились.
— В «Арлекине»? — переспросил Дмитрий. Это был самый дорогой и скандально известный ночной клуб в городе.
— Ну да. Она же у меня артистичная была. Потом встретила тебя, забросила. А вещи почему-то не выбросила. Ну, хранила как память о молодости, наверное.
Дмитрий положил трубку. Он чувствовал себя так, будто его обманули, предали. Он идеализировал Варину чистоту, а она… Но потом, перебирая фотографии, он увидел другие. На них Варя была счастливая, смеющаяся, в гримерке с подругами. Он понял, что это была ее жизнь. Прошлая, другая, но ее часть. И она имела право хранить свои секреты. Но почему она не рассказала?
Саднящая боль в душе сменилась странным чувством. Он не знал эту женщину на сцене. Но женщину, которую он любил, он знал. И она была настоящей. А все эти блестки — просто маска.
В один из вечеров, когда Катя была у подруги, он не выдержал и поехал в «Арлекин». Клуб сменил название, стал «Манхэттеном», но здание было то же. У входа стояли вышибалы. Внутри играла громкая музыка, на сцене крутились девушки у шеста. Дмитрий заказал виски и сидел в углу, наблюдая. Он пытался представить здесь Варю, но не мог. Это был чужой, пошлый мир. Он допил и ушел. На улице к нему пристали какие-то подозрительные типы, предлагая купить «веселье». Он отмахнулся. Один из них, тощий и нервный, зачем-то сказал ему: «А был тут один мужик, клуб у Пасечника за бакс купил, чтоб тот носа не казал. Крутой!»
Дмитрий шел домой и думал, что в этой жизни все перемешано: любовь и ложь, свет и тьма, тихие жены и ночные бабочки. И только смерть все расставляет по местам.
Часть 4. Горький плод
Мария Ивановна, учительница литературы, была для Дмитрия просто учительницей Кати. Он встречал ее на родительских собраниях — строгая, подтянутая, с красивыми руками и печальными глазами. Катя вдруг ни с того ни с сего объявила отцу, что он должен на ней жениться. Дмитрий только отмахнулся.
Но судьба распорядилась иначе. Однажды, разбирая Варины вещи на даче, Катя нашла в щели между стеной и подоконником кольцо. Широкое серебряное, с тремя маленькими аметистами. Девочка пришла в восторг и потащила находку к отцу.
— Пап, смотри! Это мамино?
Дмитрий взял кольцо. Он никогда его не видел. Но в тот же день в школе, на уроке, когда Мария поправляла мел, с ее пальца слетело точно такое же кольцо. Катя, сидевшая за первой партой, подняла его и… все поняла.
На следующий день на уроке литературы, когда Мария спросила Катю, почему та не выучила стихотворение, девочка встала и громко, на весь класс, заявила:
— А вы почему моего папу охмуряете? Кольцо свое потеряли? Вон оно, у меня! Мамино!
В классе повисла мертвая тишина. Мария побледнела так, что веснушки на ее лице стали почти черными. Она медленно опустилась на стул, потом, не говоря ни слова, вышла из класса и закрылась в учительской.
Катю вызвали к директору. Та стояла на своем: «Она сама к нему приходит, сама!» Директор, пожилой мудрый мужчина, ничего не сказал, а просто позвонил Дмитрию.
Вечером дома состоялся тяжелый разговор. Катя плакала и кричала, что он предает память матери. Дмитрий молчал. Он не знал, что сказать. Да, Мария была ему симпатична. Да, она приходила к ним, якобы по делам школы. Но ничего не было. И вот теперь из-за детской ревности все выплыло наружу.
Мария подала заявление об уходе. Она не могла смотреть в глаза коллегам. Ее отец, Семен Ильич, профессор консерватории, узнав о случившемся, пришел в ярость.
— Этот моряк? Опять этот моряк? — кричал он, расхаживая по комнате. — Из-за него ты теряешь работу, из-за него у тебя нет личной жизни! Забудь о нем! Ты заслуживаешь большего!
Мария молчала, глотая слезы. Она не рассказывала отцу о Дмитрии, о том, как однажды он шел с ней до дома и они проговорили три часа, и как она впервые за много лет почувствовала себя живой. Теперь это было кончено.
В день, когда Мария забирала документы из школы, Катя убегала от отца. Она выскочила на дорогу прямо перед машиной. Визг тормозов, глухой удар, и девочка отлетела на тротуар.
Дмитрий подбежал к дочери. Она была жива, без сознания. Кровь на асфальте. Вокруг собиралась толпа. Кто-то кричал, кто-то вызывал скорую. Мария, стоявшая у крыльца школы, все это видела. Сердце ее сжалось. Забыв о гордости, она подбежала к Дмитрию.
— Дима! Что с ней? Я вызову скорую! Я… — Она схватила его за руку.
Он поднял на нее глаза. В них была такая боль, что Мария поняла: сейчас не время для выяснений.
Скорая увезла Катю. Дмитрий поехал следом. Мария осталась стоять на тротуаре, не замечая, что идет дождь.
Катя попала в реанимацию с сотрясением мозга и переломом ноги. Врачи сказали, что все будет хорошо, но Дмитрий не отходил от ее палаты. Он винил себя. Если бы он не накричал на нее тогда… Если бы…
Часть 5. Побег в туман
Семен Ильич уехал на музыкальный конкурс в Вену, и Мария осталась одна. Телефон молчал. Дмитрий не звонил. Она понимала — ему не до нее. Репутация в школе была разрушена. Коллеги, особенно физичка Лариса Викторовна, смотрели на нее косо, будто это она соблазнила несчастного вдовца.
В этот момент раздался междугородний звонок. Звонила троюродная сестра матери, Эрика, из Латвии.
— Мария, дорогая! — голос Эрики звучал взволнованно. — Тетя очень больна. Совсем плоха. Я не могу приехать, я в Канаде. Ты не могла бы пожить у нее немного, приглядеть? Дом в Юрмале, все расходы оплачены. Это ненадолго. Прошу тебя, как родственницу!
Мария согласилась почти сразу. Ей нужно было уехать, сменить обстановку, убежать от пересудов и от боли. Семен Ильич, узнав по телефону, только вздохнул:
— Может, оно и к лучшему. Отдохнешь, развеешься. Только будь осторожна.
Поезд уносил Марию в другой мир. За окном проплывали леса, реки, маленькие станции. Она смотрела в стекло и думала о Дмитрии. О том, как он держал ее руку в тот вечер у школы. О том, как он смотрел на нее. И о том, что, наверное, это была просто иллюзия.
В Юрмале ее встретил серый, промозглый день. Дом тети стоял на тихой улице, заросший старыми соснами. Это был добротный особняк в латышском стиле, с черепичной крышей и резными ставнями. Дверь открыл хмурый мужчина лет шестидесяти в камуфляжной куртке. Он молча кивнул и протянул ключи.
— Янис, — коротко представился он и, не говоря больше ни слова, ушел к себе, отгородившись высоким забором.
В доме пахло пылью и лекарствами. Тетя Эльза лежала в большой комнате на первом этаже. Увидев Марию, она приподнялась на локтях и уставилась на нее близорукими глазами.
— Айна? — прошептала старуха. — Айна, доченька, ты вернулась?
— Я Мария, тетя, племянница, — мягко сказала Мария, подходя ближе.
— Айна… — повторила старуха и заплакала. — Я так ждала тебя…
Мария поняла, что старуха приняла ее за свою младшую сестру, мать Марии, Айну, погибшую много лет назад. Тетя Эльза была уже не здесь — она жила в прошлом.
Уход за тетей отвлекал. Мария кормила ее, читала ей вслух, водила гулять по парку, когда позволяла погода. Молчаливый сосед Янис иногда приносил дрова и продукты, но сторонился Марии. Однажды она заметила, что он подолгу смотрит на дом тети Эльзы, и в его взгляде было что-то пугающее, застывшее.
Часть 6. Цветы и встречи
В поселке был цветочный магазин, которым управлял веселый армянин Левон. Он говорил по-русски с легким акцентом и всегда улыбался Марии. Однажды, покупая цветы для тети, она разговорилась с ним.
— Вы не местная? — спросил Левон, ловко упаковывая хризантемы.
— Из России, — улыбнулась Мария.
— А, понимаю. Бежите от проблем? — он хитро прищурился.
— Можно и так сказать.
— Здесь хорошо бежать. Море, сосны, тишина. Только от себя не убежишь, — философски заметил Левон. — Приходите вечером в наш клуб. Местные собираются, музыка, танцы. Развеетесь.
Мария отнекивалась, но Левон был настойчив. И однажды, когда тетя Эльза уснула особенно крепко, Мария решилась. Клуб оказался небольшим уютным помещением с живой музыкой. Играл пианист, пела женщина с хрипловатым голосом. Мария села в углу, заказала бокал вина.
И тут она увидела его. Он сидел за стойкой бара, спиной к ней. Широкие плечи, знакомая манера держать голову. Сердце ее пропустило удар. Она встала и подошла ближе. Это был он — Дмитрий.
Он обернулся, словно почувствовав ее взгляд, и замер. В его глазах отразилось такое же изумление, как и в ее.
— Мария? — голос его звучал хрипло. — Ты? Здесь?
— Я… я у тети. А ты?
— Я за рыбой. Игнат, друг, попросил проверить поставщика в Юрмале. Я и не знал, что ты…
Они стояли друг напротив друга, и весь зал перестал для них существовать.
— Как Катя? — спросила Мария.
— Выписали. Дома. С теткой своей, Людмилой, та из Германии примчалась, внучку спасать. Чудит, конечно, но помогает.
— Я рада.
— Мария… — Дмитрий взял ее за руку. — Прости меня за все. За ту историю в школе. Я не должен был…
— Ты ни в чем не виноват, — перебила она. — Это все… обстоятельства.
Они вышли на улицу. Низкое балтийское небо нависало над соснами. Дул сильный ветер с моря.
— Можно, я провожу тебя? — спросил он.
Они шли по пустынной улице, и ветер трепал ее волосы. Дмитрий снял свою куртку и накинул ей на плечи.
— Ты замерзнешь, — попыталась возразить она.
— Я моряк, мне не привыкать, — усмехнулся он.
У калитки дома тети Эльзы они остановились.
— Мария… — начал Дмитрий. — Я не знаю, что у нас может получиться. У меня дочь, у меня прошлое, у меня… Варя. Но я не могу выкинуть тебя из головы.
Она посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти черными.
— У меня тоже есть прошлое, Дима. И отец, который тебя ненавидит. И скандал в школе. И… — она замолчала, не решаясь сказать главное.
— Что? — насторожился он.
Мария глубоко вздохнула. Ветер усилился, зашумел в кронах сосен.
— Я беременна, Дима.
Эти слова повисли в воздухе, как разряд молнии. Дмитрий замер, не веря своим ушам.
— Как? Когда? — выдохнул он.
— Помнишь тот вечер, когда ты провожал меня после собрания? Мы сидели в машине, говорили… и потом…
Он помнил. Тот вечер, когда они впервые поцеловались. Это было так естественно, так правильно. Но потом случился скандал с кольцом, и все рухнуло.
— Почему ты не сказала раньше? — голос его дрогнул.
— А зачем? Чтобы ты женился на мне из жалости? Чтобы Катя возненавидела меня еще больше? Я не знала, что делать. Я решила уехать, спрятаться.
Дмитрий стоял, оглушенный. Судьба снова играла с ним в жестокие игры. Он потерял одну жену, и вот другая женщина носит под сердцем его ребенка.
— Мария… — он шагнул к ней, обнял. — Прости меня. Прости, что я такой… неуклюжий. Что не уберег, не догадался. Я не оставлю тебя. Слышишь? Ни за что.
Она прижалась к его груди, чувствуя, как бьется его сердце, и впервые за долгое время ей стало спокойно.
— Но Катя… — прошептала она.
— С Катей я поговорю. Она должна понять.
Они стояли под ветром, обнявшись, и где-то вдалеке шумело море, свидетель их странной, выстраданной встречи.
Часть 7. Призраки прошлого
На следующее утро Мария проснулась от странного чувства тревоги. В доме было тихо. Тетя Эльза еще спала. Мария вышла на крыльцо. День был пасмурным, моросил дождь. У калитки стоял Янис.
— Можно войти? — спросил он по-русски, с сильным акцентом.
Мария удивилась, но впустила его. Он прошел в гостиную, сел на стул и долго молчал, глядя в пол.
— Я знал вашу мать, — наконец сказал он. — Айну.
Мария вздрогнула.
— Мы были… друзьями, — продолжил Янис, с трудом подбирая слова. — Я любил ее. Но она выбрала русского офицера. Вашего отца.
Он поднял на Марию глаза. В них была такая глубокая, застарелая боль, что Марии стало не по себе.
— Я не хотел, чтобы она уезжала. Я просил ее остаться. Она смеялась. Говорила: «Янис, ты хороший, но мое сердце не здесь».
— Зачем вы мне это говорите? — тихо спросила Мария.
— Чтобы вы знали. Тот, кто убил ее… это был не я. Но я знаю, кто это сделал. И этот человек до сих пор жив.
Мария похолодела. Она знала, что мать погибла в автокатастрофе. Так сказал отец.
— Что вы имеете в виду? — голос ее сорвался.
— Это была не случайность. Машину подрезали. Я видел. Я тогда работал на станции техобслуживания, ремонтировал машину того человека. Он был пьян, хвастался, что убрал русского офицера с дороги. Офицера не получилось, получилась его жена.
— Кто это? — выдохнула Мария. — Назовите его имя!
Янис покачал головой.
— Он мертв. Умер год назад. Но его сын живет здесь, в поселке. Он ничего не знает. И не надо ему знать. Я просто хотел, чтобы вы знали правду. Ваша мать была невинной жертвой. И ваш отец… он не виноват, что отпустил ее.
Мария сидела, сжимая руки в кулаки. В голове шумело. Столько лет она винила отца в том, что он не уберег мать, а оказалось…
— Почему вы молчали? — спросила она.
— А кому нужна была моя правда? Милиции? Они закрыли дело. Сказали — несчастный случай. Тот человек был местный, уважаемый. А я — просто механик. Мне бы не поверили. И я поклялся себе, что буду охранять этот дом. Ее дом. Ждать, что, может, кто-то из ее детей приедет. И рассказать.
Янис ушел так же внезапно, как и появился. Мария долго сидела в кресле, глядя в одну точку. Мир рухнул и собрался заново. Она чувствовала странное облегчение и новую, незнакомую боль.
Вечером приехал Дмитрий. Он нашел ее в саду, под старой яблоней. Она рассказала ему все. Он слушал молча, потом обнял ее.
— Жизнь — странная штука, — тихо сказал он. — Мы ищем ответы, а находим только новые вопросы. Но теперь ты знаешь правду. И это главное.
Часть 8. Возвращение
Мария вернулась в Россию через месяц. Тетя Эльза пошла на поправку, и за ней согласилась присматривать дальняя родственница из Риги. Провожали Марию Левон, подаривший ей огромный букет белых роз, и даже Янис, молча кивнувший на прощание.
Дмитрий встречал ее на вокзале. Он был взволнован.
— Катя хочет с тобой поговорить, — сказал он. — Сама. Я ей все объяснил. Про Варю, про клуб, про кольцо. Она… она повзрослела.
Катя ждала их в квартире. При виде Марии она встала, опустив голову.
— Здравствуйте, Мария Ивановна, — тихо сказала она. — Простите меня. Я была дурой.
Мария подошла к ней, обняла.
— И ты меня прости. Я не хотела занимать место твоей мамы. Я никогда не смогу его занять. Но я хочу быть рядом. Если ты позволишь.
Катя подняла на нее глаза, полные слез.
— А вы родите мне братика или сестренку? — спросила она шепотом.
Мария улыбнулась сквозь слезы и кивнула.
Семен Ильич встретил новость о беременности дочери неожиданно спокойно. Он посмотрел на Дмитрия долгим, изучающим взглядом и сказал:
— Моряк — это звучит гордо. Надеюсь, ты и мою дочь не утопишь в житейских бурях.
— Не утоплю, Семен Ильич, — твердо ответил Дмитрий. — Честь имею.
Старый профессор хмыкнул и протянул руку.
— Ладно. Мир. Но смотри у меня — если обидишь, я тебя таким ноктюрном закормлю, что Шопен в гробу перевернется.
Часть 9. Финал. Скрипач на ветру
Свадьбу сыграли поздней весной. Венчались в маленькой деревенской церкви недалеко от Глубокого. Катя была подружкой невесты, а Семен Ильич играл на скрипке. Он вышел на паперть и, пока молодожены выходили из церкви, заиграл что-то невероятно красивое и грустное. Ветер трепал его седые волосы, музыка разносилась над полем, над лесом, улетая к самому горизонту.
Дмитрий смотрел на Марию в белом платье, на ее округлившийся живот, на дочь, поправляющую фату, и думал о том, что жизнь все-таки удивительная штука. Она отняла у него одну любовь, но дала другую. Она провела его через ад отчаяния, через ледяную воду, через ложь и боль, чтобы он мог оценить это простое счастье.
Вечером, когда гости разошлись, они втроем (вернее, уже вчетвером) сидели на веранде дедовского дома. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в нежные персиковые тона.
— Пап, — спросила Катя, глядя на закат. — А мама нас видит?
Дмитрий посмотрел на небо. Где-то там, за облаками, была его Варя. Та, что танцевала при луне в ночном клубе и пекла пироги по воскресеньям. Та, что умела молчать и улыбаться одновременно. Та, которую он так и не узнал до конца.
— Видит, дочка, — тихо сказал он. — Обязательно видит. И радуется за нас.
Мария взяла его за руку. Катя положила голову ему на плечо. Вдалеке запел соловей.
Дмитрий понял одну простую истину: жизнь не делится на «до» и «после». Она течет непрерывно, как река. И в этой реке есть место и боли утрат, и радости обретений. Главное — не утонуть, не сдаться, не дать течению унести себя в темноту. А плыть. Плыть к свету, к дому, к тем, кто ждет.
Он обнял своих девочек — обеих, и ту, что была рядом, и ту, что будет через несколько месяцев, и подумал, что сердце человека способно вместить очень много любви. Намного больше, чем кажется.
В саду зашумел ветер, качнув старую яблоню. И Дмитрию почудилось, что вместе с ветром долетают до него далекие, затихающие звуки скрипки, сыгравшей для них на паперти. Или это просто память играла свою бесконечную, грустную и прекрасную мелодию.
