Он швырнул казённые цветы секретарши в урну и потребовал позвать главврача, заставив элитный санаторий затаить дыхание от такой наглости
Зойка требовала свадьбу, а Глеб всё медлил. Она сидела на корточках у старого, рассохшегося забора, перебирала прутики и хмурила светлые, выгоревшие на солнце бровки. Глеб же, как и всякий уважающий себя шестилетний мужчина, делал вид, что происходящее его не касается. Он деловито отковыривал щепку от трухлявого пня, на котором восседал, будто на троне, и сосредоточенно рассматривал проплывающие над головами пузатые августовские облака.
— Ну, Глебка, ну сколько можно ждать? — Зойка шмырнула облупленным носом и стукнула кулачком по своей тощей коленке. — Мне ведь расти надо, а ты всё обещаниями кормишь. Вон, Нинка из соседнего двора уже с Петькой поженились, у них и «дети» в песочнице слаженные, и домик из лопухов построен. А мы что? Ни кола, ни двора!
Глеб отбросил щепку, вытер испачканные в смоле пальцы о парусиновые штаны и изрёк, глядя куда-то в сторону клубничных грядок:
— Не шуми, Зойка. Не по чину тебе, малявке, меня подгонять. Я прежде должен дело своё справить. Вот построю сперва корабль, да не простую лодку-плоскодонку, а настоящий фрегат, чтобы с мачтами и парусами. Обойдём на нём вокруг света, посмотрим на заморские страны, а уж потом, так и быть, и об женитьбе подумаем. Мне ведь только через месяц седьмой пойдёт.
Зойка поджала губы, обдумывая услышанное. Ветер трепал её тонкие, как паутинка, волосы, а в глазах блеснула недетская хитринка.
— Ладно, капитан, — строго сказала она, поднимаясь и отряхивая сарафан. — Я согласная на корабль. Но смотри мне: с Нинкой своей длинноносой не любезничай. Я хоть и маленькая, да глазастая. Вижу, как она тебе из-под ладошки улыбается. А улыбка у неё, знаешь, как у лисы. Так и норовит чужого жениха увести.
Глеб усмехнулся, но ничего не ответил.
Прошли годы. Те самые, что стирают из памяти города и лица, но оставляют нетронутыми лишь несколько самых ярких, будто вручную раскрашенных картинок из детства.
Деревня Заречная встретила капитана второго ранга Глеба Романовича Стрельцова тишиной и запахом пыли, смешанным с ароматом цветущей липы. Он не был здесь тридцать пять лет. С тех самых пор, как его, ещё желторотого мальчишку, родители увезли в гарнизон на Кольский полуостров. С тех пор и началась его морская жизнь: училище, Северный флот, тяжёлые будни подводника. Подводный крейсер «Северодвинск» стал ему домом, а экипаж — семьёй. Но в редкие минуты затишья перед сном ему отчего-то снился не рёв реактора и не толща ледяной воды, а старая песочница, заросшая по краям одуванчиками, и тоненький, требовательный голосок: «Ну, Глебка, ну сколько можно ждать?».
Он брёл по центральной улице, когда-то казавшейся ему проспектом, а теперь обернувшейся узкой, разбитой дорогой. У детского садика он остановился и, приподняв фуражку, вытер выступивший на лбу пот. За покосившимся штакетником виднелся старый, разрисованный мелом грибок. Сердце бухнуло глухо и тяжело.
— Чего встал, служивый? — раздался скрипучий, словно несмазанная телега, голос. Из будки, сколоченной из горбыля, выглядывала сторожиха. Женщина была плотной, крепкой, с обветренным, но на удивление моложавым лицом. Она щурилась от солнца, пытаясь разглядеть незваного гостя. — Садик-то закрыт. Нету тут никого. Родители давно всех растащили. Одна я тут, Таисья Захаровна, ночной страж, при полном параде.
— Да я не за детишками, — Глеб смутился, но решил не отступать. — Место тут памятное. Стою вот, вспоминаю, как в пять лет меня тут одна особа замуж требовала.
Сторожиха крякнула, вышла из будки и, подбоченившись, уперла руки в бока.
— Особа ему требовала? А не брешешь? Ну-ка, ну-ка, кого это ты в пять лет охмурил?
— Девчонку одну. Зойкой звали. Шебутная такая, вся в конопушках, волосы вечно растрёпаны, но глазёнки — во! — он показал два пальца. — Как у совёнка. Серьёзная. Фамилия ещё у неё смешная была, на птичью похожа.
Женщина вдруг переменилась в лице. Улыбка сползла, а взгляд стал острым и цепким.
— Скворцова, — тихо произнесла она. — Зойка Скворцова. Так это же я — та самая Нинка, которой ты глазки строил, а она меня лисой обзывала. Соседка её бывшая. Круглова моя девичья фамилия.
Глеб опешил. Вот уж кого не чаял встретить, так это вторую участницу тех песочных баталий. Перед ним стояла не та тощая пигалица с вечно разбитыми коленками, а дородная, видавшая виды сельская женщина.
— Не признал? — хмыкнула она. — А я тебя сразу вычислила. Выправка военная, взгляд ищущий. Заходи уж, гостем будешь, Глеб Романович. Чего через забор-то перекрикиваться?
Калитка жалобно скрипнула, впуская его на территорию детства. Таисья провела его вглубь двора, усадила на скамейку под яблоней и, недолго думая, разлила по кружкам терпкий, коричневый квас.
— Значит, Зойку свою ищешь, — она не спрашивала, а констатировала. — А Зойка наша нынче персона важная. Высоко взлетела, только низко падать пришлось. Она теперь не Скворцова, а Липатова. И заправляет всем этим санаторием, куда ты, как я погляжу, по путёвке прибыл. «Северное сияние» — визитная карточка района. Только жизнь у неё, скажу тебе, капитан, поломатая.
Таисья говорила, не таясь, словно они расстались вчера. От её слов веяло горечью, смешанной с искренним сочувствием, но и с долей женского злорадства, пронесённого сквозь годы.
— Умная она была, Зойка. Врачом стала от Бога. А вот мужа выбрала — хуже некуда. Профессор, учёный, кости лечить приезжал в санаторий, так она за него и выскочила. Думала — опора и стена. А стена та оказалась гнилой. Года не прошло, как побежал он за юбками. Променял её, красавицу, на практиканток своих бессовестных. Гордая она, не простила, выгнала его взашей, хотя на людях и виду не показывает. Держится павой, а внутри — пепел. Так что, может, и не зря тебя сюда принесло, Глеб. Может, ей сейчас капитанский якорь и нужен.
Разговор затянулся до позднего вечера. Глеб слушал, а сам думал о том, как странно плетётся нить судьбы. Подлодка, толща воды, годы службы — всё это было чётким, понятным, регламентированным уставом. А здесь, на суше, в маленькой Заречной, всё было зыбко, туманно и оттого волнительно.
Он вернулся в санаторий, когда луна уже прочертила дорожку на озере. Сон не шёл. Лежать в номере, отделанном по последнему слову местного дизайна, было душно. Глеб думал, как построить мост через эту пропасть в десятилетия. Просто прийти к главврачу? Записаться на приём? Смешно. Мужчине его ранга и его характера требовалась операция более дерзкая.
На следующее утро, миновав процедурные кабинеты, где пахло хвоей и морской солью, капитан второго ранга Стрельцов отправился в штаб санатория. Административный корпус белел колоннами в тени вековых сосен. Глеб, привыкший к железным трапам и тесноте отсеков, чувствовал себя неуютно в этих коридорах, устланных ковровыми дорожками.
В приёмной главного врача царил стерильный холод. За столом восседала сухопарая женщина в строгом костюме. Её прическа напоминала монолитный шлем, а взгляд поверх очков был способен обратить в бегство не одного подводника. На бейджике значилось: «Регина Львовна, старший администратор».
— Вы записаны? — голосом, не терпящим возражений, отчеканила она, даже не подняв головы.
— Никак нет, — Глеб держал в руках роскошный букет белых лилий. Запах от них шёл одуряющий, перебивающий даже запах медикаментов. — Я по личному делу. Пришёл навестить старую знакомую.
— Здесь вам не пансион для встреч, — Регина Львовна смерила его уничижительным взглядом. — У Зои Николаевны расписание расписано на месяц вперёд. И уберите цветы. У нас аллергикам нельзя. Что это за манера — вламываться к занятому человеку? Здесь не корабельная палуба, чтобы так разгуливать.
Глеб не привык к такому тону. Под водой он командовал полутора сотнями мужиков, и ни один не смел смотреть на него, как на нашкодившего юнгу. Он медленно подошёл к столу, вынул из вазы чахлые гвоздики, бросил их в урну и водрузил на их место свой букет. Наклонившись к самому уху опешившей администраторши, он прошептал, но так, что мурашки побежали даже у него по спине:
— Передайте Зое Николаевне, что приходил человек, которому она обещала выйти замуж в возрасте пяти лет. Запомните дословно. И если она через пять минут не узнает, кто это был, пеняйте на себя. Я вам тут разнесу весь ваш лазарет в щепки.
Он выпрямился, поправил китель и вышел вон, оставив Регину Львовну в состоянии полного ступора.
Зоя Николаевна Липатова, проходя через приёмную через полчаса, заметила странную картину. Её боевая подруга, несгибаемая Регина, сидела, обмахиваясь папкой, и испуганно косилась на умопомрачительный букет лилий.
— Что за похоронный венок? У нас кто-то скончался, пока я на планёрке была? — пошутила Зоя, но, увидев лицо помощницы, напряглась.
— Там… Зоя Николаевна… — залепетала Регина Львовна. — Приходил какой-то сумасшедший. Сказал, что вы очень хотели за него замуж. В пять лет.
Зоя вздрогнула. Папка выскользнула из её пальцев, бумаги разлетелись по полу, но она этого даже не заметила. Перед глазами встала не картинка из сегодняшнего дня, а солнечное пятно, старая песочница и смешной мальчишка в нелепых штанишках на лямках, который важно обещал ей построить фрегат.
— Господи… — выдохнула она, и сердце пропустило удар. — Глебка…
Следующим вечером они сидели в её кабинете, окна которого выходили прямо на сосновый бор. Стол был завален снимками МРТ и историями болезней, но сейчас между ними дымились две чашки крепкого кофе. Зоя, вопреки ожиданиям Глеба, не превратилась в сухую, высокомерную начальницу. Перед ним сидела красивая, уставшая женщина с лёгкой сединой в волосах и теми же огромными глазищами, что и в детстве. Только вот конопушки исчезли, сменившись тонкой сеточкой морщинок, делавших её лицо ещё более живым и родным.
— Как ты меня нашёл, капитан? — спросила она, подперев голову рукой.
— По звёздам, — улыбнулся он. — Подводники иначе не ходят. А если серьёзно, вычислил через старую Таисию Круглову. Помнишь лису Нинку?
— Ох! — Зоя расхохоталась, и смех этот был точно таким же звонким, как и тридцать пять лет назад. — Она, небось, рада была мне свинью подложить. Всё не может забыть, как ты её тогда в песочнице из-за меня ведёрком стукнул.
Они проговорили до полуночи. Он рассказал про реакторный отсек, про то, как уходят под лёд Северного Ледовитого океана, про то, что одиночество в замкнутом пространстве чувствуется острее, чем на берегу. Она, сначала сдержанно, а потом всё более откровенно, рассказала про своё разбитое замужество. Про профессора Липатова, который предпочёл её знаниям и верности аспирантку с модельной внешностью. Про то, как стыдно ей, гордой женщине, было осознавать себя брошенкой.
— Знаешь, Глеб, — она подошла к окну, глядя на чёрное небо. — Я всю жизнь лечу чужие спины и суставы. А свою душу вылечить не могу. Ты тогда обещал мне фрегат с парусами. А судьба подкинула дырявую лодку.
Он подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Не как капитану, а как мужчине.
— Фрегаты не строят в шесть лет, Зойка. Их строят, когда находят правильного человека. Может, хватит нам по раздельным каютам скитаться? Может, пора выйти в одно море?
Она повернулась, и в глазах её стояли слёзы, но она не дала им пролиться. Только крепко сжала его ладони.
Дни в санатории летели стремительно. Глеб, забыв про режим, всё свободное время проводил в городе, в маленькой уютной квартире Зои. Или же они ездили в Заречную, к Таисье, где пили чай с мятой и втроём хохотали над старыми обидами. Идиллия, казалось, была полной.
Но однажды вечером раздался звонок в дверь. На пороге стоял лысоватый, сутулый мужчина в мятом льняном пиджаке. В руках он держал потертый чемодан. Вид у него был жалкий и потерянный.
— Олег… — выдохнула Зоя, отступая назад. — Зачем ты здесь?
— Лялечка меня выгнала, — проблеял бывший муж, профессор Липатов. — Сказала, что я старый и никому не нужный. Зоенька, можно я у тебя перекантуюсь на пару дней? Я исправлюсь. Клянусь тебе. Я понял, что только ты меня и любила.
Глеб, сидевший в кресле, медленно поднялся. Ростом он был на голову выше профессора. Тот, увидев незнакомого военного, сжался и побледнел.
— Послушай, Олег, — голос Зои дрожал, но она держалась с достоинством королевы. — Ты сам выбрал эту дорогу. Я больше не твоя спасательная станция. Здесь тебе не гостиница. Возвращайся к своей Ляле или иди, куда хочешь. Твой номер в моей жизни аннулирован.
— Зоя! Но двадцать лет…
— Двадцать лет назад ты был человеком, — отрезала она. — А стал тряпкой. Уходи. И не вздумай больше унижаться на моём пороге. Здесь теперь стоит мужчина, а не тряпка, так что заруби себе на носу.
Она захлопнула дверь и прижалась спиной к косяку, тяжело дыша. Глеб молчал. Он понимал, что сейчас не место вопросам. Но Зоя сама посмотрела на него сухими, горящими глазами.
— Ты прости, что при тебе эта сцена. Стыдно. Но я должна была это сделать. Я должна была выжечь это калёным железом.
— Не извиняйся, — тихо сказал Глеб. — Я горжусь тобой. Но, кажется, тебе нужно сменить обстановку. Моя путевка заканчивается через три дня. Я улетаю в Североморск. Дальний Восток зовёт меня обратно. Говорят, мне светит адмиральская должность, и дел будет невпроворот.
Зоя побледнела ещё сильнее, чем при виде бывшего мужа. Неужели сейчас, когда они только нашли друг друга, всё оборвётся?
— Так ты уезжаешь? — спросила она упавшим голосом.
— Я уезжаю, — подтвердил Глеб и сделал шаг к ней. — Но я хочу, чтобы ты поехала со мной. Не навсегда, если не захочешь. Я хочу показать тебе скалы, о которые разбивается ледяное море. Хочу, чтобы ты увидела мой настоящий корабль, а не песочные лопухи. Хочу, чтобы ты поняла, какой бывает жизнь, когда вокруг не кабинеты и склоки, а океан и звёзды. А там посмотрим. Ты говорила, что я обещал тебе фрегат. Я его построил, Зойка. Поехали со мной.
Зоя слушала его и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Страх одиночества, боль предательства, усталость — всё это уходило под натиском его спокойного, уверенного голоса.
— Но у меня санаторий, пациенты, Регина меня съест, — попыталась она протестовать, но улыбка уже предательски растягивала её губы.
— Регину твою я беру на себя, — подмигнул Глеб. — Пообещаю ей ящик лилий, и она подпишет любой твой отпуск. Поехали, Зоя Николаевна. Пора выполнять обещания, данные в песочнице.
Утро отъезда выдалось росистым и свежим. Зелёный «уазик», на котором приехала Зоя, стоял у дома Таисьи. Глеб укладывал в багажник небольшой чемодан своей спутницы. Таисья, кутаясь в шерстяной платок, несмотря на летнее тепло, стояла у калитки и утирала глаза уголком фартука.
— Вот уж не чаяла, что из этого выйдет толк, — всхлипывала она. — А вышло-то как ладно! Глебушка, ты уж смотри там за ней. Она хоть и начальница большая, а внутри всё та же девчонка наивная. Не давай её в обиду морям своим холодным.
— Не бойся, Тая, — Глеб обнял сторожиху так, что у той кости хрустнули. — Я её теперь никуда одну не отпущу.
Они сели в машину и медленно поехали по деревенской улице. Дорога вилась между полями, где дозревала пшеница, точно так же, как много лет назад вилась дорога их детства. Зоя смотрела в окно, а потом вдруг взяла Глеба за руку.
— Знаешь, капитан, — сказала она задумчиво. — Страшно, но сладко. Будто во второй раз родиться.
— Это нормально, — кивнул он. — Мы, подводники, называем это всплытием. Долго идёшь во тьме, не видишь ориентиров, а потом — раз! — и вырываешься на чистую воду. И дышится так легко, что не передать.
На выезде из посёлка они на минуту остановились у старого детского сада. Песочница была всё так же пуста, только утренняя роса блестела на деревянных бортиках, словно россыпь драгоценных камней.
— Прощай, малявка Зойка, — тихо сказала Зоя Николаевна, глядя на себя ту, маленькую и конопатую, оставшуюся в прошлом. — Ты была права. Он всё-таки построил свой корабль.
Глеб нажал на газ, и машина, взметнув облачко пыли, устремилась к горизонту, где небо смыкалось с землёй в бесконечную, манящую даль. Впереди их ждал аэропорт, перелёт через полстраны и новая жизнь. Жизнь, в которой не было места детским обидам и взрослым предательствам. Только шум волн, крепкое мужское плечо и долгожданное, выстраданное спустя десятки лет, огромное, как океан, счастье.
