Она сорвалась с тридцатиметровой высоты. Они спустились вниз, чтобы спрятать тело, но то, что ждало их у подножия, заставило кровь заледенеть в жилах
Полуостров Камчатка лежит на теле земли, как забытый Богом обломок древнего континента. Здесь время течет иначе — не по вертикали, от восхода к закату, а по горизонтали, вдоль вулканических гряд, где каждая трещина в базальте хранит память о тысячелетиях, прожитых без свидетелей.
Сопки здесь дышат. Неспешно, тяжело, как спящие исполины. Из их жерл иногда поднимается пар — это значит, что внутри, глубоко в недрах, все еще кипит жизнь, готовая в любой момент прорваться наружу, уничтожая все рукотворное, временное, наносное.
В этой земле нет места суете. Только терпение. Только умение ждать.
Серафим Корнилович Яблонский ненавидел ожидание. Он привык брать свое сразу, без очереди, без скидок на обстоятельства. Сорок семь лет, из них двадцать пять — охота за удачей. Сначала коллекционировал редкие марки, потом антиквариат, потом нефтяные активы, потом женщин. Женщины оказались самым капризным видом инвестиций — они требовали не только денег, но и чего-то еще, чему Яблонский так и не научился давать имя.
— Ты эмоционально неграмотен, — сказала ему первая жена, упаковывая чемоданы.
— У тебя вместо сердца сейф, — добавила вторая, швыряя обручальное кольцо в фонтан на Патриарших.
— Ты просто не умеешь любить, — прошептала третья, самая тихая, и ушла босиком по мокрому асфальту, не оглядываясь.
Яблонский не спорил. Он вообще не любил дискуссий. Любовь — это химия, рассуждал он, сидя в своем кабинете с видом на Кремль. Дофамин, серотонин, окситоцин. Все это можно купить. За цветы, за бриллианты, за обещания вечности, которые никто не собирается выполнять.
Он не знал тогда, что существуют чувства, не имеющие цены.
И что возмездие приходит не в зале суда.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: СТЕКЛО И КАМЕНЬ
Вертолет МИ-8, арендованный через подставную фирму в Петропавловске, заходил на посадку в густых сумерках. Винты рубили тяжелый, влажный воздух, поднимая с посадочной площадки тучи снежной пыли. Внизу, на склоне потухшего вулкана Козельский, прилепился дом — архитектурная фантазия столичного гения, сошедшая со страниц глянцевого журнала.
Панорамные окна. Терраса над обрывом. Бетон, необработанное дерево, сталь.
Сто двадцать миллионов рублей, не считая доставки материалов.
— Красиво, — выдохнула Агния Леонидовна Светлова, касаясь пальцами холодного стекла.
— Функционально, — поправил Яблонский, не поднимая глаз от ноутбука. — Здесь нет лишних деталей.
Он всегда так говорил. Лишних деталей не существует — есть только необходимые и те, от которых можно избавиться. За ненадобностью. За бесполезностью.
Агния промолчала. За полгода, проведенные рядом с этим человеком, она научилась распознавать интонации, за которыми скрывается приговор. Сейчас в голосе Яблонского звучала та самая ледяная вежливость, какой он сопровождал увольнение нерадивых помощников или разрыв контрактов.
— Я здесь лишняя? — спросила она тихо, когда вертолет улетел, оставив их вдвоем в пульсирующей тишине.
Яблонский захлопнул крышку ноутбука.
— Агния, не начинай. Мы приехали отдыхать.
— Ты никогда не отдыхаешь. Ты даже спишь с телефоном в руке.
— Это называется ответственность. Тебе незнакомо.
Она отвернулась к окну. За стеклом угасал вулканический пейзаж — черные языки застывшей лавы, белые пятна снежников, серое небо, низкое и тяжелое, как свинцовая крышка.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — когда я была маленькой, бабушка водила меня в Третьяковку. Там висит картина Левитана — «Над вечным покоем». Маленькая церковь на берегу, облака, река. И такое чувство, что Бог совсем рядом. Вот здесь у меня такое же чувство.
— Бога нет, — отрезал Яблонский. — Есть рейтинги, есть биржевые индексы, есть договорные обязательства. Остальное — иллюзия.
— А любовь?
— Гормональный всплеск. Проходит к сорока годам.
— Мне двадцать три, — напомнила Агния.
Яблонский посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.
— Тем более, — сказал он. — У тебя еще есть время.
Он не договорил. Время для чего? Для разочарования? Для прозрения? Для того чтобы понять, что мир не делится на черное и белое, а состоит из тысячи оттенков серого, как это небо, как эти скалы, как его глаза, в которых никогда не зажигался свет?
Агния не стала спрашивать.
Она вообще редко задавала вопросы. Ее учили другому: слушать, ждать, терпеть. Бабушка, пережившая блокаду, говорила: «Терпение — это броня, которую не пробить пулей». Мать, вырастившая дочь без отца, добавляла: «Молчание — золото, особенно когда вокруг одни фальшивомонетчики».
Агния слушалась. Она молчала, когда Яблонский забывал о ее дне рождения. Молчала, когда на светских приемах представлял ее как «свою спутницу», словно стесняясь назвать по имени. Молчала, когда он уезжал на переговоры в Сингапур и неделями не звонил.
Молчание стало ее второй кожей. Но под этой кожей копилась лава.
Та самая, что однажды сжигает города.
Гости приехали на следующее утро.
Внедорожник «Тойота Ленд Крузер» цвета мокрого асфальта выполз из-за сопки, словно хищник, выслеживающий добычу. Первым из машины выбрался Варфоломей Арсеньевич Круглов — массивный, с бритой головой и перстнями на всех пальцах, кроме большого. Перстни впивались в кожу, оставляя красные следы, но Круглов никогда их не снимал — говорил, что это память о первом деле, когда он задушил человека удавкой из фортепианной струны.
Вторым вышел Лазарь Борисович Хмурый. Тихий, незаметный, с лицом человека, привыкшего стоять в тени. Он носил очки в тонкой металлической оправе и никогда не повышал голоса. За двадцать лет работы на Круглова Лазарь произнес не больше двухсот фраз — в основном это были односложные ответы и подтверждения приказов.
— Яблонский, здорово! — Круглов сгреб хозяина в медвежьи объятия. — Ну ты и замуровался, черт. Пока сюда доехали, три раза провалиться успели. Дороги — говно.
— Затем и строил, чтобы никто не мешал, — усмехнулся Яблонский, высвобождаясь.
— А это кто? — Круглов уставился на Агнию, стоявшую у перил. — Новый экспонат?
— Агния, — представил Яблонский безлико. — Светлова.
— Светлова, значит, — Круглов обошел девушку кругом, словно оценивая породистую лошадь. — Худая. Кормить надо лучше.
— Я питаюсь нормально, — сказала Агния, встречая его взгляд.
— О, с характером, — Круглов довольно осклабился. — Люблю таких. С ними веселее ломаться.
Лазарь Хмурый прошел в дом молча, даже не взглянув на Агнию. Его пальцы, унизанные дешевыми печатками с непонятными символами, методично сжимались и разжимались — нервный тик, оставшийся после аварии на лесоповале много лет назад. Он сел в кресло у камина, достал потрепанный томик Мандельштама и углубился в чтение, не обращая внимания на происходящее.
— Завтра встреча с якутами, — сказал Яблонский, разливая коньяк. — Подпишем бумаги — и можно считать, что дело в шляпе.
— А если заартачатся? — Круглов принял бокал, не поблагодарив.
— Не заартачатся. Я нашел компромат на их главного геолога. Старые грехи, мутная история с дочерью губернатора. Либо они ставят подпись, либо мы сливаем информацию в Сеть. Выбор очевиден.
— Красиво работаешь, — Круглов одобрительно цокнул языком. — С тобой приятно иметь дело. Никакой лишней морали.
— Мораль — роскошь для тех, кто может себе позволить проигрывать, — отозвался Яблонский. — Я не из таких.
Агния слушала этот разговор, стоя в дверях кухни. Ей хотелось провалиться сквозь землю, но земля здесь была каменной, враждебной, неспособной укрыть от правды, которая открывалась с каждой минутой.
Она знала, что Яблонский — не благотворитель. Знала, что его деньги пахнут не розами. Но одно дело — знать умом, и совсем другое — слышать, как он обсуждает шантаж с таким же спокойствием, с каким другие обсуждают прогноз погоды.
Вечер тянулся бесконечно. Круглов пил много, не пьянея. Лазарь перелистывал страницы, ни разу не подняв глаз. Яблонский говорил по спутниковому телефону, выходя на террасу и плотно прикрывая дверь.
Агния сидела на краю дивана, сцепив пальцы в замок, и смотрела на огонь в камине. Языки пламени лизали поленья, рассыпая искры, и ей казалось, что внутри у нее точно такой же огонь — жадный, голодный, жаждущий вырваться наружу.
— Скучаешь, Светлова? — Круглов опустился рядом, слишком близко. От него пахло коньяком и табаком.
— Я устала. Долгая дорога.
— Дорога — это только начало, — он усмехнулся, обнажая золотые коронки. — Вот когда мы закончим дела, тогда начнется настоящее веселье. Яблонский обещал баню. Ты как, паришься?
— Нет.
— Научим. У нас на Урале все бабы парились. Вениками, с пеной. Красота.
— Я не баба, — сказала Агния, поднимаясь. — И мне пора спать.
— Рано еще, — Круглов поймал ее за запястье. Пальцы у него были горячие, влажные. — Посиди. Поговорим.
— Отпустите руку.
— А то что?
Тишина повисла в комнате, такая плотная, что ее можно было резать ножом. Лазарь перевернул страницу. Яблонский продолжал говорить по телефону, стоя спиной к происходящему.
— Пожалуйста, — тихо сказала Агния.
Круглов разжал пальцы.
— Иди, — сказал он, и в голосе его звучало обещание. — Иди, мышка. Еще наговоримся.
Агния вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Она не плакала. Она не позволяла себе плакать с двенадцати лет, когда умерла бабушка.
Но этой ночью слезы все же пришли — тихие, предательские, замерзающие на щеках раньше, чем успевали скатиться к подбородку.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ПЕРЕВАЛ
Утро началось с вертолета.
Яблонский улетал на переговоры. Он стоял на пороге, на ходу застегивая куртку, и даже не взглянул на Агнию, когда отдавал распоряжения:
— Вернусь к ночи. Круглов, Хмурый, вы за главных. Продукты в холодильнике, виски в баре. Никого не впускать.
— Будь спокоен, — Круглов довольно потер ладони. — Присмотрим за хозяйством.
Агния смотрела, как винты вертолета набирают обороты, как снежная пыль взметается в воздух, как машина отрывается от земли, становится меньше, превращается в точку, исчезает.
Вместе с вертолетом исчезла последняя иллюзия безопасности.
Оставшаяся часть дня прошла как в тумане. Агния пыталась читать, но буквы расплывались. Пыталась рисовать — карандаш оставлял на бумаге лишь судорожные, рваные линии. Пыталась думать о будущем, но будущее было пустым и холодным, как этот дом, как эти горы, как этот человек, который обещал ей любовь, а дал лишь кредитную карту с неограниченным лимитом.
— Скучаешь? — Круглов возник на пороге гостиной бесшумно, словно тень.
— Я занята.
— Чем? Рисуешь? — он подошел ближе, заглянул через плечо. — Любопытно. А это кто?
Агния захлопнула альбом.
— Никто. Просто наброски.
— Покажи.
— Нет.
— Я сказал: покажи.
Голос Круглова изменился. Исчезла насмешливая игривость, осталась только сталь. Та самая сталь, которой он душил людей удавкой из фортепианной струны.
Агния медленно открыла альбом.
На странице был изображен вулкан. Не тот, что возвышался за окном, — другой, вымышленный, идеальный. Из его жерла поднимался не дым, а стая белых птиц, и каждая птица несла в клюве крошечную звезду.
— Красиво, — сказал Круглов. — Талантливо. Яблонский говорил, ты художница.
— Я учусь в Академии художеств. На четвертом курсе.
— И зачем тебе академия, если есть Яблонский? — Круглов усмехнулся. — Он тебя обеспечит. Будешь сидеть дома, рожать детей, рисовать картиночки. Красота.
— Я не хочу сидеть дома.
— А кто тебя спрашивает?
Он наклонился совсем близко. Агния чувствовала его дыхание — тяжелое, частое. Чувствовала запах пота и дешевого одеколона. Чувствовала, как стена врезается в спину, не оставляя пространства для отступления.
— Отойдите, — прошептала она.
— Или что? Позвонишь своему мажору? — Круглов кивнул на окно, за которым давно растаял след вертолета. — Звони. Посмотрим, бросит ли он переговоры ради тебя.
Агния молчала. Руки ее дрожали, но голос оставался ровным:
— Вы пожалеете.
— О чем? О том, что пообщался с красивой девушкой? — Круглов отступил на шаг. — Не драматизируй, Светлова. Я ничего тебе не сделал. Пока.
Он вышел, хлопнув дверью. Агния осталась одна. Она смотрела на свои руки, сжимающие альбом, и не узнавала их — тонкие пальцы с обкусанными ногтями, синие вены под прозрачной кожей. Руки жертвы. Руки, которые не умеют защищаться.
— Научусь, — сказала она вслух. — Научусь.
Лазарь Хмурый сидел на террасе и пил чай. Он видел все через стеклянную дверь — как Круглов прижимал девушку к стене, как она пыталась вырваться, как сдалась, понимая бесполезность сопротивления.
Он ничего не сказал. Он даже не изменил выражения лица.
Только перевернул страницу сборника Мандельштама и прочитал про себя:
«Мы живем, под собою не чуя страны…»
Стихи утешали. Стихи объясняли, почему мир устроен так, а не иначе. Стихи говорили, что страдание неизбежно, что красота обречена, что справедливость — это всего лишь литературный прием.
Лазарь верил стихам больше, чем людям.
И поэтому остался сидеть на террасе, когда Круглов во второй раз зашел в гостиную.
И поэтому не пошевелился, услышав приглушенный вскрик.
И поэтому продолжал пить чай, когда стеклянная дверь задрожала от удара.
Равнодушие — тоже выбор. Самый страшный из всех.
Яблонский вернулся в одиннадцатом часу вечера.
Вертолет сел на площадку, и пилот, не глуша двигатель, начал обратный отсчет до взлета. Яблонский выпрыгнул на снег, пригибаясь под лопастями, и быстрым шагом направился к дому.
Он был доволен. Якуты подписали все бумаги. Компромат остался неиспользованным, но это даже лучше — сохранится на будущее, пригодится для других сделок. Бизнес есть бизнес, в нем нет места эмоциям.
Он вошел в дом и остановился.
Агния сидела на диване, поджав ноги. Лицо ее было спокойным, почти безмятежным, но Яблонский знал ее достаточно хорошо, чтобы заметить: что-то изменилось. Взгляд стал другим. Раньше в нем жила надежда — глупая, собачья, всепрощающая. Теперь надежды не было.
— Как прошли переговоры? — спросила она.
— Нормально. А у вас?
— У нас тоже нормально. Твой друг Круглов развлекался.
Яблонский поморщился.
— Опять ты за свое. Ему просто нравится флиртовать.
— Это не флирт, Серафим.
— А что?
— Он меня трогал. Без спроса.
— И все?
Агния посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Таким же, каким он сам смотрел на деловых партнеров, оценивая их уязвимости.
— Да, — сказала она. — Все.
— Значит, ничего серьезного, — Яблонский снял куртку, бросил на кресло. — Устал как собака. Есть что-нибудь поесть?
— В холодильнике.
Он ушел на кухню, не оглядываясь. Агния слышала, как открывается дверца, как звякает посуда, как гудит микроволновка.
Обычные звуки. Обычный вечер. Обычное равнодушие.
— Ты правда не понимаешь? — спросила она, когда он вернулся с тарелкой.
— Чего?
— Что произошло.
— Произошло то, что я закрыл сделку на семьдесят миллионов. — Яблонский откусил кусок холодной курицы. — А все остальное — мелочи, которые не стоят моего внимания.
— Я мелочь?
— Агния, не начинай. Я устал.
— Я мелочь? — повторила она, не повышая голоса.
Яблонский отложил вилку.
— Хочешь честно? — спросил он. — Ты — часть моей жизни. Не самая важная, но и не самая бесполезная. Мне с тобой комфортно. Ты красивая, ты умная, ты не пилишь меня по пустякам. Но если ты ждешь, что я брошу все и буду разбираться с каждым, кто на тебя косо посмотрел — извини. У меня нет на это времени.
— А если бы это случилось с твоей дочерью?
Яблонский побледнел.
— Не смей трогать мою дочь.
— Почему? Потому что она — важная? А я — нет?
— Потому что она — ребенок. А ты — взрослая женщина, которая сама сделала свой выбор.
— Какой выбор? — Агния встала. — Когда я его делала? В тот момент, когда ты пригласил меня в ресторан? Или когда подарил кольцо? Или когда сказал, что мы едем в горы отдыхать? Где там был выбор, Серафим? Я просто плыла по течению, думая, что ты меня любишь. А ты… ты меня даже не видишь.
— Вижу, — сказал Яблонский устало. — Просто смотрю сквозь.
Он не понял, что этими словами подписал себе приговор.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ПАДЕНИЕ И ВОЗНЕСЕНИЕ
Ссора длилась недолго.
Яблонский ушел спать в дальнюю спальню, хлопнув дверью. Агния осталась в гостиной. Она сидела у камина, глядя, как догорают угли, и думала о том, что утром уедет. Пешком. Ползком. Любой ценой.
Но утром Яблонский сказал:
— Вертолет прилетит только послезавтра. У пилота день рождения, он уехал в Елизово к родственникам.
— Я найду другой.
— Не найдешь. Здесь частная зона, без разрешения никто не сядет.
— Тогда я уйду пешком.
— Куда? — Яблонский усмехнулся. — До ближайшего жилья сорок километров по бездорожью. Ты не знаешь маршрута, у тебя нет карты, нет снаряжения. Замерзнешь через час.
— Это мое дело.
— Нет, — сказал он жестко. — Это мое дело. Пока ты здесь, ты отвечаешь передо мной. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.
— С каких пор?
Он не ответил. Отвернулся к окну, за которым начиналась метель. Снег падал густо, не спеша, укутывая мир в белый саван.
— Останься, — сказал он наконец. — Хотя бы до послезавтра.
— Зачем?
— Затем, что я так хочу.
Агния посмотрела на его спину — широкую, непроницаемую, закованную в дорогой кашемир. Никогда еще этот человек не казался ей таким чужим.
— Хорошо, — сказала она. — Я останусь.
Это была не капитуляция. Это была передышка.
Круглов не появлялся до вечера.
Он уехал на внедорожнике сразу после завтрака, сказав, что хочет осмотреть окрестности. Лазарь остался в доме — читал, пил чай, изредка поглядывал в окно.
Агния заперлась в своей комнате. Она сидела на подоконнике, смотрела на метель и пыталась понять, где именно свернула не туда.
Вспоминала тот день, когда встретила Яблонского. Выставка дипломных работ в Академии, ее картина — та самая, с вулканом и птицами. Яблонский подошел, долго рассматривал, потом спросил: «Сколько?» — «Это не продается», — ответила она. — «Все продается», — сказал он и назвал цену, от которой у декана перехватило дыхание.
Она не взяла деньги. Но взяла номер телефона.
Глупость. Молодость. Надежда, что красивая сказка может случиться наяву.
Сказка случилась. Вот только принц оказался не тем, кем казался. Не спасителем — коллекционером. Он собирал картины, автомобили, часы, женщин. Расставлял на полках, стирал пыль, время от времени доставал, чтобы полюбоваться.
А потом появились новые экспонаты, и старые отправлялись в кладовку.
— Я не хочу быть в кладовке, — прошептала Агния.
Снег за окном усилился. Видимость упала до нуля. Мир сузился до размеров этой комнаты, этой тишины, этого ожидания.
Круглов вернулся в сумерках. Хлопнула дверь, послышались тяжелые шаги, голос, требующий ужин.
Агния спустилась вниз, потому что оставаться наверху было страшнее.
— А, мышка, — Круглов сидел за столом, наливая себе виски. — Иди сюда. Посиди со мной.
— Я не пью.
— А кто говорит про пить? Просто посиди.
Она села на противоположный конец длинного стола, насколько позволяло расстояние.
— Боишься? — Круглов усмехнулся. — Правильно. Меня многие боятся.
— Я не боюсь.
— Врешь. Вон, руки трясутся.
Агния сжала пальцы в кулаки.
— Чего вы хотите?
— Хочу? — Круглов задумался, покручивая бокал. — Много чего хочу. Власти хочу. Денег хочу. Чтобы все дела делались, как я сказал. А еще — чтобы бабы не ломались. Это утомляет.
— Я не ломаюсь.
— Это ты сейчас так думаешь, — он поднялся, обошел стол. — Все ломаются. Рано или поздно. Вопрос времени и инструментов.
Он остановился за ее спиной. Агния чувствовала его дыхание на своих волосах.
— У тебя красивые волосы, — сказал Круглов. — Мягкие. Наверное, шампунь дорогой. Яблонский не скупится на аксессуары.
— Я не аксессуар.
— Конечно, нет. Ты человек. — Он усмехнулся. — Просто ведешь себя как вещь.
Эти слова ударили больнее, чем пощечина.
— Уберите руки, — сказала Агния.
— Или что? Снова позовешь своего хозяина? — Круглов кивнул на лестницу, где за закрытой дверью Яблонский разговаривал по телефону. — Зови. Интересно посмотреть, придет ли.
Она не позвала.
Потому что знала — не придет.
— Молчишь, — Круглов наклонился ближе. — Умница. Люблю умных девочек.
Его пальцы сомкнулись на ее плече.
Агния дернулась, вырываясь. Бокал с виски опрокинулся, темная жидкость растеклась по белой скатерти.
— Тише, тише, — Круглов засмеялся. — Куда ты денешься?
— Отпустите.
— А если нет?
— Тогда… — она запнулась. — Тогда я вас убью.
Круглов отшатнулся, словно от удара. Потом расхохотался — громко, искренне, до слез.
— Убьешь? Ты? — он вытер глаза. — Слушай, а ты забавная. Может, оставить тебя в живых?
Он резко разжал пальцы и отошел к бару, наливая новую порцию.
— Иди, — бросил он через плечо. — Играй в свою независимость. Все равно никуда не денешься.
Агния встала. Ноги не слушались, но она заставила себя идти — медленно, ровно, не показывая слабости.
У двери она обернулась:
— Вы ошибаетесь. Я уже ушла.
Круглов не ответил. Он пил виски и смотрел в окно, за которым метель заметала следы.
Ночью Агния не спала.
Она сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на звезды. Метель утихла, небо очистилось, и мириады светил горели над сопками, равнодушные к человеческим драмам.
Она думала о смерти. Не о самоубийстве — это было бы слишком легко, слишком предсказуемо. О другой смерти: смерти той Агнии, которая приехала сюда три дня назад. Доверчивой, наивной, верящей в любовь.
Та Агния умерла.
Новая еще не родилась.
Она сняла с пальца кольцо — подарок Яблонского, платина с бриллиантом. Открыла окно. Ветер ворвался в комнату, холодный, пахнущий снегом и свободой.
— Прощай, — сказала она, разжимая пальцы.
Кольцо сверкнуло в лунном свете и исчезло в бездне.
Утром Агния спустилась вниз.
Яблонский пил кофе, изучая какие-то документы. Круглова не было — уехал на внедорожнике, оставив на столе недопитый стакан. Лазарь, как обычно, сидел в кресле с книгой.
— Я ухожу, — сказала Агния.
Яблонский поднял глаза.
— Куда?
— Неважно.
— Вертолет будет только завтра.
— Я не буду ждать.
Он отложил бумаги.
— Послушай, давай поговорим спокойно.
— Мы уже говорили.
— Недостаточно. — Он встал, подошел ближе. — Ты не понимаешь, что делаешь. Здесь опасно. Дикие звери, обрывы, погода. Ты не выживешь.
— Это мой риск.
— А если я не хочу, чтобы ты рисковала?
Агния посмотрела на него долгим взглядом.
— С каких пор тебя волнует, чего я хочу?
Яблонский молчал.
— Ты не волнуешься, — продолжала она. — Ты контролируешь. Для тебя это разные вещи.
— Может быть, — сказал он тихо. — Но я не хочу, чтобы ты уходила вот так.
— А как ты хочешь? Чтобы я ушла с твоего разрешения? С благословения? С отступными?
— Да, — сказал он. — Именно так.
Агния покачала головой.
— Ты ничего не понял.
Она повернулась и пошла к выходу.
— Стой! — Яблонский схватил ее за руку. — Я сказал: стой.
— Отпусти.
— Нет.
Она посмотрела на его пальцы, сжимающие ее запястье. Потом перевела взгляд на его лицо.
— Если ты меня не отпустишь, — сказала она спокойно, — я закричу. Приедет Круглов. Будет скандал. Ты этого хочешь?
— Ты не закричишь.
— Почему?
— Потому что ты сильная. Сильные не кричат.
Агния усмехнулась.
— Ты ошибаешься, Серафим. Сильные кричат, когда больно. Просто их никто не слышит.
Она выдернула руку и вышла.
Холод ударил в лицо, обжег легкие. Агния глубоко вздохнула и пошла по дороге, ведущей прочь от дома. Снег скрипел под ногами, ветер толкал в спину, пытаясь развернуть, заставить вернуться.
Она не вернулась.
Она прошла метров двести, когда услышала за спиной рев мотора. Внедорожник Круглова вылетел из-за поворота, взметая снежные вихри, и затормозил в десяти шагах.
— Садись, — Круглов распахнул дверцу. — Яблонский просил вернуть.
— Нет.
— Не упрямься. Замерзнешь.
— Это не ваше дело.
— Стало быть, мое. — Он вышел из машины, захлопнул дверцу. — Не люблю, когда бабы дурью маются. Садись, сказал.
— Отойдите.
Круглов шагнул вперед. Агния отступила. Под ногами хрустнул наст — она стояла на самом краю небольшого обрыва, за которым начинался крутой склон, усеянный валунами.
— Сейчас ты упадешь, — Круглов усмехнулся. — Или сама прыгнешь? Слабонервные часто прыгают. Думают, внизу лучше.
— Отойдите, — повторила она.
— Не отойду.
Он сделал еще шаг. Агния качнулась, пытаясь сохранить равновесие. Снег под ногами осыпался, обнажая ледяную корку.
— Помоги мне, — бросил Круглов, не оборачиваясь.
Лазарь вышел из машины. Подошел, остановился в двух метрах.
— Бери ее, — приказал Круглов.
Лазарь посмотрел на Агнию. В его глазах не было злости. Не было сочувствия. Не было ничего.
— Не надо, — сказала Агния. — Пожалуйста.
Лазарь молчал.
— Ты же человек, — продолжала она. — Ты читаешь стихи. Как ты можешь?
Он отвел взгляд.
— Бери, — повторил Круглов.
Лазарь шагнул вперед.
И тогда Агния прыгнула.
Не назад — вперед. Прямо на Круглова, вкладывая в этот прыжок всю ярость, всю боль, все отчаяние последних дней. Он не ожидал. Пошатнулся, взмахнул руками, пытаясь удержаться.
Но лед под его ногами был таким же скользким, как под ее.
Они упали вместе.
Агния успела сгруппироваться, уйти в сторону. Круглов рухнул плашмя, ударился головой о камень и покатился вниз по склону, ломая кусты, поднимая снежную пыль.
Агния осталась на краю.
— Помогите ему! — крикнула она Лазарю.
Лазарь не двинулся с места.
— Он мертв, — сказал он равнодушно. — Шейные позвонки.
Агния посмотрела вниз. Тело Круглова лежало неподвижно, раскинув руки, словно распятое на белом снегу.
— Я не хотела, — прошептала она.
— Хотела, — возразил Лазарь. — Иначе не прыгнула бы.
Он повернулся и пошел обратно к машине.
— Подожди, — окликнула Агния. — Ты не расскажешь?
Лазарь остановился.
— А кому рассказывать? — спросил он, не оборачиваясь. — Яблонскому? Ему плевать. Полиции? Докажи. Свидетелей нет.
— Ты есть.
— Я ничего не видел.
Он сел в машину, завел двигатель и уехал.
Агния осталась одна на краю обрыва, рядом с телом человека, которого только что убила.
Ветер стих. Солнце пробилось сквозь тучи, осветив сопки мягким золотистым светом.
— Я не хотела, — повторила Агния.
Но внутри нее уже росла холодная, ясная уверенность: хотела. И сделает это снова, если понадобится.
Она подошла к краю обрыва и посмотрела вниз. Круглов лежал, запрокинув голову, и на губах его застыла улыбка — последняя, удивленная.
— Прощайте, — сказала Агния.
И пошла прочь.
Не назад — в дом, где ждал Яблонский.
А вперед — в горы, где не было ни дорог, ни людей, ни прошлого.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ГОРИЗОНТ
Первые сутки были самыми трудными.
Агния шла на восток, туда, где, по ее расчетам, находилось побережье. Она не знала точно, права ли, но это было неважно. Важно — двигаться. Не останавливаться. Не думать.
Мысли возвращались. Обрыв, падение, хруст позвонков. Лицо Круглова, застывшее в вечном удивлении. Лазарь, равнодушно смотрящий в сторону.
— Я не хотела, — твердила она вслух, шагая по целине. — Я не хотела.
Снег скрыл ее следы. Ветер замел все приметы борьбы. К вечеру место падения Круглова стало таким же белым и безликим, как вся остальная тундра.
Агния нашла убежище в расщелине скалы — узкой, низкой, но достаточно глубокой, чтобы укрыться от ветра. Она развела костер из плавника, собранного по берегам замерзшего ручья. Огонь шипел, боролся с сыростью, но упрямо разгорался, бросая на каменные стены пляшущие тени.
Ночью пришел холод.
Он пробирался под куртку, заползал в рукава, леденил пальцы. Агния прижималась спиной к нагретому камню, подтягивала колени к груди и заставляла себя не спать. Сон в такую стужу — смерть. Надо держаться.
Она держалась.
Вспоминала бабушку. Блокадницу. Ту, что говорила: «Терпение — броня». Бабушка выжила в промерзшем Ленинграде, выходила маму, потом сама растила внучку. Никогда не жаловалась. Никогда не просила помощи. Только подолгу смотрела в окно, и Агния, маленькая, думала: она ждет.
Кого? Чего? Весны? Смерти? Чуда?
Бабушка умерла тихо, во сне. Агния нашла ее утром — спокойную, улыбающуюся, с разжатыми пальцами, из которых выпали четки.
— Я не сдамся, — сказала Агния вслух, обращаясь к бабушкиной тени. — Я справлюсь.
Костер догорел. Она набрала сухих веток, раздула угли. Пламя вспыхнуло с новой силой.
Так прошла первая ночь.
На второй день Агния нашла охотничью избушку.
Маленькая, покосившаяся, почти утонувшая в сугробах. Внутри пахло мышами и старой золой. На полке — банка тушенки, соль в тряпице, спички. У стены — топор с обмотанным изолентой топорищем.
Агния просидела в избушке три дня.
Она топила печь, грела чай из снега, жевала тушенку холодными пальцами. Спала урывками, вздрагивая от каждого шороха.
На четвертый день она взяла топор и пошла дальше.
Теперь она двигалась медленнее. Сил оставалось мало, еда кончилась, а охотиться она не умела. Приходилось жевать кору, грызть мерзлые ягоды, оставшиеся на кустах с осени.
Однажды ей встретился лось.
Огромный, темный, с ветвистыми рогами, он стоял посреди заснеженной поляны и смотрел на нее с древним спокойствием. Агния замерла, боясь дышать.
— Я не трону тебя, — прошептала она. — Иди.
Лось постоял еще мгновение, повел ушами и неторопливо скрылся в редколесье.
Агния смотрела ему вслед и плакала. Впервые за много дней.
Она плакала не от жалости к себе. От благодарности. За то, что этот огромный, сильный зверь не испугался ее, не напал, не прогнал. Просто позволил разделить с ним эту тишину, этот снег, это небо.
— Спасибо, — сказала она.
Ветер унес ее слова, развеял над сопками.
На девятый день Агния вышла к людям.
Это была геологическая партия — четверо мужчин в ватниках, с буровым оборудованием и гусеничным вездеходом. Они сидели у костра, пили чай и громко спорили о запасах платины.
— Ты откуда, девушка? — спросил старший, лысый, с обветренным лицом.
— С той стороны, — Агния махнула рукой на запад.
— Одна? Пешком?
— Да.
— Как звать-то?
— Агния.
— Агния, значит, — он протянул кружку с горячим чаем. — Пей. И рассказывай.
Она пила обжигающий, сладкий чай и рассказывала. Неправду. Придуманную историю о том, как ехала с женихом на внедорожнике, попала в аварию, жених погиб, а она пошла искать помощь.
Мужики слушали молча, переглядывались.
— Сложная у тебя история, — сказал старший. — В райцентре разберутся. Довезу.
— Спасибо.
— Не за что.
Вездеход тарахтел и подпрыгивал на кочках. Агния сидела в кузове, укрытая брезентом, и смотрела, как уплывают назад сопки, леса, облака.
Она оставляла за спиной смерть, боль, обман.
Впереди было ничего. Пустота. Свобода.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ПЕПЕЛ
Яблонский нашел ее через полгода.
Не потому что искал — потому что случайность. Командировка во Владивосток, деловая встреча в порту, неожиданная задержка рейса. Он вышел прогуляться по набережной и вдруг замер.
Она стояла у причала, одетая в грубый свитер и штормовку, и рисовала в блокноте чаек. Волосы ее отросли до пояса, лицо потемнело от ветра и солнца.
— Агния, — сказал Яблонский.
Она подняла глаза.
— Здравствуй, Серафим.
Он не знал, что говорить. Полгода он гнал от себя мысли о ней. Убеждал себя, что ее исчезновение — к лучшему. Что он освободился, сбросил груз, который мешал двигаться вперед.
Но по ночам ему снился обрыв. И ее руки, разжатые в падении.
— Ты жива, — сказал он глупо.
— Да.
— Я… искал тебя.
— Неправда.
Он промолчал. Она была права — он не искал.
— Круглов погиб, — сказал он. — Несчастный случай.
— Я знаю.
— Лазарь уехал. Говорит, в монастырь.
— Хорошее место для покаяния.
Яблонский посмотрел на ее руки — тонкие, в цыпках, перепачканные графитом. На пальцах не было колец. Ни одного.
— Ты рисуешь, — сказал он.
— Да.
— Продаешь?
— Нет. Для себя.
Он хотел спросить: «Ты счастлива?» — но не решился.
— Я могу помочь, — сказал он вместо этого. — Деньгами. Связями. Чем скажешь.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я теперь сама.
Она закрыла блокнот, поднялась.
— Прощай, Серафим.
— Подожди, — он схватил ее за руку. — Я не все сказал.
— Ты никогда не говорил того, что нужно.
— Сейчас скажу.
Он замолчал, собираясь с мыслями. Чайки кричали над головой, волны бились о бетон причала. Время текло медленно, вязко, как застывающая смола.
— Я был неправ, — сказал он наконец. — Во всем. Я не замечал тебя. Не ценил. Считал… не знаю, чем считал. Но когда ты ушла, я понял, что потерял что-то важное. Не тебя — себя. Ту часть себя, которая могла быть лучше.
— Ты не изменишься, — сказала Агния.
— Знаю.
— И я тебя не прощу.
— Знаю.
— Тогда зачем ты здесь?
Яблонский посмотрел на свои руки, сжимающие ее запястье. Чужие руки. Руки человека, которому никогда не стать другим.
— Я хотел увидеть, что ты жива, — сказал он. — И попрощаться. По-настоящему.
Агния высвободилась.
— Прощай, — повторила она.
И ушла. Не оглядываясь.
Яблонский смотрел ей вслед, пока ее силуэт не растворился в портовой суете. Потом развернулся и побрел к гостинице.
В тот вечер он напился впервые за двадцать лет.
Через год Яблонский продал бизнес.
Никто не понял этого решения. Партнеры крутили пальцем у виска, кредиторы требовали объяснений, бывшая жена приезжала лично — выяснять, не болен ли он смертельно.
— Здоров, — ответил Яблонский. — Просто устал.
— От чего?
— От себя.
Он купил маленький дом в Усть-Камчатске — поселок на восточном побережье, где даже летом лежит туман. Поселился один, без прислуги, без охраны. Топил печь, колол дрова, ловил рыбу в Охотском море.
По ночам он выходил на берег и смотрел на вулканы. Они стояли вдоль горизонта — Ключевская, Корянский, Авачинский — и дышали паром, как живые.
Где-то там, среди этих сопок, жила она.
Он не искал ее. Не писал. Не звонил. Просто знал, что она существует в одном с ним мире, под одним небом, и этого было достаточно.
Время шло. Снег сменялся дождем, дождь — туманом, туман — снова снегом. Яблонский седел, худел, превращался в того, кем никогда не планировал быть: в тихого отшельника, ведущего счет дням по полетам птиц.
Однажды весной он пошел в лес за валежником и забрел дальше обычного.
Лес кончился внезапно, открыв пологий склон, поросший кедровым стлаником. А на склоне, спиной к нему, стояла женщина в длинной куртке, с седыми волосами, заплетенными в косу.
Яблонский замер.
Она обернулась.
— Ты, — сказала Агния.
— Я, — ответил он.
Она почти не изменилась. Те же глаза, те же скулы, тот же спокойный, изучающий взгляд. Только седина в волосах — и полное отсутствие колец на пальцах.
— Сколько лет? — спросила она.
— Четыре. Или пять. Я сбился со счета.
— Зачем ты здесь?
— Я здесь живу. В Усть-Камчатске.
— Знаю.
— Ты знала?
— Поселок маленький. Слухи расходятся быстро.
Он кивнул. Ему нечего было скрывать.
— Я ждал, — сказал он. — Сам не знаю, чего. Просто ждал.
— Чего ты хочешь теперь?
Он долго молчал, глядя на ее руки — сильные, жилистые, в мелких шрамах. Руки человека, привыкшего выживать.
— Ничего, — ответил он. — Я ничего от тебя не хочу. Только знать, что ты есть.
Агния посмотрела на горизонт, где вулканы курились в вечных снегах.
— Я есть, — сказала она.
— Тогда мне достаточно.
Она кивнула и пошла вверх по склону.
Яблонский остался стоять, глядя, как она удаляется, становится меньше, превращается в точку, исчезает среди стланика.
Он не окликнул ее. Не побежал следом.
Он просто стоял и слушал, как ветер шевелит хвою.
ЭПИЛОГ: СНЕГ
В Усть-Камчатске живет старик.
Никто не знает, откуда он взялся и сколько ему лет. Местные зовут его Молчальником — потому что он редко разговаривает, а если говорит, то тихо, словно боится спугнуть тишину.
Каждое утро старик выходит на берег и смотрит на вулканы. Стоит долго, не шевелясь, и кажется, что он ждет. Чего? Сигнала с неба? Возвращения прошлого? Чуда?
Он сам не ответит на этот вопрос.
На склонах Ключевской сопки живет другая легенда.
Ее называют Хозяйкой Вулканов. Говорят, она знает каждый камень, каждую трещину, каждый тайный проход в лавовых пещерах. Заблудившиеся туристы рассказывают: она выводит их к жилью, кормит горячей ухой, дает сухие носки. А когда благодарят — молчит. Только смотрит куда-то вдаль, поверх их голов, поверх облаков, поверх времени.
Никто не знает ее настоящего имени.
Но старик на берегу знает.
Он никогда не произносит его вслух. Хранит во рту, как леденец, согревая дыханием. Иногда, в долгие зимние ночи, он шепчет это имя в темноту, и темнота отзывается эхом.
— Агния, — шепчет старик. — Агния.
Ветер подхватывает его слова, несет через сопки, через перевалы, через ледяные реки. Ветер знает, куда доставить эту весть.
Там, высоко, у самого жерла вулкана, женщина в меховой парке останавливается и прислушивается.
Ветер говорит с ней.
Она слушает долго, склонив голову. Потом поворачивается и смотрит в сторону моря, туда, где в туманной дымке прячется маленький поселок.
— Я помню, — шепчет она. — Я все помню.
Но не двигается с места.
Вулкан под ней дышит ровно, глубоко. Где-то в его недрах, в самом сердце камня, пульсирует расплавленный огонь. Он ждет своего часа. Ждет, когда придет время извержения.
Всему свое время.
Снег идет над Камчаткой. Крупные, ленивые хлопья падают на черные скалы, на замерзшее море, на крышу маленького дома в Усть-Камчатске, на седые волосы старика, застывшего в вечном ожидании.
Где-то далеко, в Москве, в стеклянных небоскребах, люди спешат по делам. Звонят, договариваются, продают и покупают, строят планы на будущее. Они не знают, что будущее уже наступило. Оно живет здесь, на краю земли, в кратере вулкана и в сердце женщины, которая умеет ждать.
Старик на берегу поднимает руку.
— Прощай, — шепчет он.
Ветер уносит прощание.
А снег все идет. Белый, чистый, бесконечный.
Как прощение.
Как время.
Как любовь, которая никогда не кончается, даже когда кажется, что все кончено.
