Она выпала с девятого этажа, вымывая окна. Ни боли, ни момента удара она не помнила — только ощущение падения и собственный крик, всё ещё звенящий в ушах
Было тихое, безветренное утро, когда Алина решила вымыть окна. Она жила на девятом этаже, и вид оттуда открывался далёкий, почти бескрайний – крыши домов, тонкая лента реки, кусочки неба, зажатые между бетонными высотками. Она двигалась привычно, почти механически, оттирая засохшие брызги дождя и городскую пыль. И потом случилось то самое мгновение, растянувшееся в вечность: зыбкое скольжение подошвы по подоконнику, потеря точки опоры, короткий вздох, больше похожий на удивление, и… полёт.
Она не помнила боли. Не помнила удара. В памяти навсегда застыло только чувство невесомости, странной, почти нереальной лёгкости, и собственный крик, вмёрзший в сознание, будто эхо в глухом ущелье. Позже, уже понимая, что случилось, она догадалась: сознание покинуло её ещё в полёте, за миг до того, как оборвалась и сама жизнь. Это было милосердно.
— Фу, гадость какая, — произнесла она спокойно, глядя с тротуара на то, что когда-то было её телом. Крошевая, искажённая фигурка, окружённая быстро сгущающимся полукругом людей.
К собственной гибели Алина отнеслась с ледяной, почти научной трезвостью. Случилось — так случилось. Закатывать истерику из-за столь окончательного и бесповоротного факта казалось ей верхом нелепости. Возможно, другой человек ощутил бы горечь, страх или отчаяние, но только не она. Жизнь её была тихой, одинокой, похожей на аккуратно расчерченную, но почти пустую тетрадь. Родных не осталось. Брак в юности был кратким и давно превратился в тусклое воспоминание. Детей не случилось. Вся её вселенная умещалась в малогабаритной квартирке на окраине, в работе, не приносившей ни радости, ни горя, и в редких, скупых прогулках по парку. Сожалеть было не о чем. Разве что о той самой длинной швабре с телескопической ручкой, которую она всё собиралась купить, но откладывала. Вот дура, — подумала она беззлобно. — Сама виновата.
Люди внизу копошились, как потревоженный муравейник. Кто-то закрывал лицо руками, кто-то тыкал пальцем в экран телефона, кто-то просто стоял и смотрел, широко раскрыв глаза. Алине стало неприятно от этого немого, жадного спектакля. Оставьте мертвеца в покое, — хотелось крикнуть им. — Нечего тут глазеть, не в цирке вы. Но она молча развернулась и пошла прочь, к своему дому.
Если она и была призраком, то это пока никак не проявлялось. Ключи от домофона лежали в сумочке на привычном месте. Дверь поддалась привычному движению руки. Лифт, чуть скрипя, понёс её наверх. В квартире всё было так, как она оставила: немытая чашка в раковине, раскрытый журнал на столе, пылинки, танцующие в луче солнца, пробивавшегося сквозь грязное стекло. Алина легла на диван и уставилась в потолок, слушая размеренное тиканье старых настенных часов. Звук был удивительно ясным, будто отточенным.
И что теперь? — размышляла она. — Как это вообще устроено? Должен ли явиться кто-то торжественный, в длинных одеждах, с книгой судеб или косой? Или в стене откроется беззвучный портал, за которым — бесконечная дорога или просто тишина, густая, как смоль? Она лежала и фантазировала, рисуя в воображении подробные картины загробных бюрократических процедур. Но ничего не происходило. Тишина в квартире была звенящей, почти осязаемой.
От скуки она встала, подошла к холодильнику. Рука сама потянулась к сыру и помидору. Она сделала себе бутерброд, разогрела чайник. Еда не имела вкуса, но жевательные движения успокаивали. Потом она села перед телевизором, где шёл бесконечный мексиканский сериал с надрывистыми страстями. Герои плакали, клялись в вечной любви, стреляли друг в друга, и всё это казалось теперь смешным и бесконечно далёким. Она выключила телевизор. Вернулась к окну. Грязь на стекле, которую она так и не успела отмыть, раздражала своим существованием. Вздохнув, Алина взяла тряпку, снова залезла на подоконник и довела начатое до конца. Стекла засияли кристальной чистотой. Удовлетворённая, она спрыгнула вниз, отёрла руки, и через пару минут случайно брошенный взгляд заставил её замереть. Окна снова были покрыты ровным, матовым слоем пыли и разводами, будто их никто и не касался.
— А вот это уже интересно, — медленно, с расстановкой, произнесла Алина.
Любопытство, давно забытое, слабо шевельнулось в ней. Она огляделась, подошла к кухонному стулу, крепко обхватила его спинку и с силой, которой сама не ожидала, швырнула в сияющую теперь чистотой преграду. Звон был оглушительным, хрустальным. Стекло рассыпалось на тысячу осколков, которые, сверкая, полетели вниз. Стул, кувыркаясь, исчез в провале. Алина осторожно выглянула в зияющий проём. Ни осколков, ни обломков стула на асфальте не было. Толпа внизу поредела, появились машины с мигалками, люди в форме. На грохот разбившегося стекла никто даже не обернулся.
Быть мёртвой, заключила Алина, занятие предельно скучное. Она легла спать, и последней её мыслью перед сном была светлая и простая: завтра не нужно идти на работу.
Проснулась она от пронизывающего, сырого холода. Лежала не на своём диване под лоскутным одеялом, а на чём-то жёстком и холодном. Села и огляделась. Полумрак, низкие сводчатые потолки, запах формалина и старой пыли. Помещение напоминало подвал. Вдоль стен стояли металлические столы, и на некоторых из них лежали неподвижные фигуры, укрытые с головой простынями. Кто спит, накрывшись с головой? — мелькнула у неё всё та же ироничная мысль.
В центре комнаты, на корточках, несколько человек играли в карты. Карты были потрёпанные, засаленные. Один из игроков, мужчина с глубокой вмятиной на виске, поднял голову и увидел её. На его лице расплылась широкая, недобрая усмешка.
— Глядите-ка, у нас новенькая! — прокричал он хрипловатым голосом.
Игра мгновенно затихла. Все повернулись к ней. И Алина пожалела, что они это сделали. Вид у них был… разный. Парень в модной, но порванной и застывшей в бурых пятнах куртке — казалось, его искололи ножами. Худая, как тень, женщина в белом халате, насквозь пропитанном ржавой краской. Дряхлый старик с прозрачной, пергаментной кожей. И были ещё другие — с неестественно вывернутыми конечностями, с лицами, которые лучше было не видеть. Они смотрели на неё с таким же немым, животным любопытством, как та толпа на улице. Алине стало до тошноты противно.
— Целая! — с явной завистью выдохнул парень в куртке.
— Не поняла ещё, — буркнул мужчина, первый её заметивший.
Алина перевела взгляд на укрытые простынями столы, потом снова — на эту странную компанию. Мысль оформилась быстро и чётко.
— Смотрите, думает, — ехидно прошипела женщина в халате.
— Вы что, представление здесь устроили? — не выдержала Алина. — Больше заняться нечем?
— Не гневайтесь, сударыня, — вежливо, с лёгким поклоном, заговорил старик. Голос у него был тихий, но ясный. — Занятий у нас, и правда, маловато. Вот у одного товарища карты при нём оказались — тем и коротаем век. А вернее, то, что от него осталось.
— Я в морге, — констатировала Алина. — А там… ваши тела.
— В точности, — кивнул старик. — Если вопросы имеются — задавайте. Постараюсь просветить, в меру скромных сил моих.
Остальные, видя, что новенькая не из робкого десятка и их внимание ей неприятно, нехотя отступили, вернулись к своим картам. Старик, представившийся Василием Петровичем, похоже, был здесь своеобразным гидом и летописцем.
Из его неторопливого рассказа Алина узнала, что душа после смерти остаётся на привязи у своего физического вместилища невидимой, но прочной нитью. Куда тело — туда и она. Таким образом, путь души предопределён: морг, затем, если повезёт, церковь на отпевание, и наконец — последнее пристанище, земля. Тело своё Василий Петрович настоятельно рекомендовал не искать и не рассматривать.
— Странно это и неприятно, — сказал он, и Алина была с ним полностью согласна.
Она провела в стенах морга положенные три дня. Мёртвые не заходили в помещения, где хозяйничали живые — патологоанатомы, санитары, — но иногда наведывались наверх, в пустующие в ночи лаборатории. Алина держалась особняком, предпочитая общество лишь Василия Петровича. Среди всех местных «обитателей» он один сохранял отпечаток былой воспитанности, какую-то внутреннюю тихую ясность. Он и объяснил ей, что своей «целостностью» она обязана лишь тому, что потеряла сознание ещё до удара. Её душа запечатлела последнее мгновение осознанного бытия — полёт, а не разрушение.
Проводить Алину в последний путь пришли двое: её давнишний, забытый как страшный сон, бывший муж и соседка из квартиры напротив, молчаливая пожилая женщина, с которой они иногда перекидывались парой слов у почтовых ящиков. И то хорошо, — подумала Алина, наблюдая за короткой, без слёз и пафоса церемонией. — Именно так, как я и хотела бы. Тихо, без лишних глаз.
Саму процедуру погребения она дожидаться не стала, отправившись осматривать свои новые, бескрайние владения. Кладбище было старым, тенистым, с кривыми алебастровыми ангелами и почерневшими от времени оградами. Обитатели его встретили Алину не враждебно, но с ледяным, абсолютным безразличием, каким встречают давно надоевшую, нелюбимую родственницу. Атмосфера здесь разительно отличалась от суетного, почти злобного любопытства морга. Эти души умерли давно и успели растерять не только интерес к чужой судьбе, но и к собственной. Они тихо дрейфовали между могил, словно опавшие листья, гонимые несуществующим ветром.
Василия Петровича, к её глубокой досаде, похоронили на другом, городском кладбище. Грусть, которую она ощутила, была неожиданно острой. Вот так, — подумала она с горечью. — Только найдёшь кого-то, с кем можно говорить, а его уже и нет. Теперь только и остаётся, что медленно сходить с ума от тоски и тишины, превращаясь в такую же безликую тень, как все они.
Однако полное одиночество ей удалось избежать. Она нашла собеседницу — девочку-подростка по имени Милана, недавно прибывшую сюда и ещё не успевшую полностью впасть в апатию. От неё Алина узнала много практического: например, что голод, сонливость, холод — это лишь эхо физической памяти, фантомные боли, которые постепенно слабеют и к исходу шестого дня (она по привычке продолжала считать время) исчезают совсем. А главное спасение от вечности называлось «забытьем» — состоянием, в котором время переставало течь, а мысли и чувства растворялись в безразличном покое. Вывести из забытья могли лишь редкие визиты живых или обращение другого призрака. И то, и другое было большой редкостью.
Алина сопротивлялась забвению дольше других. («Это пока, — грустно говорила Милана. — Потом всё равно потянет».) Однажды, бродя среди могил, она увидела нечто поразительное: с одного из холмиков взметнулся в небо узкий столб чистого, золотистого света. Он пробил низкие тучи и исчез, будто его и не было. Алина рванулась к тому месту, но там уже никого не оставалось.
— Милана! — позвала она мысленно. Они давно перестали пользоваться голосом, общаясь прямым, тихим касанием сознаний.
Девочка материализовалась рядом почти мгновенно, её полупрозрачный силуэт колыхался, как дымка.
— Что это было? — спросила Алина.
— Кого-то забрали, — просто ответила Милана. В её мыслях звучала бездонная, привычная тоска.
— А меня когда заберут? — вырвалось у Алины, и она тут же пожалела о своём вопросе, ибо знала — ответа на него нет.
— Тебя — может быть. Меня — никогда, — прозвучало в её сознании, тихо и окончательно.
— Почему?
— Такова участь тех, кто сам себя… отсюда вычеркнул. Мы никому не нужны.
Алине захотелось как-то утешить девочку, найти слова, но все они казались плоскими и фальшивыми.
— Тебя хоть навещают, — осторожно сказала она. — Я видела, приходила женщина, плакала у твоего креста.
Мысленный образ Миланы вдруг исказился, наполнился тёмной, кипящей яростью. Лицо девочки, такое милое и хрупкое, на миг стало страшным, искажённым гримасой нечеловеческой боли.
— Да будь они все прокляты! — пронеслось по кладбищу беззвучным вихрем. Полупрозрачная фигурка взмыла в воздух и, издавая немые вопли отчаяния, закружилась над чёрными крестами, будто раненая птица.
Что же должно было случиться в жизни, чтобы после неё не хотеть видеть даже слёз родных? Алина почти ничего не знала о своей юной подруге. И виной тому была всё та же кладбищенская атмосфера всепоглощающего равнодушия: здесь никому не было дела до чужой боли, а вскоре — и до своей собственной.
Это и была вечная смерть, поняла Алина. Не точка, а бесконечно длящаяся линия, процесс угасания, растянутый в бесконечность. Лучше уж забытьё, полное, беспробудное, чем терзаться этими вопросами без ответов.
Она опустилась на землю у своего собственного, ещё свежего холмика. Большинство душ, впадая в забытье, просто бесцельно бродили вокруг. Алина избрала иной, более глубокий путь: она решила слиться с землёй, раствориться в сырой прохладе, уподобиться своим же останкам. Это был рискованный путь — из такого сна можно было уже не проснуться никогда. Она чувствовала, как сознание медленно тонет в густой, тёмной тяжести, как границы её «я» начинают расплываться…
И вдруг — грубое, резкое вторжение. Не звук, а скорее вибрация радости, яркая и тёплая, ворвалась в её погружающийся во тьму разум. Алина с усилием подняла невесомую голову. Перед ней, заливая всё вокруг мягким, внутренним сиянием, стоял Василий Петрович. Он сиял не в переносном, а в самом прямом смысле: его полупрозрачная фигура излучала тёплый, золотистый свет.
— Я вернулся за тобой! — объявил он, и в его голосе звучала непривычная, торжествующая гордость.
Алина вскочила. В ней вспыхнула буря чувств, которых она уже и не помнила: дикая, всесметающая радость и вдруг — острый, жгучий гнев.
— Почему?! — вырвалось у неё. — Почему они оставили меня здесь одну? За что? Разве я делала кому-то зло? Не так жила? Не по тем правилам?
— Тише, тише, голубушка, — засуетился Василий Петрович, мягко касаясь её мысли, чтобы успокоить. Он приблизился, и его свет окутал её, согревая. — Всё совсем не так, как нам, сидя в этой темноте, мнится. Дело вовсе не в том, правильно ты жила или нет, следовала ли канонам или преступала их. Дело — в свете. В том, насколько ярко и горячо горит твоя душа. Одни после ухода тела лишь тлеют, как сырые угли… Другие же, познавшие любовь, восторг, самопожертвование, чистое творчество — их огонь становится лишь ярче. Он поднимает их…
Алина едва слушала эти объяснения. Она смотрела на его сияющий облик, и главным был только один факт.
— Ты пришёл… за мной? Такого здесь ещё не было. Никто не возвращался.
Василий Петрович выпрямился, и в его позе было что-то рыцарское.
— Это… исключительная редкость. Оттуда, знаешь ли, не хочется уходить. Там так светло и… целостно. Но я выпросил возможность. Ради вас. Должен признаться, сударыня, что за те недолгие дни в морге вы успели зажечь во мне искру, которую я считал давно угасшей. Ваша стойкость, ваш странный, колючий ум… Вы напомнили мне, что значит — чувствовать.
— Какие чувства? — попыталась она огрызнуться по привычке, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — Мы знакомы всего три дня!
Василий Петрович смущённо улыбнулся, посмотрел на неё исподлобья, по-стариковски озорно.
— А разве для света нужны сроки? Ты слышала хоть слово из того, что я говорил про яркость души?
Алина не ответила. Она сделала шаг навстречу и обняла его. Не призрачно, а по-настоящему, ощутив под руками ту самую тёплую, живую вибрацию света, которую он нёс в себе. И в тот же миг с небес, разрывая серость вечного дня, ударил вниз ослепительный, лучезарный столб. Он обнял их обоих, подхватил, вырвал из сырой земли, из плена камней и забытья. Они растворились в этом потоке света, слились с ним, перестав быть двумя одинокими душами, а став частью чего-то бесконечно большего, вечного и прекрасного.
А на кладбище, у холмика под скромным гранитным камнем, осталась лишь тишина. Да легчайшее, едва уловимое дуновение, похожее на вздох облегчения. И казалось, что даже старые, поседевшие от мха кресты на миг выпрямились, провожая их в путь. Потому что даже в царстве вечного покоя есть место для чуда, имя которому — нежность, пришедшая из самой глубины света, чтобы отыскать одну-единственную, затерявшуюся во тьме душу и увести её домой.
