«Ты с моей женой спал?» — этот вопрос Илья задал не на кухне, а глядя в ствол отцовского ружья. Вернувшись в отчий дом, Степан застал там лишь руины: брат спивается, мать извелась, а в доме появилась Она — чужая, яркая, опасная жена Ильи. В глазах Марьяны вспыхнул интерес, а в тихом хуторе поползли змеиные слухи
Хутор Лозовое раскинулся в низине, будто прижался к земле, спасаясь от степных ветров. Два десятка домов глядели подслеповатыми окнами на пыльную дорогу, что вела в райцентр. Весной здесь утопали в сирени, летом задыхались от зноя, а осенью тонули в туманах, выползающих из балки.
В этом хуторе и жили два брата — Степан и Илья Данилины. Степан — старший, коренастый, с тяжелым взглядом исподлобья, молчаливый и основательный. Илья — младший, жилистый, верткий, с вечным огоньком в глазах и готовностью рассмеяться по любому поводу.
С детства между ними существовало негласное соперничество. Кто дальше плюнет, кто быстрее добежит до ставка, кто первым научился косить. Мать, Варвара Тихоновна, говорила соседкам: «Петушатся мои орлы. Ничего, жизнь обломает — сплотятся». Отец, Павел Игнатьевич, помалкивал, покручивая ус, и лишь изредка разнимал сыновей, когда потасовка заходила слишком далеко.
Но годы шли. Илья женился первым. История вышла неожиданная — поехал на заработки в теплые края, на уборку черешни, а вернулся с женой. Марьяна была родом из-под Тамбова, высокая, статная, с копной рыжеватых волос и насмешливым прищуром зеленых глаз. В хуторе таких не водилось.
Варвара Тихоновна встретила невестку настороженно. Та и ступала не так, и говорила с каким-то певучим выговором, и на людях держалась вольготно. А уж как одевалась…
В первое же воскресенье Марьяна вышла к обеду в коротком сарафане на тонких бретельках. Прошла мимо свёкра, сидевшего на лавочке, скользнула бедром возле Степана, нарезавшего хлеб. Павел Игнатьевич крякнул и уткнулся в газету. Степан же, напротив, поднял глаза и встретился с насмешливым взглядом невестки.
Вечером Варвара Тихоновна не выдержала:
— Илья, ты бы поговорил со своей. Негоже так-то по дому расхаживать. Отец вон смущается, да и Степан… не чужой в доме человек.
— Мам, ну что такого? Жара на улице, — отмахнулся Илья, жующий яблоко.
— А ты в доме живи! — оборвала мать. — Твоя баба — тебе и командовать.
Разговор тот заглох, но осадок остался. Степан вскоре уехал в областной центр — поступать в институт. Варвара Тихоновна всплакнула на прощание, но в душе облегченно вздохнула. Подальше от греха, подальше от сглазу.
А Илья остался. Устроился разнорабочим при местном сельпо — привозил товар, грузил мешки, подметал территорию. Платили копейки, машина приходила накладная раз в три дня, а в остальное время он болтался без дела. Мужики звали на подработки — кому сарай перестелить, кому картошку вскопать. Но халтура случалась не каждый день.
И потянулся Илья к бутылке.
Поначалу — по праздникам, потом — когда тоскливо, а там и вовсе — с кем ни попадя. Варвара Тихоновна места себе не находила. Исхудала вся, почернела лицом. Ставила свечи перед Казанской Божьей Матерью, шептала молитвы, а в мыслях винила одну лишь Марьяну — ее лень, ее равнодушие, ее беспечную красоту.
— Ты бы, Марьяна, пошла на ферму дояркой, — предложила как-то свекровь. — Люди работают, и ты бы при деле была.
— Ой, нет, Варвара Тихоновна, — засмеялась та, сверкнув зубами. — Я коров боюсь до ужаса. Они же огромные, теплые, мычат… брр!
— А дома чем заняться? Огород вон запущен.
— Так Илья обещал вскопать, — пожала плечами Марьяна и ушла в комнату — досматривать сериал.
В доме поселилась глухая тоска.
Степан вернулся через год.
Сошел с автобуса на пыльной остановке, огляделся. Та же степь, те же тополя у дороги, та же будка с проржавевшим питьевым бачком. Только самого будто подменили. Одет не по-деревенски — джинсы, легкая куртка, сумка через плечо. Взгляд спокойный, уверенный.
Илья встретил его у калитки. Степан едва узнал брата. Лицо отекшее, глаза мутные, рубаха несвежая. Илья шагнул навстречу, качнулся, ухватился за штакетник.
— Степка! Приехал! — голос пьяный, радостный.
— Приехал, Илюха, — Степан шагнул ближе, взял брата за плечо. Крепко так взял, по-мужски. — Пойдем в дом.
Из сеней выскочила мать. Бросилась на шею, запричитала, запричитала, слезами залилась.
— Степушка… Сыночек… Худо нам без тебя, худо…
— Будет, мама, будет, — гладил он ее по седой уже голове. — Все наладим.
Отец вышел на крыльцо, остановился. Павел Игнатьевич сдал сильно — осунулся, сгорбился. Но взгляд оставался твердым.
— Ну, здравствуй, сын.
— Здравствуй, батя.
Обнялись сухо, по-мужски, похлопали друг друга по спине.
В доме было душно. На столе — недопитая бутылка, тарелка с солеными огурцами, раскрошенный хлеб. Из комнаты выплыла Марьяна. За год она почти не изменилась — те же рыжеватые волосы, та же насмешливая улыбка. Только в глазах появилось что-то новое — настороженность, что ли. Или любопытство.
— Явился — не запылился, — протянула она, разглядывая деверя. — С приездом, Степан.
— Здравствуй, Марьяна.
— А подарок мне привез? — спросила она игриво, приблизившись. От нее пахло дешевыми духами и еще чем-то терпким, неуловимым.
Степан смешался. Подарки — матери платок шерстяной, отцу инструмент, брату книгу по плотницкому делу. А невестке… не додумался.
— В другой раз, Марьяна. Честно — не сообразил.
— Не сообразил, — протянула она. — А я-то ждала…
Варвара Тихоновна засуетилась, стала накрывать на стол. Марьяна помогала нехотя, роняла ложки, звякала тарелками. Наконец сели все.
Илья тянулся к бутылке, но Степан незаметно отодвинул ее.
— Успеешь. Давай сперва поедим, поговорим.
— А чего говорить? — обиженно надулся Илья. — Говорить нечего. Жизнь говно.
— Будет, — жестко оборвал Степан. — Завтра поговорим.
Отец одобрительно кашлянул в кулак. Мать улыбнулась сквозь слезы. Одна Марьяна сидела с непроницаемым лицом, ковыряя вилкой картошку.
После ужина Степан вышел во двор. Закурил, глядя на темнеющее небо. Вышла мать, присела рядом на лавку.
— Тяжело тут без тебя, Степушка. Илюха спивается. Марьяна — ни Богу свечка, ни черту кочерга. А батя вон как сдал… Я уж и не знаю, что делать.
— Разберемся, мам. Я деньги привез. На воду в дом проведем, трубы купим. Хватит вам ведра таскать.
— Ой, сынок, да разве ж в воде дело?
— Во всем по порядку, мам. Не плачь.
Мать ушла, а Степан все стоял, слушая сверчков и глядя на звезды. Из открытого окна доносились голоса — Илья что-то бубнил, Марьяна отвечала резко, зло. Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.
Часть вторая. Смута
Утром Степан проснулся рано. Вышел во двор — роса, петухи орут за огородами, пахнет полынью и утренним дымком. За сараем возился отец.
— Помочь, бать?
— Помоги. Там доски надо перебрать, на ремонт сарая.
Работали молча. Степан подавал, отец отбирал гнилье, складывал годное отдельно. Солнце поднималось, припекало спины.
— Слышь, Степан, — начал отец, не оборачиваясь. — Ты это… с Марьяной поосторожней.
— В смысле?
— В прямом. Баба она видная, мужик у нее — алкаш несчастный. А ты вон какой приехал — справный, городской. Гляди, чтоб греха не вышло.
— Бать, ты чего? — Степан даже рассмеялся. — Она жена брата.
— Жена, не жена… — Павел Игнатьевич сплюнул. — Я свое сказал. А вы там сами разбирайтесь, молодые.
День тянулся медленно. Илья проспал до обеда, вышел помятый, с красными глазами. Покосился на брата, буркнул «здорово» и уселся на лавку.
— Слышь, Илюх, — Степан подошел, сел рядом. — Давай поговорим.
— О чем?
— О жизни твоей. Что дальше думаешь?
— А что думать? Работы нет, денег нет, жена пилит. Тоска зеленая.
— Работа всегда найдется. Хочешь, вместе на вахту махнем? Люди ездят, зарабатывают.
— На какую вахту? — Илья скривился. — Я вон из дома выйти не могу, сразу к бутылке тянусь.
— А ты не тянись. Займи себя делом. Вон огород не пахан, крыша течет, забор покосился.
— Ску-у-учно, — протянул Илья. — Надоело все.
Из дома вышла Марьяна. На ней был легкий халатик, распахнутый на груди. Прошла мимо братьев, покачивая бедрами, направилась к уличному умывальнику. Илья даже не поднял головы. Степан проводил взглядом и тут же отвернулся.
Вечером, когда стемнело, Степан пошел к соседу — узнать насчет труб и насоса для водопровода. Возвращался поздно, дорогу освещала луна. У калитки его ждала Марьяна.
— Степан, постой.
— Чего тебе?
— Поговорить надо. Про Илью. Про нас всех.
— Говори.
— Не здесь. Пойдем в сад, там никто не услышит.
Сад за домом густо зарос вишняком и малиной. В темноте пахло прелой листвой. Марьяна остановилась, повернулась к нему. Глаза блестели в лунном свете.
— Ты на меня не смотри, что я такая… — начала она. — Мне тоже тошно. Илья пьет, свекровь ненавидит, свекор молчит. Я как в клетке.
— А ты чего хочешь?
— Я хочу, чтоб по-человечески. Чтобы муж — мужиком был, чтобы дом — домом. Чтобы жить, а не существовать.
— Так помоги ему. Поддержи.
— Я пробовала! — в голосе ее зазвенела злость. — А он… он только к бутылке тянется. И мать его во всем меня винит. Мол, это я его спаиваю, я его с пути сбила. А я, может, тоже жить хочу!
— Хочешь жить — живи. Работай, хозяйством займись.
— Ой, не учи! — отмахнулась она. — Ты вон уехал, зажил красиво. А я тут пропадай?
Степан молчал, чувствуя, как разговор уходит не туда.
— Ладно, — сказал он наконец. — Поговорим завтра. Поздно уже.
— Боишься меня? — усмехнулась Марьяна. — Правильно боишься. Я опасная баба.
И ушла, шелестя халатом по траве.
На следующий день Степан отправился в районный центр — договариваться насчет стройматериалов. Вернулся к вечеру уставший, но довольный — вопрос с трубами решил.
В доме было необычно тихо. Мать сидела в кухне, подперев щеку рукой.
— А где все? — спросил Степан.
— Илья с отцом на ферме, коров загоняли. А Марьяна… ушла куда-то. Сказала, к подруге.
— К какой подруге?
— А кто ж ее знает. Подружилась тут с одной. Глафира, с того конца хутора. Муж у нее на заработках, она одна мается. Вот и шушукаются.
Степан прошел в свою комнату, бросил сумку. Что-то его тревожило. Какая-то неясная мысль, предчувствие.
Решил пройтись. Ноги сами вынесли к дому Глафиры — старой мазанке под шифером, утопающей в мальвах. Из открытого окна доносились голоса. Женский смех. И мужской басок.
Степан замер. Голос был знакомый до боли. Ильин.
— Да ладно тебе, Илюша, — мурлыкала Глафира. — Жена тебя не понимает, мать пилит, а я вот понимаю. Ты мужик видный, только жизнь тебя заездила.
— Глаш, ты это… — мямлил Илья. — Налей еще.
— Налить — всегда пожалуйста. Ты пей, пей, милый.
Степан шагнул к окну, заглянул. Илья сидел за столом, перед ним стакан, бутылка самогона. Рядом пристроилась дородная баба в цветастом халате, пододвигала закуску. Глаза у нее были масленые, хитрые.
— А что, Илюш, — продолжала Глафира, — брат-то твой приехал, красивый, городской. Небось, деньги привез?
— Привез, — кивнул Илья, хмельно улыбаясь. — На воду дает.
— Ишь ты! Заботливый. А тебе не обидно? Ты тут пашешь, а он деньги привозит и в героях ходит.
— А мне плевать! — Илья стукнул кулаком по столу. — Пусть он герой! А я… я так живу.
— Живешь ты неправильно, — вздохнула Глафира. — Жена у тебя молодая, красивая, а ты ее забросил. Гляди, уведут.
— Кто уведет? — насторожился Илья.
— А хотя бы братец твой. Он вон какой видный, при деньгах. Марьяна твоя на него уже глаз положила. Я видела, как она на него смотрит.
Илья побледнел, схватился за край стола.
— Врешь!
— А ты сам посмотри. Я тебе добра желаю.
Степан отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле. Вот оно что. Змею они пригрели. Не Марьяна — эта, Глафира. Яд подливает, ссору сеет.
Он быстро пошел прочь, но услышал сзади шаги. Догнала Марьяна. Запыхавшаяся, злая.
— Ты здесь? Подглядываешь?
— Не подглядываю. Ищу брата.
— Нашел? — усмехнулась она. — Пьяного в стельку, с Глашкой-потаскухой. Красиво.
— А ты что здесь делаешь?
— Я? — Марьяна приблизилась, почти вплотную. — А я за тобой слежу, Степан. Интересно мне, что ты за человек.
— Отойди.
— Не хочу. Скучно мне. Тоска смертная. А ты вон какой… серьезный, правильный. Может, развеешь мою тоску?
— Опомнись! — Степан отступил. — Ты чья жена?
— Жена? — горько усмехнулась Марьяна. — Я сама по себе. А он… он уже не муж мне. Он тень.
— Не смей так говорить. Иди домой.
— Пойду. Но ты запомни, Степан: я просто так не сдаюсь.
Развернулась и ушла, растворилась в темноте.
Часть третья. Гроза
Несколько дней в доме висела тишина, густая и липкая, как паутина. Илья почти не появлялся — уходил с утра, возвращался затемно, пахнущий перегаром и чужими духами. Отец молчал, мать вздыхала, глядя в окно. Марьяна ходила по дому притихшая, но в глазах ее горел недобрый огонек.
Степан заканчивал с водопроводом. Вырыл траншею, смонтировал насос, проложил трубы. Работа отвлекала от тяжелых мыслей.
В субботу вечером Варвара Тихоновна собрала ужин. Илья пришел трезвый — впервые за много дней. Сидел, ковырял вилкой, не поднимал глаз.
— Слышь, Степан, — вдруг заговорил он. — А ты чего к Глашке ходил?
— Что? — Степан замер.
— Видели тебя там. С Марьяной. Ночью. Шушукались.
— Ты это от кого слышал?
— Люди говорят. — Илья поднял глаза, мутные, тяжелые. — Ты мне скажи, брат. Ты с моей женой… того?
— Илья! — ахнула мать.
— Цыц! — рявнул Павел Игнатьевич, вставая. — Ты что несешь, дурак?
— Я дурак? — Илья вскочил, опрокинув табуретку. — А он, значит, умный? Приехал, денег привез, герой! А я — алкаш! А жена его… на него смотрит, как кошка на сметану!
— Не смей! — Степан тоже встал, побелел весь.
— А что не сметь? Я все знаю! — заорал Илья. — Вы там в саду миловались, я видел! Мне Глашка рассказала!
— Глашка твоя — дура и разлучница, — жестко сказал Степан. — А ты — тряпка, если веришь бабьим сплетням.
— Ах я тряпка?!
Илья бросился на брата. Ударил кулаком в скулу, Степан покачнулся, но устоял. Перехватил руку, рванул на себя, повалил на пол.
— Остановись! — крикнул он, прижимая брата к половицам. — Очнись! Это же я, Степан!
— Пусти! — бился Илья. — Ненавижу!
Варвара Тихоновна заголосила, бросилась к сыновьям. Отец рванул Илью за ворот, оттащил.
— Хватит! — гаркнул он так, что стекла задребезжали. — Прекратили!
Илья затих, задышал тяжело. Степан поднялся, вытер кровь с разбитой губы.
Марьяна стояла в дверях, скрестив руки на груди. Лицо — каменное, только в глазах торжество.
— Доигрались, — тихо сказала она. — Семейка.
И вышла.
Ночью Степан не спал. Сидел на крыльце, курил одну за одной. Вышел отец, сел рядом, закурил тоже — брошенная привычка вернулась.
— Тяжело, сынок.
— Тяжело, бать.
— Что думаешь?
— Не знаю. Уехать, наверное. Подальше от греха.
— Бегством ничего не решишь, — покачал головой отец. — Тут разбираться надо. С корнем.
— С каким корнем? Илья пьет, Марьяна… черт ее знает, что у нее в голове. Глашка эта яд подливает. А мы меж ними как щепки в водовороте.
— А ты не будь щепкой. Ты человек. Говорить с ними надо. Со всеми. По-мужски.
— Говорил уже.
— Мало. Еще раз говори.
Отец ушел, а Степан все сидел, глядя на звезды. Где-то далеко, в городе, была другая жизнь — простая, понятная. Работа, друзья, планы. А здесь — темнота, сплетни, боль. И два самых близких человека — брат и мать — по разные стороны невидимой черты.
Под утро он все же задремал, сидя на крыльце. Разбудил его шум — хлопнула калитка, кто-то бежал по двору. Степан открыл глаза — Глафира. Запыхавшаяся, с выпученными глазами.
— Степан! Беда! Илья твой… он с ружьем! К Марьяне полез! Убить грозится!
Степан вскочил, сердце оборвалось. Метнулся в дом — ружья отца на месте не было. Выскочил, побежал к Глафириному дому.
У калитки стояла Марьяна. Бледная, как мел, но целая. Рядом топтался участковый. А из дома доносились крики:
— Не подходи! Застрелю!
— Илья! — заорал Степан. — Выходи! Остынь!
— Не подходи, сказал! — Илья показался в окне, сжимая двустволку. Глаза бешеные, пьяные. — Она… она с тобой спала! Я знаю! Она призналась!
— Врешь! — крикнула Марьяна. — Не было ничего!
— Было! Сама сказала! Чтобы я тебя убил!
Участковый, пожилой уставший мужчина, поднял руки:
— Илья, положи ружье. Все решим. По-хорошему.
— Не подходи!
— Сынок, — раздался вдруг тихий голос. Павел Игнатьевич вышел вперед, остановился перед окном. — Сынок, посмотри на меня.
— Батя, уйди!
— Не уйду. Ты мой сын. И ружье это мое. Ты из него на зверя ходил, а не на людей. Опусти.
Илья замер, глядя на отца. Ружье дрогнуло.
— Она… она сказала… — голос его сорвался.
— А ты веришь ей? Той, что мужа бросить хочет, семью разрушить? — жестко спросил отец. — Ты ей веришь больше, чем брату, который тебя с детства знает?
— Батя…
— Положи ружье. И выходи. По-мужски поговорим.
Долгая минута. Тишина, только ветер шелестит листвой. Потом Илья опустил стволы, отбросил ружье в сторону. Вышел на крыльцо, сел на ступеньки, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись.
Степан подошел, сел рядом. Молча положил руку на плечо брата.
— Прости, Степа, — глухо сказал Илья. — Дурак я.
— Дурак, — согласился Степан. — Но живой. И это главное.
Часть четвертая. Исход
Марьяну увез участковый — для протокола, для разбирательства. Оказалось, она сама накануне пришла к Илье и сказала, что спала со Степаном. И с Глафириным мужем. И еще с кем-то. Врала, зная, что Илья пьян и зол. Хотела, чтобы он сорвался, убил кого-нибудь. Сама не знала, зачем. Просто от злобы, от безысходности.
— Больная она, — сказал участковый, забирая ее. — Врачам покажем. Пусть разбираются.
Через неделю Илья уехал на вахту. Провожали всей семьей. На перроне он обнял брата крепко, по-мужски.
— Ты это… спасибо, Степа. За все.
— Ты главное — держись. И не пей.
— Не буду. Зарок дал.
Поезд унес его в темноту. А Степан вернулся в дом, где ждали родители. Варвара Тихоновна хлопотала у печи, Павел Игнатьевич чинил сбрую.
— Что дальше, сынок? — спросил отец.
— Водопровод доделаю. Дом поправлю. А там видно будет.
— Останешься?
— Пока — да. А там… как пойдет.
Осень стояла теплая, золотая. Степан работал с утра до ночи — перекрывал крышу, чинил забор, утеплял сарай. Мать носила ему обед в поле, садилась рядом, смотрела, как ест.
— Хорошо, что ты здесь, Степушка.
— Хорошо, мам.
— Илья звонил вчера. Говорит, работа нравится. Деньги пришлет.
— Это правильно.
— А ты… не женишься?
— Успею, мам. Не гони.
Она вздыхала, поправляла платок, и уходила. А он все работал, вкладывая силу в каждый гвоздь, в каждую доску. Будто строил не просто дом, а новую жизнь — для всех.
Как-то вечером зашел сосед, дед Кузьма. Присел на лавочку, закурил.
— Слышь, Степан. А правду говорят, что ту бабу, Глафиру, из хутора погнали?
— Погнали, — кивнул Степан. — Сама уехала.
— Правильно. Змея подколодная. Сколько народу перессорила — не счесть.
— Бывает.
— А ты молодец. Не сломался. Брата спас. Родителей поддержал.
— Я ничего особенного не сделал.
— Сделал, — твердо сказал дед Кузьма. — Ты корни сохранил. А корни — это главное. Без корней человек — перекати-поле.
Ушел дед, а Степан все сидел, глядя на закат. Небо горело багрянцем, обещая на завтра ветер. Где-то далеко гудел поезд. А здесь, в Лозовом, было тихо, покойно, по-домашнему.
Зашла мать, накинула ему на плечи куртку:
— Простынешь, сынок. Иди в дом.
— Иду, мам.
Он поднялся, оглянулся на хутор — на тихие дома, на тополя, на дымок над трубой. Здесь его земля. Его род. Его дом.
И как бы ни складывалась жизнь, как бы далеко ни заносила судьба, сюда он будет возвращаться. Потому что здесь — начало. Здесь — правда. Здесь — те, кто ждет и верит.
В доме ждал горячий ужин, чистые простыни, тихий говор родителей. И спокойствие, которое приходит только тогда, когда знаешь: ты сделал все правильно.
Эпилог. Через год
Письмо от Ильи пришло в конце мая. Конверт мятый, пахнущий табаком и дальней дорогой.
«Степка, здравствуй! Кланяюсь тебе с далекого Севера. Работаем вахтами, тут холодно даже летом, но люди хорошие. Деньги платят исправно. Я не пью, ты не думай. Зарок тот держу крепко. Познакомился тут с женщиной, зовут Нина, она повариха у нас. Добрая, тихая, глаза как у нашей реки поутру. Может, поженимся, как время придет. Ты мамку с батей береги. Я скоро приеду, все расскажу. А ты там не кисни. Может, и тебе судьба встретится. Крепко обнимаю. Твой брат Илья».
Степан перечитал письмо дважды, улыбнулся. За окном цвела сирень, заливая двор лиловым цветом и терпким запахом. Мать возилась в огороде, отец чинил калитку. Жизнь текла размеренно и мирно.
— Чего улыбаешься? — спросила мать, заглядывая в окно.
— Илья женится, мам.
— Ой, Господи! — всплеснула руками. — Вот радость-то! А кто она?
— Повариха. С Севера.
— Ну, дай Бог, дай Бог… А ты?
— А что я?
— Жениться когда?
— Мам, ну вот пристала.
— Ладно, ладно. Не буду.
Она ушла, а Степан все стоял у окна. Вспомнил тот страшный вечер, ружье в руках брата, крики, слезы матери. И то, как потом, ночью, они с отцом сидели на крыльце, молчали, и каждый думал о своем.
Все обошлось. Выжили. Выстояли.
Он вышел во двор, включил насос — вода побежала по трубам, зашумела в кране. Хорошая вода, чистая, холодная. Прямо из-под земли.
— Степан! — позвал отец. — Иди помоги калитку навесить.
— Иду, бать.
Они работали вдвоем, и это было правильно. Потом придет мать, позовет обедать. А вечером, может, зайдут соседи, посидят на лавочке, поговорят о том о сем.
Так и течет жизнь. В заботах, в работе, в простых радостях. И если есть рядом родные люди, если есть дом, куда хочется возвращаться, — значит, все не зря.
А небо над Лозовым высокое и чистое. И звезды зажигаются одна за другой, провожая день и встречая ночь. И тишина такая, что слышно, как бьется сердце.
Сердце земли. Сердце дома. Сердце семьи.
Конец
