Барыня продала всё, включая фамильное серебро, Мельник думал, что купил её с потрохами за отцовские векселя, но как он ошибался

Баржа причалила к пристани села Застружное на закате. Солнце, садившееся за кромку векового соснового бора, красило спокойную гладь Волги в расплавленное золото. Воздух пах тиной, смолёными канатами и приближающейся грозой.

Анна Михайловна Барятина, ухватившись за поручень, ступила на хлипкие мостки. Ей было двадцать три года. Вдовий платок она не носила принципиально — муж её, пожилой полковник, не любил траура при жизни, не потерпел бы его и после смерти. Анна была одета по-дорожному просто, но даже грубая шерстяная юбка не могла скрыть стати, выдающей породу.

Её встретил управляющий, седой, как лунь, Платон Захарыч. Он мял картуз в руках и выглядел растерянным.

— Барыня, вы бы хоть весточку дали, — запричитал он. — Дорогу-то развезло. Мосты вот-вот снесёт. Неспокойно в селе нынче.

— Потому и приехала без весточки, — голос у Анны был низкий, грудной, совершенно не вязавшийся с её хрупкой фигурой. — Где он? Где твой гений-самоучка?

Платон Захарыч неопределённо махнул рукой вверх по течению, где, скрытый ивняком, слышался ровный стук топоров. Там, на изгибе реки, чернели леса будущей плотины.

— Степан-то? Да там он, где ж ему быть. Только вы, барыня, голубушка, поаккуратнее с ним. Он мужик лютый. Мастер — золотые руки, а норовом — чернее чугуна. Грамоты не разумеет, чертежи прямо на коре березовой царапает, а инженер, что из губернии приезжал, сказал: «Либо сумасшедший, либо гений». И уехал.

Анна улыбнулась краешком губ. Она любила загадки. Имение, оставшееся от мужа, лежало в низине, и каждый паводок губил покосы. Анна задумала перехитрить природу — поднять воду, но не для мельницы, а для орошения, заковав дикую реку в каменные берега. Степан Кудрявый, бывший бурлак, а ныне плотник, сам вызвался на спор построить такую плотину, какой Волга не видывала.

Она пошла через кусты, не слушая причитаний управляющего.
Пахло сырой землёй и щепой. За полосой ракит открылся огромный котлован. Земля была разворочена, и посреди этого хаоса, подобно Вавилонской башне, высилась паутина лесов. Всюду сновали мужики в мокрых от пота рубахах.

А он стоял на самом верху, спиной к ней. Огромный, плечи — косая сажень, светлые волосы, схваченные ремешком. Он не рубил. Он держал в руке отвес и глядел вниз, на бурлящую воду, застыв, словно статуя языческого бога, охраняющего реку.

— Степан! — крикнул кто-то, заметив барыню.
Он медленно обернулся.
Лицо у него было грубое, словно вытесанное топором из корневища дуба, но глаза — синие, пронзительные, умные — поражали. Он посмотрел на Анну не как мужик на госпожу, а как хозяин на незваную гостью.

— Тебе чего здесь, барыня? — крикнул он сверху, не двигаясь с места. — Не бабье это дело — стройку глядеть. Лучше в дом иди, самовар ставь.

Мужики зароптали, ожидая барского гнева. Но Анна лишь поправила платок.
— А я-то думала, ты гений, Степан, — громко, звонко, на весь берег ответила она. — А ты просто плотник. Не разглядел. Гений бы понял, что я не самовар ставить приехала, а тебе душу мотать, коли облажаешься. Подай-ка мне чертёж!

Повисла тишина. Только вода шумела.
Степан сплюнул, хмыкнул… и вдруг расхохотался. Гулко, раскатисто.
— А ну, дай дорогу! — гаркнул он артели. — Иди сюда, барыня. По костям пройди, ежели не боишься высоты.

И Анна, подхватив юбки, стала карабкаться по шатким, скрипящим лесам навстречу своей судьбе.

Глава 2. Тёмная вода и мельник

Фрол Спиридонович, хозяин единственной в округе водяной мельницы, сидел на завалинке и смотрел на свет в мутной слюде. Мельница его была стара, как мир, но работала исправно — зерно текло золотой рекой в его закрома. Но в этом году Фрол чуял беду. Если Степан поставит плотину на большом русле, напор воды упадет, и колесо его мельницы встанет.

Он нюхал воздух. Пахло паводком.
— Гаврила, — позвал он глухо.
Из темноты вынырнул кряжистый мужик с бельмом на глазу — его правая рука и вечный должник. — Сделаем, как я велел. Сегодня в ночь. Самый разгул воды. Клинья выбьешь у лесов, что под восточным быком стоят. Тихо, чтоб ни одна собака не взбрехнула. Свалим на паводок, мол, не выдержала конструкция.
— Дак ведь похоронит кого, — прохрипел Гаврила. — Там же люди спят в бараке рядом.
— А ты не хорони, — спокойно отозвался Фрол, выбивая трубку о сапог. — Ты просто клинья выбей. Кого Господь решит забрать, того и заберет.

Гаврила перекрестился, но перечить не посмел. Долг висел на нём петлёй. Они растворились в сырой ночи. Река дышала тяжело, как загнанный зверь. Где-то в верховьях уже прорвало лесные запруды, и вода прибывала с каждой минутой.

Анна в это время сидела в правлении, склонившись над бумагами. Сальные свечи чадили. Степан стоял тут же, у порога, не решаясь пройти дальше, чтобы не натоптать грязными сапогами.
— Ты мне мозги не пудри, — говорил он, нервно теребя край бороды. — Я тебе не конторщик. Вот смотри, — он бросил на стол смятый лист. — Я тут без цифирей, но ежели мы здесь возьмём в замок ряжи, да набьем их глиной с камнем…

— Цементом надо, Степан, — перебила Анна, разглядывая рисунок. На бумаге была не схема, а произведение искусства — живое, дышащее. — Ты гениально рассчитал угол давления. Как ты это делаешь без знаний механики?
— Я реку с детства слушаю, — глухо ответил он. — Она сама показывает. А ты, значит, поняла, что я тут нарисовал?
— Поняла, — тихо сказала Анна, поднимая на него глаза. — Ты хочешь обмануть поток, пустить его по спирали, чтобы он сам себя гасил.

Их взгляды встретились. И в этот миг не стало барыни и плотника. Остались просто мужчина и женщина, которых свела вместе странная прихоть реки и общая страсть к созиданию.

Внезапно избу сотряс подземный гул. Задребезжали стёкла.
— Что это? — Анна вскочила, опрокинув чернильницу. Фиолетовая клякса растеклась по чертежу, словно кровь по карте сражения.
Степан побледнел. Он услышал то, чего не слышала она — характерный скрип ломающегося дерева и нарастающий рёв воды.
— Леса пошли! — заорал он не своим голосом. — Гаврила, ирод, подпилил!

Он рванулся к двери.
— Стой здесь! Никуда не выходи! — рявкнул он на Анну.

Но было поздно. Волга взбесилась. Прорвав временную насыпь, ледяной вал, перемешанный с обломками брёвен, ударил в береговой откос. Контора пошатнулась.
Анна, выглянув в окно, увидела, как чёрная блестящая вода заливает двор. Степан уже бежал по пояс в потоке, спасая какого-то замешкавшегося парнишку.
— Назад, говорю! — крикнул он, обернувшись к Анне.
Но крыльцо рухнуло, и Анна, не удержавшись, соскользнула прямо в ледяной водоворот.

Ледяные тиски сдавили грудь. Она не успела закричать — вода хлынула в рот.
Сквозь мутную пелену она видела, как огромная тень метнулась к ней. Сильные руки, словно медвежьи лапы, подхватили её, вырывая из цепких объятий течения.
Степан плыл, держа её над водой на вытянутых руках, работая одними ногами против бешеного напора. Он рычал, сражаясь со стихией, разбивая льдины собственным плечом.

— Не смей! Не смей тонуть, слышишь! — кричал он ей в лицо, и пар от его дыхания обжигал её ледяные щёки.

Он вынес её на высокий пригорок, куда уже сбегались бабы с факелами. Положил на пожухлую прошлогоднюю траву. Анна закашлялась, судорожно хватая ртом воздух, мокрая, дрожащая, но живая.
Степан рухнул рядом на колени. С его рассечённого лба стекала кровь, смешиваясь с речной водой. В свете факелов их увидела вся деревня. Он, не помня себя, сорвал с плеч мокрый тулуп, оставшись в одной рваной рубахе, и начал яростно растирать её, словно пытался стереть с неё саму смерть.
— Жива… Жива… — шептал он, и в этом шёпоте было больше молитвы, чем страсти.

И тут Анна поняла: всё, что было до этого, кончилось. Плотина строилась уже не на реке, а между ними. И разрушить её было бы страшнее, чем дать утонуть собственному сердцу.

Глава 3. Слухи и векселя

К утру паводок спал. От старой запруды остались лишь жалкие осколки. Ущерб считали всем селом. Но главные разрушения были не в дереве, а в умах.
Фрол ходил по домам с подарками. То кулёк сахару вдовице сунет, то бочонок смолы. И каждому на ухо шептал, словно змей-искуситель:

— Видали? Кудрявый-то нарочно плотину худо поставил. Хочет деревню без воды оставить, а потом новые деньги с барыни содрать. Ишь, как он её из воды тащил — видать, сговор у них. Не иначе как присушила его баба городская…

Деревня глухо гудела. Косые взгляды жгли Степана в спину.
На сельском сходе, в прокуренной избе, битком набитой мужиками, воздух искрил от злобы. Вперед вышел уважаемый старик Селиван:
— Отдай, Михайловна, стройку инженерам, а Кудрявого гони взашей. Не бывать тому, чтоб голытьба нами командовала, да ещё и с изъяном работал! А коли нет — уйдём с артели, и сиди тут одна со своими бумажками!

Анна стояла, прямая, как струна. В висках стучало.
— Люди! — перекрыл гомон скрипучий голос Фрола. — Я человек тихий, но правду скажу. Степан продался. Он специально плотину дырявую делает, чтоб реку иссушить, а поля ваши — голодом взять. А барыня ему не указ, она у него под каблуком…

Анна поняла замысел мельника. Он метил не в Степана. Он метил в неё. Он знал тайну, которую она скрывала даже от управляющего: после смерти полковника всё её имение висело на волоске. В банке лежали отцовские векселя — огромный долг, который Фрол по случаю выкупил у разорившегося московского дельца. Мельник держал её судьбу в кулаке.

— Прекратите базар, — тихо, но веско сказала Анна, и все замолчали, поражённые металлом в её голосе. — Степан останется. А кто уйдёт — скатертью дорога. Вопрос закрыт.

Сход взорвался криками.
Поздно вечером Анна вошла в каморку Фрола на мельнице. Там пахло мышами и мукой. Мельник сидел, перебирая чётки, и улыбался беззубым ртом.
— Знал, что придешь, касатка, — прошамкал он. — Думаешь, я тебя за горло взять хочу? Ошибаешься. Я просто хочу, чтобы плотины не было. Отступись от стройки. Уезжай в город. А векселя твои отцовы я сожгу.

Анна молчала. Где-то наверху мерно скрипело колесо, перемалывая пустоту.
— Нет, — ответила она. — Я построю плотину. Даже если останусь нищей.
— Чем же ты заплатишь? — хохотнул Фрол. — Степану своему продашься? Так он сам гол как сокол.

И тогда Анна сделала то, на что не решался ни один мужчина в округе. Она достала из саквояжа тяжелую шкатулку.
— Здесь всё. Купчие на землю. Фамильное серебро. И ценные бумаги. Ровно на ту сумму, что ты хочешь с меня стрясти. Я остаюсь без гроша. Но ты, Фрол, заткнёшь свой поганый рот и дашь нам закончить дело.

Мельник открыл шкатулку. Глаза его алчно блеснули. Он не думал, что баба окажется такой дурой. Отдать всё — ради простого мужика и груды камней?
— Быть по сему, — проскрипел он. — Спи спокойно, барыня. Завтра же скажу, что оговорил Кудрявого спьяну.

Анна вышла в ночь. В кармане у неё не осталось ни монеты на ночлег в собственной усадьбе. Она была свободна. И страшно одинока.

Глава 4. Пороховая бочка

Степан ждал её у сгоревшего сарая. Он стоял, прислонившись плечом к обугленному столбу, и курил самокрутку. При свете луны Анна увидела его лицо и испугалась. Это было лицо человека, готового убить. Он уже всё знал. Добрые люди донесли.

— Как ты посмела? — голос его был глух и страшен.
— Я не понимаю, о чём ты.
— Врёшь! — рявкнул он, швырнув окурок в грязь. — Ты отдала ему всё! Чтобы спасти меня? Меня? Да я плевал на их сплетни! Ты думаешь, мне нужна твоя жертва? Ты думаешь, я позволю тебе пойти по миру из-за меня? Я, Степан Кудрявый, не беру подачек от баб. Даже от любимых!

Последнее слово вырвалось у него нечаянно. Он сам замер, словно испугавшись его звука.
Анна подошла к нему вплотную. От неё всё ещё пахло речной водой и тревогой.
— Это не подачка, Степан. Это моя плата. За тот миг на пригорке, когда я поняла, что живу. Фролу нужна была моя нищета? Пусть подавится. Векселя — тлен. А ты стоишь на земле. И плотина твоя будет стоять.

— Без денег стройку не закончат, — горько усмехнулся Степан. — Мужикам платить нечем. Фрол победил.
— Значит, мы должны сделать чудо, — упрямо сказала Анна. — Мы достроим её сами.

Она повернулась, чтобы уйти в холодную избу, где не было слуг, но Степан поймал её за руку.
— Ты хоть понимаешь, барыня, что мы теперь повязаны? — прошептал он ей в самое ухо. — Ты больше не госпожа. Я больше не наёмник. Мы — два голодранца, которые бросили вызов реке.
— Я давно это поняла, — ответила Анна. — Иди, работай, плотник. Завтра утром народ увидит, что мы не сдаёмся.

Утром Степана на лесах не было. Артель, пришедшая на работу, ворчала — мастер запил с горя, решили все.
Но Степан не пил. Запершись в ветхом сарае, он сидел над новыми чертежами. Он понял главное: старую конструкцию нужно менять. Та схема, что лежала в основе, была слишком робкой. Теперь, когда терять было нечего, он решился на дерзость.
Он рисовал линию на бересте углём. Плотина должна быть не прямой стеной, а изогнутой, подобно луку, чтобы сила удара распределялась на береговые скалы. Но для этого нужно было сломать старую мельничную запруду Фрола, стоявшую ниже по течению, и пустить воду в обход, создав искусственное русло.

Это была смертельная игра. Одно неверное движение — и поток снесёт полдеревни.

Целый день Анна провела в деревне. Она продала свои последние серьги и на вырученные гроши купила мужикам муки и сала. Она сама, встав у котла, варила кулеш, обжигая барские руки.
— Ешьте, — говорила она сурово мужикам. — И слушайте. Степан чертёж переделал. Завтра начнём сызнова.

Она не приказывала. Она просила. И это производило действие сильнее любых угроз. Мужики, ворча, брали миски. В глазах у них горело любопытство: что же за баба такая, что не боится ни воды, ни молвы?

Глава 5. В обход

К вечеру следующего дня Степан вывел артель к старой мельнице Фрола. С ним пришли почти все мужики — кто из уважения, кто из чувства вины за недавний сход. В руках у Степана была связка пороховых шашек. Не те, что рвут скалы, а охотничьи, но связанные вместе — сила была немалой.

Фрол выбежал на мостки, размахивая костылём:
— Не дам! Убью, ирод! Это моя вода! Моя земля! Засудить хочу!

— Твоя вода в ложке, мельник, — громко ответил Степан. — А эта река — государева. И сейчас она течёт так, как я скажу.

— Я бумагу привезла, — вступила Анна, поднимая над головой свиток с гербовой печатью. — Разрешение губернской управы задним числом! Можешь жаловаться царю-батюшке, но правда за нами!

Это был блеф чистой воды. Никакой бумаги у Анны не было — только старый рецепт от кашля, исписанный с оборота. Но издалека, в сумерках, печать смотрелась внушительно. Фрол заколебался.

Степан уже был под мостками. Он укладывал шашки под несущие сваи. Запалив фитиль, он рванул обратно.
— Берегись! — закричали в толпе.

Грохнуло так, что с церкви сорвался колокол. В воздух взметнулись тучи щепы и водяной пыли. Старая запруда, кряхтя и стеная, словно живое существо, начала оседать. Огромный поток воды, освобожденный из плена, хлынул в новое, прорытое заранее русло — точь-в-точь как рассчитал Степан.

Вода забурлила, закружилась воронками и пошла в обход мельничного колеса, которое тут же жалобно скрипнуло и замерло. Мельница Фрола умерла в одно мгновение.
Народ замер в благоговейном ужасе. Это была не диверсия. Это была хирургия.
На месте старой запруды открылось дно, усеянное вековым мусором. А чуть поодаль, как нерушимая скала, уже виднелось основание новой каменной плотины — прочное, незыблемое. Вода отступила, обнажая творение рук человеческих.

Фрол стоял на берегу, глядя, как уходит его богатство. Он ничего не кричал. Он просто смотрел, и лицо его было белее муки.

А Степан подошёл к Анне. Он был чёрный от грязи, с опалённой бровью, но улыбался.
— Ну что, помещица без гроша? — спросил он, глядя на закат, играющий на мокрых камнях. — Дорогу мы воде открыли.
— Красиво, — только и прошептала Анна, глядя не на плотину, а на его сильные руки, держащие бесполезный теперь запальный шнур.

Глава 6. Погоня

Слух о разорении барыни и её безумном романе с плотником долетел до губернии. Родственники покойного мужа всполошились. Допустить, чтобы невестка опозорила дворянскую честь? Немыслимо.
В село прибыл нарочный с требованием явиться в город, а следом прикатил и сам «спаситель» — купец первой гильдии Ерофей Лиходеев, толстый, потный человек с маслянистыми глазами. Он давно имел виды на землю Барятиных и предложил сделку: он покрывает долги и даёт Анне фамилию, а она забывает о «мужицких забавах».

Анну, пользуясь суматохой и отсутствием Степана (он уехал в лесную делянку за лесом для опалубки), практически силой затолкали в экипаж. Платон Захарыч плакал, но перечить городским приставам не смел.

— Опомнись, матушка! — кричал он вслед коляске. — Куда ж ты на ночь глядя!
— Венчаться, — крикнул из окна Лиходеев, оправляя сюртук. — Прямиком в Троицкий храм, там батюшка ждёт!

Колеса застучали по разбитой дороге. Анна сидела, закусив губу. В душе её бушевал пожар. Она не плакала — она просчитывала путь. Тройка неслась через ночной лес, шарахаясь от теней. Дорога шла вдоль обрыва.

Вдруг сзади раздался бешеный свист и гиканье. Лиходеев высунулся в окно и обомлел: из леса, ломая кусты, прямо наперерез мчалась неоседланная тройка. На облучке стоял Степан — без шапки, в развевающейся на ветру косоворотке, он правил стоя, словно возничий Апокалипсиса.

— Стой, продажная душа! — громыхнул его голос, перекрывший топот копыт.

Кучер Лиходеева, мужик не робкого десятка, начал нахлёстывать лошадей. Началась гонка. Два экипажа неслись по краю оврага, рискуя сорваться вниз. Лиходеев, тряся щеками, пытался достать револьвер, но Анна вдруг резко ударила его локтем в переносицу. Купец взвыл, выронив оружие.

Степан, поравнявшись с коляской, совершил немыслимое. Он перепрыгнул с облучка своей тройки прямо на козлы вражеской. Вырвав вожжи у перепуганного кучера, он резко осадил разгорячённых лошадей.
Коляска встала как вкопанная посреди дороги.

Степан спрыгнул, рванул дверцу.
— Выходи, — сказал он, тяжело дыша. — Поедешь со мной.
— Да ты кто такой?! — завизжал Лиходеев. — Я полицию позову!
— Зови, — Степан выдернул его из коляски за шиворот, словно котёнка. — Всем расскажешь, как невесту воруешь. А ну, прочь с дороги.

Он смотрел на Анну. В свете луны её лицо было бледно, но решительно.
— Я без всего, — сказала она, ступая на землю. — Даже колечка не осталось.
— А я тебе его из ивового прута скручу, — ответил Степан. — Садись.

Он укутал её в огромный овчинный тулуп, пахнущий табаком и сосновой стружкой. Прижал к себе. И они понеслись в ночь, оставив сзади разбитые надежды купца и старые обиды.

Глава 7. Венчание под дождём

Небо разверзлось. Такого ливня Волга не видела много лет. Казалось, река решила взять реванш за вмешательство в её дела. Дорогу к Троицкой церкви размыло в считанные минуты.
Степан с Анной промокли до нитки за пару вёрст. Но они смеялись. Безумно, отчаянно, словно дети, сбежавшие с уроков.

— Церковь на том берегу, — крикнул Степан, придерживая лошадей у края беснующейся воды. — Мост сорвало!
— Тогда мы переплывём! — упрямо ответила Анна, прижимаясь к нему мокрой щекой. — Я хочу сегодня. Сейчас. Иначе я не поверю, что всё это правда.

У берега сиротливо качался хлипкий плот, сколоченный из трёх брёвен для переправы. Степан спрыгнул, проверил крепление.
— Держись крепче, невеста моя, — сказал он серьезно, помогая ей сойти. — Если перевернёмся, второго шанца у нас нет. Вода ледяная.

Он взял длинный шест и, оттолкнувшись от берега, направил плот в ревущий поток. Ливень хлестал так, что они не видели друг друга в трёх шагах. Река бросала плот из стороны в сторону, словно щепку. Анна стояла на коленях, вцепившись в мокрые верёвки, и молилась. Не о спасении — о том, чтобы успеть.

Степан работал шестом яростно, удерживая равновесие. Волны захлёстывали плот по щиколотку. Один раз их крутануло в водовороте, и Анна, поскользнувшись, чуть не ушла в черную бездну. Но Степан поймал её за косу.
— Не пущу! — прохрипел он, втаскивая её обратно. — Я тебя и у Господа Бога отвоюю!

Наконец плот с глухим стуком ударился о каменные ступени затопленного причала у церкви. Они, шатаясь, вышли на сушу. Храм стоял тёмный, брошенный — старый священник уехал, побоявшись наводнения. Только сторож, глухой дед Евстафий, дремал в сторожке.

Степан выбил дверь плечом и буквально внес Анну в тёмный притвор, где вода стояла по щиколотку. Церковь была наполовину залита, свечи погашены, но где-то высоко над иконостасом горела неугасимая лампада, бросая дрожащий красный блик на лик Спасителя.

— Венчают же в плавающих церквах, — тихо сказала Анна, стуча зубами от холода. — Господь на воде ходил, поймет.

Они встали посреди темного храма, в ледяной воде, одни против всего мира. Степан взял её холодную руку.
— Я, Степан, сын Никодимов, беру тебя, Анна… как там дальше-то? — он запнулся. Грамоте он не знал, но слова рождались из самого сердца.
— В жены, — подсказала она.
— В жены. И клянусь, что построю тебе такую жизнь, где никакие мельники не страшны. Где камень наш будет стоять вечно.
— А я, Анна Михайлова, дочь и вдова, беру тебя в мужья, — прошептала она. — И клянусь, что никогда не пожалею о векселях, что сожгла ради тебя. Об одном жалею — что поздно тебя встретила.

Глухой сторож, заглянув в щелочку и увидев две фигуры, стоящие по колено в воде перед аналоем, решил, что это то ли души утопленников, то ли ангелы сошли с ума. Он забился в угол и начал тихо подпевать дрожащим голосом:
— Исайя, ликуй…

Где-то далеко грохотал гром. Паводок отступал, натыкаясь на каменную грудь новой плотины. И в этом грохоте, без звона колоколов и хора, под стук дождя по куполу, их брак был заключен. Выше, крепче и чище, чем у всех земных владык.

Эпилог. Заливные луга

Прошло полгода. Стояла ясная осень. Урожай на заливных лугах, согретых ушедшей водой, выдался невиданный. Трава стояла в человеческий рост.
Анна стояла на гребне каменной плотины. Вместо старого рваного платья на ней был простой сарафан замужней бабы, а на округлившемся животе покоилась теплая шаль. Она смотрела вниз, на спокойную зеркальную гладь водохранилища.

Вода отступила от старых границ, открыв чернозёмные поля. Мельница Фрола, заброшенная и почерневшая, сиротливо торчала на отмели, как памятник человеческой жадности.

Степан сидел на корточках у каменных перил и вырезал что-то стамеской. Щепки летели в воду. Подойдя ближе, Анна увидела на сером граните витиеватую надпись, выведенную старательной, хоть и корявой рукой:

«Анна + Степан. 1910. Держи воду»

— «Держи воду» — это как понять? — улыбнулась она, положив руку ему на плечо. — Это девиз такой?
Степан поднял на неё глаза. Синие, ясные. Теперь в них не было ни дерзости, ни боли. Только покой мастера, закончившего главную работу.
— Это наказ, — сказал он, убирая стамеску в сапог. — Плотина воду держит. А мы — друг друга. Пока держим, никакая стихия не сломает.

Он поднялся, отряхнул колени и осторожно, словно величайшую драгоценность, погладил её по животу.
— Слышишь, малой? — сказал он, обращаясь к ещё не рожденному ребенку. — Не бойся воды. Мы её приручили.

Анна посмотрела за реку, туда, где вдалеке дымила трубами новая жизнь. Она потеряла титул, состояние, положение в обществе. Но, глядя на каменные блоки, уходящие в глубину, на спокойную гладь воды и на этого неграмотного гения, вырезающего их имена на вечном камне, она чувствовала себя самой богатой женщиной империи.

Вода тихо плескалась о камень. Плотина стояла. И впереди была целая жизнь, прочная, как эта скала.