Лесная секта дым
Автобус ПАЗик, дребезжащий всеми сочленениями, словно старый шкаф, остановился у покосившегося указателя «Санаторий Солнечный — 2 км». Двери со скрежетом разверзлись, и Алю вынесло из салона волной горячего, настоянного на полыни воздуха. Она сошла на пыльную обочину, и автобус тотчас укатил, оставив после себя облако бурой пыли и ощущение полной, звенящей отчужденности.
В Москве осталась пустая квартира, где на кухне все еще тикали часы с кукушкой, остановленные ровно за минуту до того, как раздался телефонный звонок из больницы. Автокатастрофа — слово, которое она так и не научилась произносить вслух. Родители уехали на дачу и не доехали. С тех пор краски на палитре высохли и потрескались, а холсты в ее мастерской сиротливо смотрели на нее девственной белизной. Аля, студентка-художница третьего курса, потеряла не просто семью — она потеряла способность видеть цвет.
Санаторий показался ей гигантским склепом. Аля устроилась в крошечной комнате с окном, выходящим в стену соснового бора. Днем она бродила по дорожкам, усыпанным рыжей хвоей, а по ночам прислушивалась к тому, как ветер перебирает жестяные листы на крыше. На четвертую ночь она поняла, что тишина здесь громче, чем в городе. Лес шумел, жил, дышал, и в этом дыхании ей чудились голоса.
Однажды утром, когда она сидела на скамейке у разрушенного фонтана и гипнотизировала пустой альбомный лист, рядом приземлился камешек. Аля вздрогнула и подняла глаза. Напротив стоял парень с такими выгоревшими волосами, что они казались седыми, хотя на вид ему было не больше двадцати пяти. На плече висела видавшая виды камера «Зенит», а ворот выгоревшей рубашки был небрежно расстегнут.
— Прости, не хотел пугать, — произнес он голосом, похожим на шорох гравия под водой. — Ты так сосредоточенно смотришь на лист, будто он должен загореться. Я Ян, бродячий фотограф. Охочусь за светом. А ты, я смотрю, художница, потерявшая музу.
Аля сухо усмехнулась и хотела было уйти, но что-то в его манере говорить — размеренной, тягучей — заставило ее замереть. Он опустился на корточки напротив нее и, не спрашивая разрешения, перевернул страницу ее альбома. Там был единственный рисунок, сделанный углем: огромное дерево, корни которого уходили в черную бездну, а крона растворялась в штрихах дождя.
— Хорошая иллюстрация к твоему состоянию, — заметил Ян, но без тени насмешки. — Ты слышишь зов, но боишься пойти на него. У меня есть предложение. В десяти километрах отсюда есть место, где тебе помогут. Не врачи, не психологи. Там есть древний лес и община людей, которые умеют слушать тишину. Там тебя научат снова слышать шепот жизни. Это как санаторий, только вместо процедур — костер и голос леса.
— Секта? — резко спросила Аля, вспомнив газетные заголовки про «Белое братство».
— Коммуна, — мягко поправил Ян. — Там нет насилия над волей, только приглашение. Проводник — удивительный старик, он собирает тех, кому больно, и помогает им встать. Хочешь, покажу?
Он достал из кармана пачку фотографий. На одном из снимков люди в светлых одеждах стояли вокруг замшелого дуба-исполина. Их лица светились. На другом — из корней дерева бил крохотный родник, вода в нем была небесно-голубой. На третьем — коренастый сутулый мужчина с затравленным взглядом, тащивший ведра с водой.
— Это Мирон, наш биолог, — прокомментировал Ян. — Немного странный, но безвредный.
Аля долго разглядывала снимок с родником. Что-то в этом изображении царапнуло ее изнутри, и она поняла, что это была искра любопытства — чувство, которое она считала угасшим навсегда. Она подняла взгляд на Яна и неожиданно для себя произнесла:
— Хорошо. Веди.
Глава 2. Тропа испытаний
На следующий день они вышли на рассвете. Ян шагал легко, словно над землей, отводя ветки рукой и насвистывая ту самую тягучую мелодию, которая потом будет преследовать Алю в кошмарах. Тропа сначала вилась по сосновому бору, затем нырнула в овраг, заросший папоротником в человеческий рост. Воздух стал густым и влажным, наполненным запахами тления и грибов.
— Лес испытывает тебя, — бросил Ян через плечо. — Если выдержишь, станешь своей.
Они карабкались через бурелом, переходили ручьи по скользким камням. Аля несколько раз падала, разбивая колени в кровь, но Ян даже не оборачивался. Один раз ей показалось, что в кустах мелькнула чья-то тень — низкая, сгорбленная, похожая на медведя, но когда она пригляделась, никого не было. «Лес играет с воображением», — подумала она, но сердце забилось чаще.
К полудню они вышли к скальному обрыву, где тропа сужалась до полуметра. Слева отвесная стена, справа — пропасть, затянутая туманом. Ян прошел этот карниз танцующей походкой и ждал на другой стороне. Аля замерла, вцепившись пальцами в шершавый камень. Ветер трепал ее волосы, туман поднимался снизу, клубясь, словно живой.
— Не смотри вниз, — крикнул Ян. — Смотри на меня!
Аля сделала шаг, еще один. Камни осыпались из-под ног, и на мгновение она повисла над бездной, но удержалась. Добравшись до Яна, она тяжело дышала, а он улыбался, и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Ты сильнее, чем кажешься, — сказал он. — Такие здесь нужны.
После обрыва лес изменился. Деревья стали выше и темнее, кроны сомкнулись в сплошной шатер. Свет едва пробивался, и повсюду, на стволах и камнях, лежал толстый слой мха. Звуки тоже изменились: птицы умолкли, вместо них появился низкий, вибрирующий гул, который, казалось, исходил от самой земли. Аля чувствовала его стопами через подошву кед.
— Это он? — прошептала она.
— Это лес дышит. Шепчущий еще далеко. Но он уже чувствует тебя.
Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, они вышли на поляну. Аля замерла, пораженная открывшимся зрелищем. Это был не просто дуб — это был Царь-Дуб, исполин, которому, наверное, было лет пятьсот. Его ствол в обхвате был как небольшая комната, а корни, толщиной с торс взрослого человека, раскинулись на десятки метров вокруг. На ветвях висели сотни разноцветных ленточек, бубенцов и глиняных табличек. Вокруг дуба притулились добротные деревянные срубы — домов десять-двенадцать. Дымила печь, пахло травами и свежим хлебом.
Навстречу им вышли люди. Человек тридцать, мужчины и женщины разного возраста, все в светлых одеждах, босые, с застывшими на лицах блаженными улыбками. В центре, опираясь на резной посох, стоял старик. Высокий, с гривой седых волос, перехваченных кожаным шнурком, и молодыми, пронзительно-голубыми глазами на обветренном лице. Его взгляд прожигал насквозь, и Аля сразу поняла, что это и есть Проводник.
— Добро пожаловать домой, — произнес он, и его голос прозвучал сразу отовсюду, словно многократное эхо. — Мы ждали тебя, Аля.
Девушка вздрогнула. Она не помнила, чтобы называла свое имя.
Глава 3. Сладкий плен
Первые дни прошли как во сне. Але выделили отдельную комнатку в длинном срубе, который здесь называли «Домом Паломников». На рассвете всех будил звук деревянного гонга, и община собиралась у дуба. В центре круга на плоском камне тлели серые, похожие на сморщенные уши грибы. От них поднимался сладковатый, приторный дым, от которого у Али сначала закружилась голова, а потом пришло странное, невесомое спокойствие.
— Это Плоть Шепчущего, — объяснял Проводник, окуривая новоприбывших дымом. — Он дарует прозрение. Вдыхай глубже, не бойся. Боль сама уйдет.
И Аля вдыхала. Дым оседал на языке чем-то похожим на гнилые яблоки, а потом мир начинал меняться. Кора дуба шла рябью, ветви изгибались, словно змеи, а из глубины ствола начинал звучать Голос. Низкий, вибрирующий, он наполнял все существо, обещая защиту, обещая забвение. Аля плакала, не стесняясь слез, и смеялась одновременно. Ей казалось, что мама и папа где-то рядом, что они просто отошли за дерево и сейчас вернутся.
На пятый день случилось «чудо». После очередного ритуала Проводник вдруг поднял руку, призывая к тишине, и указал на корни дуба у самых ног Али.
— Лес явил знамение! — возгласил он дрожащим от напряжения голосом.
Из густого мха, там, где еще минуту назад было сухо, начал пробиваться родник. Тонкая струйка воды искрилась на солнце, и вода эта была необычного, лазурного цвета. Люди ахнули и повалились ниц. Проводник подошел к Але, поднял ее за подбородок и посмотрел в глаза.
— Ты — Избранная, — произнес он громко, чтобы слышали все. — Твоя скорбь была так велика, что пробудила спящую воду. Теперь ты — невеста духа. Твое место отныне здесь, рядом с Шепчущим.
Толпа разразилась радостными криками. Алю облачили в расшитое одеяние, на шею повесили венок из полевых цветов. Она чувствовала себя словно парящей над землей. Дурман делал свое дело: критическое мышление уснуло, осталась только эйфория. Она не замечала, что Ян смотрит на нее уже без прежней теплоты, а с каким-то странным, голодным ожиданием. Она не замечала, что Мирон, тот самый сутулый биолог с фотографии, при виде ее отводит глаза и нервно теребит ворот рубахи.
Она была счастлива. Впервые за долгие месяцы боль отпустила. И за это счастье она была готова платить любую цену.
Глава 4. Анатомия чуда
Мирон Валерьевич Коровин, кандидат биологических наук, в прошлом сотрудник кафедры микологии МГУ, а ныне — запуганный раб в лесной секте, сидел в своей каморке и перебирал пробирки. Попал он сюда три года назад случайно: искал редкие виды трутовиков для диссертации, а нашел компанию восторженных безумцев под предводительством гипнотизера. Проводник — а в миру Константин Резник, бывший массовик-затейник из дома культуры — быстро смекнул, что настоящий ученый ему нужен. Нужен, чтобы рассчитать дозировку дурмана, чтобы составить «чудодейственные» смеси, чтобы обслуживать аппаратуру.
Мирон пытался бежать дважды. В первый раз его избили и привязали на ночь к муравейнику. Во второй раз пригрозили сжечь все его записи и дневники — единственное, что у него осталось от прошлой жизни. И он сломался. Он стал послушным инструментом, ремонтировал насос, который качал подкрашенную синькой воду к корням дуба, записывал на магнитофон «Весна» голос Проводника, пропущенный через эхо-камеру, и следил, чтобы батарейки не садились в самый неподходящий момент.
Но когда он увидел Алю — худенькую, бледную девушку с огромными серыми глазами, в которых еще теплилась искра жизни, — в нем что-то надломилось. Он видел много «избранных» за эти годы. Все они «растворялись в духе» — то есть исчезали бесследно, а Проводник объявлял, что дух забрал их на небеса. Куда на самом деле девались люди, Мирон не знал, но догадывался. Накануне он подслушал разговор Резника с Яном. Речь шла о цикуте, о том, что «девчонка слишком много видела, когда была в ясном уме», и что «после солнцеворота настанет время собирать урожай и уходить». Казну общины — мешок рублей, долларов и золотых украшений, пожертвованных одурманенными сектантами, — Проводник давно припрятал. И на этот раз он решил не просто сбежать, а замести все следы.
В ту ночь Мирон долго не мог уснуть. Он сидел в своей лаборатории, освещенной керосиновой лампой, и смотрел на пробирку с мутной жидкостью — ингибитором собственного изобретения. Это была смесь активированного угля, танина и одного редкого алкалоида, который он синтезировал полгода назад, предвидя, что однажды дурман могут обратить против него самого. Противоядие блокировало действие основного токсина грибов на двенадцать часов. Если дать его Але, она сможет пережить ритуал «растворения». А если она переживет ритуал, ей поверят. Хотя бы на минуту. И тогда…
Он решился.
Глава 5. Ночной разговор
Он подкараулил Алю поздно вечером, когда она возвращалась от ручья с ведром воды. Луна висела низко, и тени от дуба были черными и глубокими. Мирон выскользнул из-за сарая и схватил ее за руку. Она вскрикнула, но он зажал ей рот ладонью и потащил в темноту.
— Тихо, тихо, ради всего святого! — зашептал он, заталкивая ее в старый курятник, пропахший пометом и сеном. — Если нас услышат, нам конец. Успокойся, я не сделаю тебе ничего плохого.
Он зажег огарок свечи. Аля смотрела на него расширенными от ужаса глазами и дрожала. В ней еще жил дурман, но испуг прорезал туман.
— Кто вы? — выдохнула она. — Зачем вы меня сюда притащили?
— Я Мирон, — быстро сказал он, оглядываясь на дверь. — Я здесь биолог, местный раб на побегушках. У меня нет времени на предисловия. Слушай и не перебивай. Весь этот «голос леса», который ты слышишь, — это магнитофонная запись. Старый аппарат «Весна» спрятан в дупле дуба, за резной маской. Я сам его туда ставлю и меняю пленку. Дым, которым вы дышите, — это галлюциноген, модифицированный мухомор. Чудесный родник — это садовый насос, который качает воду из колодца в дупло, а потом она стекает по шлангу, спрятанному во мху. Я этот насос чиню каждую неделю. Понимаешь? Это все — грандиозный спектакль. А ты — главная актриса в финале.
Аля слушала, и вместе с пониманием в нее вливался ледяной, отрезвляющий ужас. Картинка мира, такого уютного и понятного, трескалась и осыпалась.
— Зачем вы мне это говорите? — прошептала она. — Почему не расскажете всем?
— Потому что мне не поверят, — горько усмехнулся Мирон. — Я здесь никто, чучело, над которым смеются. А Проводник… он владеет гипнозом. Настоящим, психологическим. Он годами внушал им, что он — уста леса. Если я сейчас выйду и скажу правду, меня разорвут на куски или просто посадят в яму. А тебе могут поверить. Ты — Избранная. Ты пришла извне. Ты — знак.
— Но ритуал… — начала Аля.
— Именно! — перебил Мирон, в его глазах мелькнуло отчаяние. — В день солнцеворота тебе дадут чашу. Ты думаешь, там будет дурман? Нет. Там будет яд. Цикута. Ты выпьешь и умрешь у всех на глазах. Проводник скажет, что Шепчущий забрал тебя в свой чертог, что ты растворилась в вечности. А сам этой же ночью исчезнет с казной. Ты всего лишь пешка, которую пора убирать с доски.
Аля пошатнулась и опустилась на земляной пол. В голове звенело. Вспомнились слова Яна, его сладкие речи, взгляд Проводника, полный мнимой отцовской любви. Все это была ложь.
— Что мне делать? — еле слышно спросила она.
Мирон достал из-за пазухи маленький вощеный сверток, перевязанный ниткой.
— Здесь противоядие. Я синтезировал его сам. Это порошок, он блокирует и дурман, и основные токсины. Должен сработать и против цикуты. Теоретически. За минуту до того, как тебе дадут чашу, незаметно высыпь его на язык. Сделай вид, что пьешь, но выплесни отвар в рукав. Я пришью к твоему балахону потайной кожаный карман. Потом притворись, что теряешь сознание. А когда они начнут петь отходную — встань. И сделай то, чего никто не ждет. Иди к дубу и сорви маску. За ней будет магнитофон. Покажи им всем.
— А что потом?
Мирон помолчал. Пламя свечи дернулось от сквозняка.
— Потом будет хаос. И в этом хаосе ты должна вывести людей к старой лесовозной дороге. Я оставлю там вешки — белые тряпки на ветках. И запомни: если пойдет дождь и молния, бегите не к дубу, а от него. Старое дерево сухое, как порох. Если в него ударит молния, будет ад.
— А вы?
— А я… — Мирон тяжело вздохнул. — Я попробую задержать Резника. Он не должен уйти с деньгами и пленками. Слишком много людей он погубил. Пора платить по счетам.
Аля порывисто схватила его за руку. Впервые за долгое время она почувствовала нечто иное, чем апатию или страх. Это была благодарность и ярость одновременно.
— Спасибо, — сказала она. — Я не подведу.
Глава 6. Канун солнцеворота
Следующие дни были испытанием. Але приходилось улыбаться, принимать почести, вдыхать дым ритуалов, делая вид, что она по-прежнему во власти дурмана. Но втайне она начала подмечать то, чего раньше не видела: нервные переглядывания между Яном и Проводником, тщательно замаскированный электрический кабель, уходящий от дуба к генератору в сарае Мирона, подозрительно сухой мох у «родника», который никогда не намокал.
Она стала внимательнее присматриваться к обитателям. Это были потерянные люди: кто-то бежал от долгов и тюрьмы, кто-то — от одиночества и предательства. Были здесь и искренне верящие, те, кто считал, что обрел истину. Глядя на их изможденные, но счастливые лица, Аля чувствовала, как к горлу подступает горечь. Их обманывали. Их убивали медленно, забирая имущество, силы, разум. И она должна была это остановить.
Накануне ритуала она не спала. Ночь была душной, небо заволокло тучами, пахло грозой. Она сидела у окна и смотрела, как в отсветах зарниц колышется крона дуба. В руке она сжимала сверток с порошком. Где-то в лаборатории Мирона горел свет — он готовил что-то, какой-то свой, последний сюрприз для Проводника.
На рассвете ее разбудил гонг.
Глава 7. Танец на краю
День летнего солнцестояния начался с молитв. Проводник, облаченный в белые одежды, сам окуривал поляну дымом, и дыма в этот раз было втрое больше обычного. Он хотел, чтобы к моменту ритуала все были доведены до экстаза.
Люди кружились в медленном хороводе. Их голоса сливались в монотонное гудение, в котором тонули отдельные слова. Аля стояла в центре, у самого ствола дуба, и ждала. Сердце колотилось где-то у горла. В складках балахона был спрятан порошок, а в рукаве — потайной кожаный карман, пришитый Мироном прошлой ночью.
— Сегодня великий день! — провозгласил Проводник, воздевая руки к небу. — Избранница наша, сестра Аля, предстанет пред ликом Шепчущего и испьет из Чаши Растворения, дабы стать мостом между мирами! Лес почтил нас, и мы почтим лес!
Толпа взревела восторженно, но нестройно. Аля видела их лица — потные, красные, с безумными глазами. Это была уже не паства, это было стадо, готовое идти за пастухом в пропасть.
Ян вынес чашу. Тяжелую, глиняную, украшенную резными рунами. От нее исходил слабый, неприятно-сладкий запах. Проводник взял чашу в руки и начал шептать над ней заклинания, но Аля видела: он не молится, он просто тянет время. В его глазах плясали бесенята торжества.
Она незаметно поднесла руку ко рту, делая вид, что поправляет венок, и высыпала на язык горьковатый порошок. Он защипал, обжег холодом, но она перетерпела и сглотнула.
— Пей, сестра! — Проводник протянул ей чашу. — И да откроются врата!
Аля взяла чашу обеими руками. Поднесла к губам. Она чувствовала на себе взгляды десятков глаз. Медленно запрокинула голову, делая вид, что пьет, но жидкость потекла по внутренней стенке рукава, впитываясь в специально вшитую ткань. Она поставила пустую чашу на камень и замерла, опустив плечи.
Тишина повисла звенящая, как натянутая струна. Секунда. Другая. Третья.
Проводник поднял руки для победного клича. Но Аля не упала.
Она медленно подняла голову, и ее взгляд был чист и остер, как лезвие.
— Что-то не так, Проводник? — громко, с металлом в голосе спросила она. — Дух молчит. Может, ему не нравится твоя ложь?
Ропот прошел по толпе. Проводник побледнел. Он сделал шаг к ней, но Аля, не дав ему опомниться, рванулась к стволу дуба. Она вскарабкалась на огромный корень, дотянулась до резной маски идола и изо всех сил дернула. Крепления не выдержали, маска с глухим стуком упала на землю.
В глубоком дупле, подсвеченный огнями факелов, лежал магнитофон «Весна-207». Катушка еще вращалась, издавая тот самый «священный» низкий гул. Провода тянулись от него вниз по стволу, к спрятанному в земле аккумулятору.
Аля вырвала магнитофон и подняла его над головой.
— Вот ваш Шепчущий! — закричала она. — Магнитофон и аккумулятор! Три года он кормил вас этой кассетой! Родник — это насос! Дым — отрава! А меня сегодня должны были убить, потому что я слишком много видела! Спросите у него сами!
Толпа замерла. Кто-то схватился за голову, кто-то закричал. Проводник взревел и рванулся к ней, но тут небеса, сгустившиеся до черноты, разверзлись.
Глава 8. Огненный исход
Молния ударила с такой силой, что земля содрогнулась. Разряд попал прямо в крону старого дуба. Сухое, как трут, дерево вспыхнуло мгновенно. Гигантский столб пламени взметнулся в небо, освещая поляну дьявольским, пляшущим светом.
В одно мгновение ритуальный круг превратился в филиал преисподней. Люди кричали, падали, ползли прочь, давя друг друга. Ветви дуба, охваченные огнем, начали ломаться и падать вниз, поджигая траву и деревянные постройки.
Проводник, пользуясь суматохой, метнулся к сараю Мирона, где была спрятана сумка с деньгами. Ян, верный цепной пес, бросился за ним. Но путь им преградил Мирон.
Биолог стоял у входа в лабораторию, держа в одной руке канистру с бензином, а в другой — ту самую сумку с казной, которую он успел перепрятать.
— Уходите, — сказал он хрипло. — Игра окончена, Костя. Милиция уже едет. Я позвонил им вчера, когда ходил в деревню за хлебом.
— Ты! — прошипел Проводник, теряя остатки рассудка. — Ты, червь, все испортил!
Он выхватил нож и бросился на Мирона. Тот успел выплеснуть бензин на землю перед собой, и огненная дорожка, подкравшаяся от горящего дуба, жадно лизнула жидкость. Между мужчинами вспыхнула стена пламени. Ян попытался обойти ее, но Мирон швырнул в него пустую канистру и отступил вглубь сарая.
Аля в это время пыталась перекричать хаос. Она вскочила на опрокинутую скамью и замахала руками.
— Сюда! Все за мной! Я знаю дорогу! К лесовозной дороге! Бегите!
Кто-то из женщин вцепился в ее плащ. Кто-то рыдал, кто-то молился. Но искра разума уже зажглась в глазах некоторых. Молодой парень, которого она раньше видела на прополке грядок, схватил за руку перепуганную женщину и побежал за Алей.
— Я помогу! — крикнул он. — Я помню, где вешки!
Начался страшный, панический исход. Гроза разразилась с полной силой, ливень хлестал, перемешиваясь с пеплом. Аля бежала, спотыкаясь о корни, разрывая одежду о сучья, но не останавливалась. Она знала: если она упадет, люди останутся в этом аду. Позади ревело пламя, ржали от ужаса неизвестно откуда взявшиеся лошади, рушились постройки.
Она ни разу не оглянулась. Только один раз, когда они перебирались через ручей, до нее донесся отчаянный крик Мирона, перекрывший даже грохот грозы:
— Беги-и-ите-е-е!
И сразу за этим — глухой, страшный треск. Это упал дуб.
Глава 9. Белые тряпки на ветках
Бегство через ночной лес превратилось в бесконечный кошмар. Аля потеряла счет времени. Ей казалось, что они идут уже несколько часов, хотя на деле прошло минут сорок. Дождь превратил землю в скользкое месиво, корни подставляли подножки, ветки хлестали по лицу. Но белые тряпки, заботливо привязанные Мироном к веткам, как маяки, вели их вперед.
За ней плелась вереница выживших. Кого-то несли на руках, кого-то вели под локти. Дети плакали, взрослые молчали, экономя силы. Аля считала людей, как учил Мирон. Раз, два, три… Двадцать семь. Двадцать семь человек из почти сорока. Остальные либо разбежались в другом направлении, либо остались там, у горящего дуба.
Где-то на середине пути к ней пробрался тот самый молодой парень, что вызвался помогать. Его звали Андрей, и у него было лицо человека, который только что проснулся от долгого, страшного сна.
— Там, в лагере… — прошептал он, — я видел, как горели срубы. И я видел Проводника. Он бежал за нами. Но потом что-то взорвалось, и он отстал. Кажется, это был газовый баллон из кухни.
Аля кивнула, не в силах ответить. Она думала о Мироне. О том, что он пожертвовал собой, давая им время. О том, что его лаборатория сгорела дотла, а вместе с ней — и его последняя возможность бежать.
Когда первые лучи рассвета пробились сквозь поредевшие кроны, они вышли на лесовозную дорогу. Широкая полоса укатанной земли, поросшая по краям иван-чаем. Люди, шатаясь, выбирались на открытое пространство и падали в траву, не в силах идти дальше.
Аля стояла, прислонившись к березе, и смотрела на восток. Небо там окрасилось в алый и золотой — цвета, которые она так давно не видела. Боль вернулась, но теперь она была другая: не вакуум, а живое, острое чувство потери и обретения.
Вдалеке послышался звук. Нарастающий вой сирен. Красно-синие огни замелькали между стволов.
— Милиция… — выдохнул кто-то.
На дорогу вывернул УАЗик, за ним еще два. Машины резко затормозили. Из первой выскочил молодой сержант с выпученными от удивления глазами. Увидев толпу грязных, оборванных, изможденных людей, он на секунду потерял дар речи.
— Та-а-ак, что здесь происходит?! — выдавил он наконец. — Граждане, кто старший? Вы откуда? Почему лес горит?!
Аля оторвалась от березы и сделала шаг навстречу. Ноги подкашивались, но она устояла. В руке она все еще сжимала моток магнитной пленки, выдранной из магнитофона.
— Там, в лесу, — сказала она, и ее голос зазвучал удивительно спокойно, — лагерь секты. Мы были там заложниками. Пожар начался от удара молнии. Там могут быть еще люди. И там остался человек. Его зовут Мирон Коровин. Он спас нас всех. Пожалуйста, найдите его.
Сержант переглянулся с напарником. Тот схватился за рацию. Забегали люди, захлопали дверцы машин.
Аля опустилась прямо на землю и разжала ладонь. Утренний ветер подхватил магнитную ленту, и она взвилась в воздух длинной блестящей нитью, разматываясь и сверкая в лучах восходящего солнца. Голос Шепчущего улетал прочь, растворяясь в шуме настоящего, живого леса.
Она вспомнила про этюдник, который чудом уцелел в ее комнате во время пожара, а потом оказался у нее за спиной во время бегства (Андрей, милый Андрей, догадался прихватить его). Аля раскрыла его, достала кисти и краски. Пальцы, еще дрожащие, сжали рукоять кисти. Она обмакнула ее в кадмий красный, потом в золотистую охру и сделала первый мазок на чистом холсте.
Это будет портрет Мирона — усталого человека с затравленными глазами, в которых горит пламя решимости. А за ним — горящий дуб, ставший факелом освобождения. И она знала, что теперь, когда она вновь может чувствовать, она будет рисовать. Рисовать, чтобы помнить. Рисовать, чтобы жить.
