Бандиты вытолкнули бизнесмена из машины прямо в грязь. И когда самый здоровый уже занес палку, из леса, словно из ниоткуда, возникла рысь. То что произошло дальше не поддается здравому смыслу
Всегда есть тот момент посреди ночи, когда город сбрасывает маску деловой занятости и обнажает свою истинную сущность — огромный, дышащий механизм, которому нет дела до тех, кто внутри. Алексей Платонович Верещагин знал этот час лучше собственного пульса. Три часа двадцать минут. Стрелка настенных часов переваливает за вершину циферблата и начинает медленное скольжение вниз, к рассвету, которого он уже не ждет. В мастерской на Покровском бульваре горел только настольный светильник — зеленый абажур напоминал о довоенных временах, об отце, о чем-то настоящем, чего теперь не найти даже в антикварных лавках.
Верещагин снял очки и протер переносицу. Пальцы пахли графитом и фиксажем — старые привычки реставратора, который до сих пор делает эскизы вручную, не доверяя планшетам. На кульмане лежал разворот «Объекта 17/09» — дома, который предстояло не построить, а буквально вылепить из руин, оставшихся после пожара. Усадьба Лавровых, памятник деревянного зодчества начала девятнадцатого века. Заказчик, московский департамент культуры, требовал воссоздания «в исконном обличии». Верещагин знал, что исконного обличия не существует, что каждое поколение переписывает архитектуру под свои сны, но молчал. Двадцать семь лет в профессии научили его одному — настоящая красота рождается в компромиссе между тем, что должно быть, и тем, что возможно.
— Вы спите, Алексей Платонович, — раздалось из угла, где за монитором скрывалась фигура его помощника.
Илья Спиридонов был молод, талантлив и невыносим в своей правоте. Он не спрашивал — утверждал. Верещагин ценил это, хотя порой хотелось запустить в него ластиком, как в старые студенческие годы.
— Нет, Илья. Я думаю.
— О карнизе?
— О том, почему мы перестали замечать трещины.
Спиридонов промолчал. Он уже привык к тому, что его начальник разговаривает загадками. Четыре года назад, когда Верещагин взял его на стажировку сразу после реставрационной академии, Илья считал, что попал к гению. Теперь он знал: гении не сидят до четырех утра, перебирая обмерные чертежи, и не отвечают на звонки членов правления с таким выражением лица, будто их голоса причиняют физическую боль.
— Вы бы домой шли, — сказал Илья, не поднимая глаз от чертежа. — Валентина Степановна звонила, спрашивала, когда ужинать.
— Валентина Степановна уже десять лет как в Серпухове у сестры, — ровно ответил Верещагин. — И звонить она мне перестала ровно тогда же.
Повисла пауза, густая, как старый мед. Илья понял, что сморозил глупость, но извиняться не стал — знал, что начальник не выносит показного сожаления. Вместо этого он поднялся, снял с вешалки пальто и накинул его на плечи Верещагину.
— Тогда пойдемте курить. У вас кончились, я знаю, у меня есть.
Они вышли во внутренний двор — колодец, обложенный кирпичом еще в екатерининские времена. Верещагин не курил двадцать лет, с того самого дня, как узнал, что у отца рак гортани. Но сегодня он взял сигарету, позволил поднести зажигалку и затянулся, чувствуя, как дым разъедает гортань, освобождая место чему-то новому.
— Вы слышали о конкурсе на реставрацию Охтинского подворья? — спросил Илья, пряча руки в карманы. — Там такие гиганты собрались, что нашу контору даже в лонг-лист не внесли.
— Слышал.
— И что думаете?
Верещагин посмотрел наверх, где над краем крыши висела крупная, озябшая звезда. Она мигала неровно, словно ей тоже было холодно в этом огромном городе, закованном в асфальт и бетон.
— Я думаю, Илья, что настоящее подворье ушло под землю сто лет назад. А то, что мы называем реставрацией — это театр. Декорации. Мы пишем новые картины поверх старых, а потом удивляемся, почему от нас уходят жены и почему по ночам мы не можем спать.
— Так бросьте всё, — вдруг выпалил Спиридонов. — Уедьте. У вас же есть та избушка в Карелии, вы рассказывали.
— Есть, — кивнул Верещагин. — Дедова. На Ладожском озере, мыс Вертуновский. Там даже дороги нет, только на лодке.
— Вот и поезжайте.
— А кто будет дорисовывать ваши карнизы?
— Я сам дорисую. Вы меня научили.
Верещагин не ответил. Он смотрел на звезду, которая гасла прямо на глазах, уступая место грязно-серому рассвету. Где-то в глубине двора лениво брехала цепная собака — единственное живое существо во всей округе, не считающее время по часам и не знающее о существовании дедлайнов.
Через три дня произошло сразу два события, разорвавших привычную ткань существования Верещагина. Первое: сгорела дотла та самая усадьба Лавровых, которую он должен был восстанавливать. Не дождалась. Второе: пришло письмо от дальнего родственника из Карелии, которого Алексей Платонович видел последний раз двадцать лет назад на похоронах деда. Письмо было коротким, написанным карандашом на обрывке ватмана, и гласило всего одну фразу: «Лёша, время пришло. Здесь без тебя рушится».
Верещагин сложил письмо в нагрудный карман, вызвал такси до Ладожского вокзала и, даже не заехав домой за вещами, купил билет до Сортавалы. Спиридонову он отправил сообщение в четыре утра: «Принимай мастерскую. Карниз тонируй охрой, не бери лимонную. Вернусь, когда вернусь».
Поезд шел медленно, словно нехотя, останавливался на каждой полустанке, где пахло креозотом и вяленой рыбой. Верещагин сидел у окна и смотрел, как столичные новостройки сменяются сначала бетонными коробками спальных районов, потом дачными поселками с одинаковыми заборами, потом лесом. Лес прибывал постепенно, сначала тонкой полоской на горизонте, потом подступал к самым рельсам, дышал в стекла влажным, хвойным дыханием.
На станции его встречал троюродный брат — Тарас Игнатьевич Верещагин, человек с лицом, выточенным из карельской сосны. Он не обнял Алексея, только кивнул и принял рюкзак.
— Машина у конторы. Пойдем.
— Здравствуй, Тарас.
— Здравствуй. Ехать далеко. Времени мало.
— Почему? Что случилось?
Тарас Игнатьевич посмотрел на брата долгим взглядом, в котором плескалась вся темная вода Ладожского озера.
— Лоси пришли. Десять голов, может, больше. Браконьеры за ними по пятам. У меня ружье — только для видимости. А ты городской, у тебя голова по-другому работает. Думай.
Часть вторая. Хозяйка Каменного острова
Избушка на мысе Вертуновском стояла там же, где и двадцать лет назад — на самом краю скалы, вросшая в гранитный монолит так прочно, будто выросла из него сама. Верещагин обошел ее кругом, провел ладонью по бревнам, почерневшим до состояния мореного дуба. В пазах заботливо проложен свежий мох — Тарас не забывал, приезжал, чинил, ждал.
Внутри пахло сушеными травами, старой глиной и еще чем-то неуловимым, похожим на запах детства. Алексей Платонович опустился на лавку у окна, достал блокнот для набросков, раскрыл на чистой странице. И замер.
Рука не двигалась.
Он смотрел на белый лист, как смотрит слепой на солнечный свет, — чувствуя, что он есть, но не имея возможности его увидеть. Двадцать семь лет он чертил линии. Прямые, изогнутые, пунктирные, ломаные. Он начертил их столько, что ими можно было опоясать земной шар. Но сейчас, в этой избе, пахнущей мятой и вечностью, он понял: все эти линии принадлежали не ему. Они принадлежали заказчикам, экспертам, историкам, которые лучше него знали, какой формы должна быть оконная петля в тысяча восемьсот двадцать седьмом году.
— Отдохни, — сказал Тарас, не оборачиваясь. Он разжигал печь, аккуратно укладывая полешки крест-накрест, как учил их дед. — Лес сам придет. Не надо его звать.
Первую неделю Верещагин почти не выходил из избы. Он спал, ел уху из сиголов, которую варил брат, и снова спал, проваливаясь в сны без сновидений, в темную, плотную тишину, какой не бывает в городе. Городская тишина — это отсутствие звуков. Здесь тишина была наполнена: шепотом лишайника на камнях, звоном комариного крыла, дыханием озера, которое даже в полный штиль дышало, вздымало грудь воды медленно и могуче.
На восьмой день, когда Тарас уехал на кордон за продуктами, Верещагин надел резиновые сапоги, взял дедовский посох с медным наконечником и ушел в лес без карты, без компаса, без цели. Просто позволил ногам нести себя туда, где свет падал под другим углом, где мох был мягче, где ветер пах не дымом, а только водой и хвоей.
Он шел долго, перебираясь через валежник, обходя замшелые валуны, поросшие седыми лишайниками, похожими на бороды спящих великанов. Где-то в глубине леса ухнула птица, ей ответила другая, и лес наполнился перекличкой, древней, как само время.
Верещагин вышел к старому карьеру — месту, где когда-то, еще до войны, дед брал камень для фундамента. Гранитные глыбы лежали в беспорядке, сросшиеся с землей, покрытые ягелем и брусничником. И здесь, среди этого каменного хаоса, он увидел нечто, заставившее его остановиться.
На самом краю скального выступа, спиной к нему, стояла женщина. Верещагин видел только силуэт — высокий, прямой, одетый в темное, не по погоде легкое платье. Ветер трепал длинные седые волосы, выбившиеся из туго скрученного узла. Женщина не двигалась, смотрела на озеро, открывшееся с этой высоты как на ладони.
Алексей Платонович кашлянул. Женщина не обернулась.
— Там, — сказала она негромко, не меняя позы. Голос у нее был глубокий, с хрипотцой, словно она редко пользовалась им для разговоров с людьми. — Видите, на том берегу? Они сейчас выйдут. Солнце садится, мошка уйдет, они выйдут.
Верещагин прищурился, но ничего не увидел, кроме сплошной стены леса на противоположном берегу.
— Кто выйдет? — спросил он.
— Лоси. Семья. Мать, два прошлогодка и совсем маленький, майский. Вчера волки кружили, но не тронули — мать сильная, отбила.
— Вы здесь живете?
Женщина наконец повернулась. Верещагин увидел лицо, изрезанное морщинами так густо, словно его чертили тонким резцом многие годы, но глаза — глаза были молодые, почти прозрачно-голубые, с вертикальным, нечеловечьим зрачком. Он отшатнулся, споткнулся о корень.
— Нет, — ответила женщина. — Я здесь не живу. Я здесь есть.
Больше она не сказала ни слова. Повернулась и ушла в лес, бесшумно, не оставляя следов на влажной земле. Верещагин остался один. Он простоял на скале до самых сумерек, но лоси так и не вышли.
Вернувшись в избушку, он застал Тараса за разделкой рыбы. Брат поднял голову, взглянул на его лицо и отложил нож.
— Встретил кого?
— Женщину. У Каменного карьера. Седую, в черном.
Тарас перекрестился коротко, по-старообрядчески.
— Аглая. Значит, не ушла еще.
— Кто она?
— Не знает никто. Была тут еще до войны, когда дед наш только обживал мыс. Говорят, лесная. С рысями водится, звери ее слушают. Ты ей не мешай, Лёша. Она добрая, но своя. Не нашего мира.
Верещагин хотел спросить еще, но передумал. Вместо этого он сел к столу, взял карандаш и, впервые за девять дней, провел линию. Кривую, неровную, но живую. Он рисовал профиль женщины с каменного уступа — ее прямую спину, распущенные ветром волосы, руку, прижатую к груди. Рисунок получался неуклюжим, словно рука разучилась слушаться, но Верещагин чувствовал, как сквозь кончики пальцев уходит что-то застарелое, мешавшее дышать полной грудью.
Утром он проснулся от странного звука — не скребка, не писка, а именно тихого, прерывистого дыхания под полом. В избе деда был подпол, устроенный хитро, с лазом из-под печи. Верещагин отодвинул заслонку, посветил фонариком и встретился взглядом с двумя янтарными огнями.
Рысенок смотрел на него без страха, без злобы, с той отчаянной, безнадежной мольбой, на которую способны только умирающие. Он лежал на боку в ящике с песком, который дед когда-то заготовил для конопачения стен. Левая передняя лапа была зажата между досками — видимо, зверек провалился через щель в крыльце и искал убежище в подполе, но угодил в ловушку. Шерсть на загривке слиплась от крови — рассечена кожа, может, о гвоздь, может, о щепку.
Верещагин действовал так, как действовал бы при обрушении свода или пожаре в фондохранилище. Спокойно, без лишних движений, точно зная последовательность каждого шага. Он расширил лаз, поддел доску рычагом, освободил лапу. Рысенок взвизгнул тонко, по-щенячьи жалобно, когда Верещагин взял его в ладони — он помещался целиком, от носа до хвоста, между запястьем и локтем.
— Тихо, — прошептал Алексей Платонович. — Я старый реставратор. Я чинить умею.
Он обработал рану перекисью — счастливая случайность, дедова аптечка не пустовала, — перевязал лапу бинтом, уложил зверька на свой свитер у печи. Рысенок закрыл глаза и задышал ровнее. Он не ел, не пил, только спал и вздрагивал во сне, перебирая лапами, будто убегал от кого-то.
Тарас, вернувшись с озера, долго смотрел на эту картину: брат, известный столичный реставратор, сидит на корточках перед печкой и капает из пипетки молоко в приоткрытую пасть дикого зверя.
— Рысь, — сказал он наконец. — Самка. Месяца два, не больше. Где мать — непонятно. Может, убили, может, сама бросила, если почуяла, что не жилец.
— Выживет, — отрезал Верещагин.
— Надо ветеринара звать. В Сортавалу ехать, там Инга Карловна, старая, но память крепкая.
— Позвони.
— Лёша, ты понимаешь, что это дикий зверь? Что она не кошка?
— Понимаю.
— И что потом выпускать придется?
— Я сказал: понимаю.
Тарас посмотрел на брата долгим, изучающим взглядом и неожиданно усмехнулся в усы:
— А глаза у тебя, Лёха, зажглись. Впервые за двадцать лет. Дед бы порадовался.
Часть третья. Звериный доктор и карельская быль
Инга Карловна Эрм оказалась маленькой сухонькой старушкой с руками, похожими на корни лапландской сосны, — узловатыми, сильными, не знающими усталости. Она приехала на вездеходе вместе с Тарасом, внесла в избу огромный, обитый жестью чемодан и, не сказав Верещагину ни слова приветствия, склонилась над рысенком.
— Так, — пробормотала она, ощупывая лапу. — Перелом открытый, осколочный. Хорошо, что не дергал, хорошо, что грязь не попала. Чисто работаешь, городской. Где учился?
— Я реставратор, — почему-то ответил Верещагин. — Архитектор-реставратор.
— Значит, с мелкими деталями умеешь. Пригодится. Держи ее, не давай дергаться.
Она работала быстро, почти жестоко, но Верещагин видел — каждое движение выверено многолетним опытом. Промывка, новокаин, шина из двух тонких дощечек, аккуратный шов на рассеченной коже. Рысенок не кричал — только шипел, пытаясь укусить воздух, и смотрел на Ингу Карловну с такой ненавистью, что Верещагину стало не по себе.
— Не обижайся, — сказала старушка, закрепляя бинт. — Это она не со зла. Это от страха. Дикие все такие. Ласку не понимают, ласку за слабость считают. А вот уважение — уважение понимают. Если выживет — запомнит тебя на всю жизнь. Но любить не будет. И ты ее не люби. Уважай.
Она дала подробные инструкции, оставила лекарства, отказалась от денег и уехала так же внезапно, как появилась. Рысенок уснул, уткнувшись носом в мохнатую складку свитера. Верещагин сидел рядом, боялся пошевелиться.
— Как назовешь? — спросил Тарас, раскуривая трубку на крыльце.
— Велла.
— По-фински что значит?
— «Вода». Слишком много воды вокруг. И глаза у нее как вода в тени — темные, но светятся.
— Хорошее имя. Дедовское.
Первые три ночи Велла не ела. Молоко, разведенное водой, стекало по подбородку, она отворачивалась, зажмуривалась, пыталась зарыться головой в подстилку, будто хотела исчезнуть, провалиться сквозь землю, стать невидимой. Верещагин не спал. Он сидел рядом, положив руку на край лежанки, и говорил. Он рассказывал ей о Москве, об отце, об усадьбе Лавровых, которая сгорела, так и не дождавшись его рук. Рассказывал о трещинах, которые нужно уметь видеть, и о тех, которые видеть не обязательно, потому что они — часть возраста, часть жизни, их не заштукатуришь.
На четвертый день, когда за окном занимался рассвет цвета топленого молока, Велла подняла голову сама. Посмотрела на Верещагина долгим, немигающим взглядом. Потом медленно, с трудом переставляя забинтованную лапу, подползла к блюдцу и начала пить. Она пила жадно, захлебываясь, расплескивая молоко вокруг, но не останавливалась, пока не вылакала все до дна.
— Умница, — сказал Верещагин. — Девочка.
Велла чихнула, обрызгав его молоком. И впервые — впервые за эти четыре дня — не отвела взгляд.
Дни потянулись чередой, похожей на четки из речного жемчуга. Утром — кормление, смена повязки, осторожная гимнастика для больной лапы. Днем — прогулки до крыльца и обратно, Велла училась ходить заново, цеплялась когтями за доски, падала, вставала, снова падала. Вечерами — долгие часы у печи, когда Верещагин доставал блокнот и рисовал. Он рисовал всё: гранитные валуны, лишайники на коре, профиль Тараса за разделкой рыбы, лапу Веллы в бинтах. Рука вспоминала то, что голова давно забыла, — линия текла свободно, не зная нормативов и ограничений.
Велла лежала у него на коленях, свернувшись кольцом, и мурлыкала. Это мурлыканье было не похоже на кошачье — низкое, вибрирующее, похожее на звук работающего на малых оборотах генератора. В нем слышалось умиротворение и доверие. Тарас, заходя в избу, только качал головой:
— Чудны дела твои, Господи. Городской, от компьютера не оторвать было, а теперь с рысью в обнимку сидит. Дед бы портрет твой на божницу поставил.
На двадцатый день пришла Аглая.
Верещагин сидел на крыльце, держа на коленях Веллу, которая внимательно следила за воробьями, прыгающими по карнизу. Тень упала на доски, он поднял голову — женщина в черном стояла в трех шагах, не приближаясь, не отступая. Сегодня она была без платка, седые волосы свободно лежали на плечах, в руках — пучок сухой травы, пахнущей мятой и полынью.
— Покажи, — сказала она, кивая на рысенка.
Верещагин осторожно передал Веллу. Зверек не сопротивлялся — замер, втянул носом запах женщины, и вдруг прижался мордочкой к ее ладони, закрыл глаза. Аглая долго ощупывала лапу, проверяла шов, гладила уши с уже обозначившимися кисточками.
— Хорошо, — сказала она. — Крепкая будет. Охотница. Мать ее погибла на той стороне, в Медвежьем логу. Браконьеры. Двух братьев тоже убили, она одна ушла. Думала — не выживет. А ты выходил.
— Я не один, — ответил Верещагин. — Инга Карловна.
— Инга — мастер. Но ты другое сделал. Ты с ней говорил. Она запомнила.
Аглая посадила Веллу на мох, та сразу же, припадая на лапу, запрыгала к блюдцу с водой. Женщина смотрела на нее долго, потом перевела взгляд на Верещагина.
— Ты зачем приехал?
— Не знаю. Брат сказал — время пришло.
— Время всегда приходит. Вопрос — готов ли ты его встретить.
— Я не знаю, — честно сказал Верещагин. — Я думал, что знаю всё о своей работе. Оказывается, я ничего не знал. Я только чертил линии.
— А сейчас?
— Сейчас… — он помолчал, подбирая слова. — Сейчас я чувствую, что линии не главное. Главное — что между ними. Пустота. Тишина. Место, где можно дышать.
Аглая кивнула, словно услышала подтверждение своим мыслям.
— Ты оставайся, — сказала она. — Зима скоро. Без тебя тут не справятся.
— Кто — не справятся?
— Лоси. Птицы. Лес. И она, — Аглая кивнула на Веллу. — Она еще не готова. И ты не готов.
Она ушла так же бесшумно, как появилась. Верещагин остался на крыльце. Велла допила воду, подошла, ткнулась носом в колено. Он погладил ее между ушей, и она зажмурилась — впервые не настороженно, а доверчиво, по-настоящему.
— Значит, зимуем, — сказал Алексей Платонович.
Часть четвертая. Северное сияние и тихий быт
Тарас уехал на кордон готовиться к зиме, обещал вернуться через неделю. Верещагин остался в избе один, если не считать Веллы, которая уже довольно бойко бегала по комнате, исследуя каждый угол, каждый половик, каждую щель. Шину сняли, лапа зажила, но легкая хромота осталась — навсегда, как предсказывала Инга Карловна.
Он звонил Илье раз в три дня. Связь ловилась только на скале, у большого креста, поставленного дедом еще в тридцатых.
— У нас тут аврал, Алексей Платонович, — докладывал Спиридонов. — Объект семнадцать-девять закрыли, перевели финансирование на особняк Коробковых. Я сделал обмеры, но без вас…
— Справишься, — перебивал Верещагин. — Помни про охру. Никакой лимонной.
— Помню. А вы когда?
— Не знаю, Илья. Может, к Новому году.
— А может, никогда?
Пауза. Верещагин смотрел на озеро, лежащее внизу гладкое, как полированная сталь, и пытался понять, что чувствует.
— Может, никогда, — сказал он.
В трубке повисло молчание. Потом Илья хмыкнул:
— Ну, тогда я карниз охрой тонирую. Как вы учили.
— Спасибо.
— Возвращайтесь, Алексей Платонович. Хотя бы иногда.
— Вернусь.
Он врал, и они оба это знали.
Зима пришла в конце ноября, неожиданно тихая, без метелей, без трескучих морозов. Снег падал крупными хлопьями, медленно, словно боялся потревожить покой мыса Вертуновского. Верещагин просыпался в шесть, топил печь, ставил чайник, кормил Веллу. Потом садился к окну и рисовал. Он рисовал всё, что видел: снег на ветвях, стаю свиристелей, облепивших рябину у крыльца, замерзшие узоры на стекле. Рисунки складывались в стопку, стопка росла, Велла спала у печи, положив голову на лапы.
Однажды ночью он проснулся от странного чувства — будто кто-то смотрит на него в упор. Открыл глаза. В углу, у двери, сидела Аглая. Лицо ее в полумраке казалось вырезанным из кости — белое, неподвижное, с глазами-провалами.
— Одевайся, — сказала она. — И ее бери. Покажу кое-что.
Велла, почуяв неладное, уже стояла у порога, шерсть дыбом, хвост трубой. Верещагин натянул тулуп, валенки, взял фонарь. Аглая ждала на крыльце, не оборачиваясь.
Они шли долго, больше часа, петляя между валунами, переходя замерзшие ручьи. Лес стоял прозрачный, черно-белый, как старинная гравюра. Луна висела низко, огромная, неестественно яркая. Велла бежала рядом, иногда забегала вперед, возвращалась, касалась носом валенка Верещагина — проверяла, здесь ли, не отстал ли.
— Смотри, — сказала Аглая, останавливаясь на краю обрыва.
Они вышли к озеру. Не к знакомой Ладоге, а к другому, малому, спрятанному среди скал, как драгоценность в шкатулке. И над этим озером, от края до края, полыхало небо.
Верещагин видел северное сияние только на фотографиях, в журналах, в кино. Он не знал, что оно движется. Что оно живое. Зеленые, фиолетовые, розовые языки пламени лизали небосвод, стекали к горизонту, взмывали вверх, сворачивались спиралями, разворачивались веерами. Тишина стояла такая, что слышно было, как падает снег с ветки. Даже Велла замерла, подняв морду к небу, и в ее янтарных глазах отражалось это невозможное, неземное пламя.
— Здесь, — сказала Аглая, не оборачиваясь, — строить ничего нельзя. Нельзя рубить, нельзя копать, нельзя ставить дома. Это место не для домов. Это место — для прощаний.
— Для чьих прощаний? — спросил Верещагин.
— Для всех. Для лосей, когда они умирают. Для рысей, когда они уходят. Для людей — иногда.
Она помолчала, потом добавила:
— Я здесь попрощаюсь, когда придет время. И ты запомни это место. Пригодится.
Они вернулись в избу под утро. Верещагин не мог уснуть — в глазах все еще стояло это движущееся, дышащее пламя. Он взял блокнот и начал рисовать. Не сияние — это было невозможно передать карандашом. Он рисовал тишину. Пространство между вспышками. Черноту неба, которая ждет, чтобы ее зажгли.
Велла забралась к нему на колени, свернулась клубком. Он гладил ее по голове, чесал за ушами, и она мурлыкала — ровно, убаюкивающе. За окном занимался рассвет, такой же спокойный, как все предыдущие.
Через три дня Верещагин принял решение. Он позвонил Илье и сказал:
— Объект Коробковых веди сам. Я доверяю. А мне нужно закончить один проект. Личный.
— Какой проект? — удивился Спиридонов.
— Еще не знаю. Узнаю — скажу.
Он отключился и долго сидел, глядя на телефон. Потом достал из рюкзака паспорт, банковские карты, сложил их в конверт, надписал адрес мастерской. Вернуться в Москву он мог в любой момент. Но возвращаться не хотелось.
Часть пятая. Лесной пожар и человеческая жестокость
В середине декабря случилось то, чего Тарас боялся больше всего. Пришли люди.
Верещагин услышал шум моторов еще издалека — тяжелый рокот вездеходов, ломающих тишину, как трактор ломает дерн. Он вышел на крыльцо, придерживая Веллу за ошейник, который смастерил из старого брезентового ремня. Три машины выползли из-за поворота лесовозной дороги, встали полукругом в сотне метров от избы.
Первым вышел человек в дорогом пуховике, с лицом, гладко выбритым до синевы. За ним — двое в камуфляже, с карабинами наперевес.
— Верещагин Алексей Платонович? — спросил человек в пуховике, не здороваясь. — Я вас ищу уже третью неделю.
— Кто вы?
— Представитель инвестиционной группы «Северный берег». У нас к вам деловое предложение.
— Я не занимаюсь бизнесом.
— Напрасно. Мы хотим выкупить у вас мыс Вертуновский. Хорошая цена, гораздо выше рыночной. Здесь планируется строительство туристического комплекса. Коттеджи, причал, вертолетная площадка.
Верещагин молчал. Велла у его ног глухо зарычала — низко, предупреждающе.
— Земля не моя, — наконец сказал он. — Это заказник. Здесь нельзя строить.
— Можно, если правильно оформить документы. Мы уже согласовали с райадминистрацией. Осталось договориться с вами как с основным пользователем.
— Я не договорюсь.
Человек в пуховике вздохнул, будто разговаривал с несмышленым ребенком.
— Поймите, Алексей Платонович, это не прихоть. Это неизбежность. Все равно построят, рано или поздно. Если не мы — так другие. Соглашайтесь, получите деньги, купите себе квартиру в центре и живите спокойно.
— У меня есть квартира в центре.
— Тогда дачу.
— У меня есть изба.
Разговор зашел в тупик. Человек в пуховике посмотрел на Верещагина с откровенной неприязнью.
— Вы делаете ошибку, — сказал он. — Большую ошибку.
— Возможно, — кивнул Верещагин. — Я привык.
Люди уехали так же внезапно, как появились. Велла еще долго рычала им вслед, припадая на больную лапу и царапая мерзлую землю. Верещагин вошел в избу, сел на лавку и вдруг почувствовал, как сильно дрожат руки.
Тарас примчался через два часа, загнал уазик прямо на лужайку, даже не заглушив мотор.
— Были? — крикнул он еще с порога.
— Были.
— И что?
— Сказал нет.
Тарас выругался длинно, витиевато, по-поморски.
— Это только начало, Лёха. Они не отстанут. У них деньги, у них связи, у них люди с ружьями. А у нас — лес и рысь хромая.
— И Аглая.
— Аглая — это хорошо, — неожиданно серьезно сказал Тарас. — Аглая — это очень хорошо. Но она одна, а их много.
— Пусть приходят, — ответил Верещагин. — Я не уеду.
Он не уехал. И они пришли снова — через неделю, когда ударили настоящие морозы и озеро встало на два метра в глубину. Пришли ночью, без предупреждения. Верещагин проснулся от запаха гари. Горела не изба — горел лес. Кто-то поджег сухостой на склоне Каменного Гребня, ветер гнал огонь прямо к мысу, к единственной дороге, к убегающим в панике лосям.
— Велла! — закричал Верещагин, хватая зверя в охапку. — Тарас! Выходим!
Они выбежали на крыльцо — и застыли. Весь склон полыхал, как гигантский факел. Искры летели в небо, оседали на снегу, прожигали его до черной земли. В этом алом, беснующемся зареве стояла Аглая.
Она не пыталась тушить пожар. У нее не было ни ведра, ни топора, ни огнетушителя. Она просто стояла на краю обрыва, подняв руки к небу, и что-то шептала. Верещагин не слышал слов — их заглушал рев пламени. Но вдруг ветер переменился. Медленно, словно нехотя, он развернулся и погнал огонь обратно, на выгоревшие уже участки, в низину, к болоту, где пламени нечем было питаться.
— Бегом, — сказала Аглая, опуская руки. — К озеру. Там не достанут.
Они бежали. Тарас тащил мешок с документами, Верещагин прижимал к груди Веллу, завернутую в тулуп. Сзади, не отставая ни на шаг, шла Аглая, и пламя расступалось перед ней, как вода перед носом корабля.
У озера было тихо. Пожар остался за скалами, только дым поднимался над лесом черным, тяжелым столбом. Верещагин опустился на колени, выпустил Веллу. Она тут же прижалась к его ноге, дрожа всем телом, тыкалась мордой в ладонь, искала защиты.
— Это они, — сказал Тарас глухо. — Подожгли специально. Чтобы выдавить нас.
— Не выдавили, — ответил Верещагин.
— Это пока.
— И не выдавимся.
Он поднял голову. Аглая стояла чуть поодаль, глядя на дымящийся лес. Лицо ее было спокойно, только пальцы теребили край платка.
— Уходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Увози Тараса, увози рысь. Здесь скоро будет война. Я не хочу, чтобы ты погиб.
— А ты?
— Я останусь. Это мой лес.
Верещагин встал, подошел к ней.
— Я не уйду, — сказал он. — Я здесь нужен. Ей, — он кивнул на Веллу, — и лесу. И вам.
Аглая медленно повернула голову. В ее глазах, подсвеченных отблесками далекого пламени, стояли слезы. Впервые за все время Верещагин увидел в ней не лесную колдунью, не хранительницу тайн, а старую, усталую женщину, которая слишком долго несла свой пост одна.
— Глупый, — сказала она. — Бестолковый. Зачем тебе это?
— Не знаю, — ответил Верещагин. — Наверное, затем же, зачем и вам.
Она не ответила. Только кивнула — чуть заметно, одними ресницами. И ушла в дым, в пепел, в черный от гари лес, который еще предстояло спасать.
Часть шестая. Суд над тишиной
Пожар потушили на третьи сутки. Помог вертолет МЧС, вызванный Тарасом по спутниковому телефону. Инспекция нашла следы поджога: бутылки с зажигательной смесью, прикопанные в сухостое. Возбудили уголовное дело, но заказчики, как водится, остались в тени. Человек в пуховике, назвавшийся представителем «Северного берега», исчез, компания сменила название и перерегистрировалась на подставное лицо.
Верещагин вернулся в избу. От пожара она почти не пострадала — только копоть на стенах да лопнувшее стекло в южном окне. Он заделал щель фанерой, вымыл полы, перестелил половики. Велла ходила за ним по пятам, не отставала ни на шаг, спала только уткнувшись носом в его ладонь.
Тарас уехал в город давать показания. Вернулся злой, усталый.
— Дело закроют, — сказал он. — Нет состава. Поджигателей не нашли, бутылки без отпечатков. Как сквозь землю провалились.
— Я знаю, — ответил Верещагин.
— И что делать будем?
— Жить.
Он и вправду жил. Вставал на рассвете, завтракал, выходил на крыльцо смотреть на озеро. Рисовал. Читал дедовы книги — старые, в кожаных переплетах, пахнущие воском и временем. Кормил Веллу, разминал ей больную лапу, чесал за ушами. Разговаривал с Аглаей, когда та приходила — теперь чаще, чем раньше, садилась на завалинку, пила чай с мятой и молчала. Иногда молчание длилось часами, но это не тяготило.
В январе приехал Илья Спиридонов. Добирался трое суток, на перекладных, замерзший, злой, но упрямый. Велла встретила его рычанием, пришлось запереть в чулане.
— Вы с ума сошли, Алексей Платонович, — выдохнул Илья, отогревая руки у печки. — Вас вся Москва ищет. В Союзе архитекторов скандал, вашу кандидатуру выдвинули на премию, а вы тут с дикими кошками…
— Не с кошками, — перебил Верещагин. — С рысью.
— Какая разница!
— Большая. Кошка живет с человеком. Рысь — рядом.
Илья замолчал, переваривая услышанное. Потом достал из рюкзака папку с чертежами.
— Объект Коробковых. Я сделал, как вы учили. Посмотрите.
Верещагин долго рассматривал чертежи, водил пальцем по линиям, хмыкал, возвращался на несколько страниц назад.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хорошо. Ты справился.
— Это не мое, — неожиданно выпалил Илья. — Это ваше. Я просто повторил ваш почерк. А мне нужно свой. Я за этим приехал.
— За своим почерком?
— За пониманием. Как вы это делаете. Почему ваши дома — живые, а мои — просто коробки с окнами.
Верещагин посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал, открыл чулан, выпустил Веллу. Рысь осторожно приблизилась к Илье, обнюхала его ботинки, чихнула и улеглась у печи, положив голову на лапы.
— Видишь, — сказал Верещагин. — Она тебя приняла. А ведь могла и не принять.
— И что это значит?
— Это значит, что дом — это не конструкция. Это пространство, которое принимает человека. Или не принимает. Я не знаю, как этому научить. Я сам учился двадцать семь лет и понял только здесь, на этом мысу, глядя на озеро.
— Чему поняли?
Верещагин помолчал, подбирая слова.
— Раньше я думал, что архитектура — это про форму. Про линии, пропорции, материалы. А теперь понимаю: архитектура — про пустоту. Про то место, где человек может быть собой. Не работать, не зарабатывать, не соответствовать — а просто быть. Дышать. Молчать.
Илья слушал, не перебивая. Велла заснула, ее мурлыканье заполняло избу ровным, успокаивающим гулом.
— Можно я останусь? — спросил Илья. — На неделю. Подышу.
— Оставайся, — разрешил Верещагин. — Только сеном печку растапливать научусь. И рысь кормить.
— Научусь.
— Тогда оставайся.
Илья прожил на мысе десять дней. Он колол дрова, носил воду, чинил крыльцо, подружился с Веллой — она разрешала ему гладить себя, но на колени не шла, только сидела рядом, наблюдая янтарными глазами. Вечерами они сидели у печи, пили чай с брусничным вареньем, говорили об архитектуре, о лесе, о жизни. Илья много рисовал — не чертежи, а просто наброски, пейзажи, портреты Тараса и Аглаи, которая заходила теперь каждый вечер.
— У вас тут своя школа, — сказал Илья перед отъездом. — Лесная академия. Надо бы диссертацию защитить.
— Защищай, — усмехнулся Верещагин. — Тему дам: «Влияние рыси на формообразование в современной деревянной архитектуре».
— Это вы смеетесь, — серьезно ответил Илья. — А я бы защитил.
Он уехал. Верещагин остался один, если не считать Веллы, которая уже не отходила от него ни на шаг. Зима тянулась долго, но не тягостно — время здесь текло иначе, не торопясь, давая вызреть каждому дню, как яблоку на ветке.
Часть седьмая. Велла
В марте, когда снег осел и покрылся твердым настом, Аглая пришла и сказала:
— Пора.
Верещагин не переспросил — понял сразу. Он сидел на крыльце, Велла дремала у его ног, уши ее вздрагивали во сне, лапы перебирали воздух — снилось, наверное, лето, охота, бескрайний зеленый лес.
— Сегодня? — спросил он.
— Завтра утром. Я отведу.
— Она вернется?
Аглая посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Иногда — да. Иногда — нет. Это не от нас зависит.
— Я понимаю.
— Понимаешь, — кивнула она. — Только сердцу от этого не легче.
Всю ночь Верещагин не спал. Сидел на лавке, гладил Веллу, которая, словно чувствуя неладное, не отходила от него, тыкалась носом в ладонь, лизала пальцы шершавым, горячим языком. Он говорил с ней шепотом, рассказывал о Москве, о мастерской, об отце, об усадьбе Лавровых, которая сгорела, так и не дождавшись его. Велла слушала, не перебивая, только мурлыкала — ровно, низко, убаюкивающе.
Утром пришла Аглая. В руках у нее был кусок сырого мяса — для Веллы, чтобы легче было идти. Рысь поела, облизала морду и встала у порога, глядя на Верещагина. В ее янтарных глазах не было печали. Не было благодарности. Было только ожидание.
— Иди, — сказал Верещагин. — Я здесь. Если захочешь — вернешься.
Он открыл дверь. Велла вышла на крыльцо, остановилась, оглянулась. Ветер трепал ее шерсть, уже густую, зимнюю, с серебристым отливом на загривке. Она смотрела на него долго, очень долго. Потом прыгнула с крыльца в сугроб, выбралась на тропу и побежала за Аглаей, не оборачиваясь.
Верещагин стоял на крыльце, пока они не скрылись за поворотом. Потом вошел в избу, сел на лавку и вдруг почувствовал, как сильно устал. Не физически — душой. Он прожил с Веллой четыре месяца, отогрел, выходил, вырастил. И отпустил. Так, как должно. Так, как велит закон леса.
Вечером приехал Тарас. Молча сел рядом, налил чаю.
— Отпустил? — спросил он.
— Отпустил.
— Правильно. Она дикая. Ей в лесу жить.
— Знаю.
— Придет еще. Может, не скоро, но придет. Такие всегда возвращаются.
Верещагин кивнул. Ему не нужны были обещания. Он научился ждать.
Часть восьмая. Возвращение в бетонные джунгли
Он вернулся в Москву в апреле, когда снег в Карелии еще лежал плотным, непробиваемым настом, а в столице уже вовсю цвели нарциссы на клумбах. Мастерская встретила его запахом пыли и фиксажа, стопками неразобранной почты, телефонными сообщениями, которые Илья аккуратно записывал в толстую тетрадь.
— Звонили из Союза, — докладывал Спиридонов. — Премия ваша, езжайте получать. Из Министерства культуры — просят войти в комиссию по реставрации. Из журнала «Проект России» — интервью. И еще какие-то странные люди, не представились, сказали, перезвонят.
— Странные люди не перезвонят, — ответил Верещагин. — Премию отклони. В комиссию не пойду. Интервью дам, но не раньше июня.
— Почему не раньше?
— Потому что в мае я уеду. Опять.
Илья промолчал. Он уже понял: спорить с Верещагиным бесполезно. Если тот решил, что будет жить на два дома — значит, так тому и быть.
Первые недели дались тяжело. Город давил звуками, запахами, скоростью. Верещагин ловил себя на том, что подолгу смотрит в окно, высматривая на подоконнике пепельно-серый силуэт, и каждый раз, не находя, чувствовал глухую, тянущую боль. Он не жалел о своем решении — отпустить Веллу было правильно. Но привыкнуть к пустоте, которую она оставила, оказалось труднее, чем он предполагал.
Он работал. Много, почти без отдыха, брал заказы, которые раньше отдавал помощникам, сам выезжал на объекты, сам согласовывал чертежи. Коллеги удивлялись: куда делся вечно усталый, выгоревший реставратор, который последние годы работал на автомате? Верещагин не объяснял. Он просто знал теперь, для чего всё это.
В июне он получил письмо от Тараса. Брат писал редко, коротко, по делу. На этот раз конверт был толще обычного. Внутри, помимо листка с карандашными каракулями, лежала фотография — распечатанная на дешевой бумаге, смазанная, но отчетливая. На фоне Каменного Гребня, на самом краю скалы, сидела рысь. Крупная, с серебристой шерстью и едва заметной хромотой на левую переднюю лапу. Рядом с ней, почти касаясь боком рысьего бока, стояла Аглая.
«Лёша, — писал Тарас, — ты не волнуйся. Велла жива, здорова, охотится хорошо. Вчера привела к избе двух котят, показала и увела обратно в лес. Аглая говорит — это внуки твои. Гордись».
Верещагин долго смотрел на фотографию. Потом аккуратно вложил ее в паспорт, в самый дальний кармашек, и поехал на объект.
Часть девятая. Дом над обрывом
Осенью он принял решение. Не спонтанное, не под влиянием эмоций — выстраданное, вымеренное, как идеальный угол наклона крыши. Он продаст московскую квартиру, оставит себе мастерскую, а на мысе Вертуновском построит дом. Не коттедж, не дачу, не резиденцию. Дом, в котором можно жить. Дом, который не нарушит покой леса, а впишется в него, как еще один валун, еще одна сосна, еще одна складка рельефа.
Он работал над проектом полгода. Перебирал варианты, чертил, отбрасывал, начинал заново. Илья сначала пытался помогать, потом понял — это личное, не для чужих рук, и оставил Верещагина в покое.
Дом должен был стоять на сваях, почти не касаясь земли. Материал — только карельская сосна, которую дед заготовил еще в семидесятых и сложил в сухом сарае у мыса. Крыша — пологая, чтобы снег сходил сам, а ветер не срывал кровлю. Окна — большие, панорамные, выходящие на озеро. И одно маленькое окошко — почти у самой земли, чтобы, если Велла или ее потомки захотят заглянуть внутрь, им не пришлось прыгать высоко.
— Вы строите дом для рыси, — сказал Илья, когда Верещагин показал ему окончательный вариант.
— Я строю дом для себя, — ответил Алексей Платонович. — И для тишины. А рысь — это приложение.
В мае он уехал на мыс. Строительство заняло все лето и половину осени. Помогали Тарас, местные мужики с кордона, даже Аглая — она не брала в руки инструмент, но сидела рядом, смотрела, иногда давала советы, в которых чувствовалась вековая, нечеловеческая мудрость.
— Окно малое подними выше, — сказала она однажды. — Котята вырастут, им низко будет кланяться.
Верещагин поднял.
К октябрю дом был готов. Он стоял на самом краю мыса Вертуновского, вросший в гранитный монолит, как его дедова изба, но легче, светлее, обращенный к озеру всей своей стеклянной грудью. Внутри пахло смолой и свежим деревом, на столе лежали стопки чистых листов, на подоконнике — точилка и карандаши.
Велла пришла на новоселье.
Верещагин сидел на крыльце, смотрел на закат. Озеро горело медным, багряным, золотым — последний свет уходящего лета. И вдруг краем глаза он уловил движение на опушке. Обернулся.
Она стояла в двадцати метрах, на пригорке, поросшем брусникой. Постаревшая, с поседевшей мордой, с чуть заметной хромотой. И не одна. Рядом с ней, тесно прижавшись к материнскому боку, сидели два рысенка — точные копии той, которую он когда-то вытащил из-под пола, перевязал, отпоил молоком.
Верещагин не встал. Он боялся спугнуть. Он просто сидел и смотрел, как рысь, которую он вырастил и отпустил, смотрит на дом, который он построил для себя и для нее.
Велла сделала шаг вперед. Потом еще один. Она подошла к крыльцу, остановилась, глядя на него снизу вверх. Ее глаза — все те же янтарные, с вертикальным зрачком — смотрели на Верещагина долго, изучающе. Потом она прыгнула — легко, неслышно, — уселась рядом, коснулась носом его руки.
И замурлыкала.
Два рысенка, осмелев, подбежали следом. Они обнюхали ступеньки, потрогали лапами новое, пахнущее смолой крыльцо, затеяли возню, кусая друг друга за уши. Велла не вмешивалась — только следила за ними краем глаза и мурлыкала, не переставая.
— Здравствуй, — сказал Верещагин. — Девочка.
Рысь моргнула. В ее взгляде не было собачьей радости, не было дикой настороженности. Было то, что Инга Карловна назвала уважением, а Аглая — памятью сердца. И еще — покой. Долгий, глубокий покой, на который имеют право только те, кто прошел через огонь и воду и остался собой.
Эпилог. Меридиан
Прошло пять лет.
Верещагин по-прежнему делил жизнь между Москвой и мысом Вертуновским. В мастерской на Покровском бульваре работал Илья Спиридонов — уже не помощник, а полноправный партнер, лауреат нескольких престижных премий, автор собственного почерка, в котором, впрочем, угадывались лесные мотивы: плавные линии, напоминающие изгиб рысьей спины, и большие, почти панорамные окна, выходящие в сады.
В Карелии Верещагин проводил теперь по полгода. Он входил в попечительский совет заказника «Клюквенное», помогал Тарасу с инспекцией, консультировал местных жителей по вопросам сохранения деревянного зодчества. В доме на мысу у него была мастерская, где он рисовал — не чертежи, а пейзажи, портреты, зарисовки лесной жизни. Рисунки эти никто не покупал, они лежали стопками на широком подоконнике, и каждую осень Верещагин перебирал их, вспоминал, улыбался чему-то своему.
Аглая умерла прошлой зимой. Тихо, во сне, сидя на своем любимом валуне у Каменного карьера. Верещагин нашел ее на рассвете, когда пошел встречать солнце. Она сидела, прямая, как струна, седые волосы разметались по плечам, лицо было спокойно и строго. Вокруг, полукругом, сидели рыси. Семь штук — Велла, двое ее взрослых детей и четверо котят, родившихся этим летом. Они не рычали, не шипели, не убегали при приближении человека. Они просто сидели и смотрели на ту, что была их хранительницей больше полувека.
Верещагин похоронил Аглаю на скале над озером Сияний, там, где она завещала. Тарас сколотил крест, Верещагин вырезал на нем имя и даты. Велла сидела рядом, пока мужчины засыпали могилу, и только когда холмик сравняли с землей, встала, подошла к кресту, потерлась щекой о сырое дерево.
— Прощается, — сказал Тарас. — Понимает.
В ту ночь Верещагин не спал. Сидел на крыльце, смотрел на звезды, пил холодный чай. Велла лежала у его ног, положив морду на лапы. Она почти не покидала мыс в последние месяцы, словно знала, что времени осталось мало.
— Ты тоже скоро уйдешь, — сказал Верещагин не вопрос, а утверждение.
Рысь подняла голову, посмотрела на него. В ее взгляде не было страха, не было сожаления. Только усталость — глубокая, вековая, какая бывает у зверей, проживших долгую, достойную жизнь.
— Я не держу, — сказал Верещагин. — Ты знаешь. Ты всегда была свободна.
Велла лизнула его ладонь. Легла обратно, свернулась клубком. И замурлыкала — в последний раз.
Утром она не проснулась.
Верещагин похоронил ее рядом с Аглаей, на том же скальном уступе, глядящем на озеро Сияний. Он не плакал — он разучился плакать задолго до встречи с ней. Но когда последний ком земли упал на маленький холмик, он почувствовал, как что-то внутри, державшее его прямым и несгибаемым все эти годы, наконец отпустило.
Он вернулся в дом, сел к столу, раскрыл чистый блокнот. И начал рисовать. Не портрет, не пейзаж — просто линию. Длинную, плавную, уходящую за край листа, в никуда, в бесконечность. Линию, которая не чертит границы, а соединяет миры.
Илья приехал через неделю. Долго стоял у могилы на скале, потом вошел в дом, сел напротив Верещагина.
— Вы останетесь здесь? — спросил он.
— Да.
— Насовсем?
— Насовсем.
Илья кивнул. Он уже знал этот ответ. Знал с той самой минуты, как увидел фотографию рыси на фоне Каменного Гребня, которую Верещагин носил в паспорте пять лет.
— Я буду приезжать, — сказал Илья. — Помогать. Учиться.
— Приезжай, — ответил Верещагин. — Лес большой. Места хватит.
Илья уехал вечерним поездом. Верещагин остался один. Он вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закурил — впервые за много лет. Дым таял в прозрачном сентябрьском воздухе, смешивался с туманом, поднимающимся над озером.
Где-то в глубине леса ухнула птица. Ей ответила другая. И еще одна. Лес жил своей, нечеловеческой жизнью, полной тайн, которые никогда не будут разгаданы до конца.
Верещагин сидел и слушал. Он больше не ждал — он просто был. Частью этого леса, этого озера, этого неба. Тем, кем, наверное, и должен был стать с самого начала.
В доме на столе остался раскрытый блокнот. На последней странице — рисунок, сделанный быстрым, уверенным штрихом. Рысь с серебристой шерстью и янтарными глазами сидит на краю скалы, глядя на бескрайнюю водную гладь. Вокруг нее — котята, их много, целый выводок, они играют, возятся, кусают друг друга за уши. А над всем этим — северное сияние, полыхающее от края до края, живое, дышащее, вечное.
Внизу, мелким, почти неразборчивым почерком, выведено:
«Велла. 2019–2027.
Аглая. 1946–2027.
И все, кто ждал».
За окном опускались сумерки. Озеро дышало ровно, в такт с сердцем человека, сидящего на крыльце. Где-то в чаще, на дальней тропе, мелькнула тень — крупная, грациозная, с легкой хромотой на левую переднюю лапу. Тень замерла на мгновение, словно убеждаясь, что у человека все в порядке, и бесшумно исчезла в переплетении ветвей.
Или не тень. Или просто ветер качнул ветку старой сосны.
Верещагин не обернулся. Он смотрел на озеро, на уходящий свет, на звезды, зажигающиеся одна за другой в бездонном северном небе.
Где-то далеко, за тысячу километров, в московской мастерской горел зеленый абажур. Илья Спиридонов сидел над чертежами, тонировал карниз охрой и думал о лесе, о тишине, о доме, который однажды построит на краю света.
Круги на воде расходятся долго.
Но когда-нибудь они обязательно возвращаются к берегу.
