ЦВЕТОК ПАПОРОТНИКА. Он собственноручно сжег её самые драгоценные книги в приступе глупой ревности, наивно полагая, что тихая жена стерпит всё и никуда не денется

В маленьком городке Светлогорье, затерянном среди меловых холмов и густых дубрав, в середине семидесятых годов жил мальчик по имени Коля. Николай Демидов. Бабушка его, Пелагея Матвеевна, души во внуке не чаяла и с пеленок твердила, что ребенок этот — особенный. Что не просто так природа наградила его глазами цвета темного янтаря и кудрями, которые даже в самую мрачную погоду отливали медью.

— Ты у меня, Колюшка, князь, — приговаривала она, подкладывая ему в тарелку самый румяный пирожок с ливером. — И осанка у тебя благородная, и пальцы длинные, музыкальные. Все красавицы округи сохнуть по тебе станут, попомни мое слово. Только ты не разменивайся, ищи ровню. Не каждую курицу в павлиний хор берут.

Коля рос, впитывая эти слова, как сухая земля впитывает влагу. Он был юношей статным, широким в кости, и от бабушкиного пирожкового изобилия рано обзавелся мягкой округлостью. Но Пелагея Матвеевна, обладавшая языком острым, как швейная игла, всякое сомнение в неотразимости внука пресекала на корню. Когда соседка тетя Дуся, развешивая белье во дворе, неосторожно заметила, что Коля-то у них «мужчина в теле», Пелагея Матвеевна, не отрываясь от вязания, пропела сладким голосом, что у Дуси-то супруг три волосины на пробор зачесывает и те в суп падают, а дочка ее в девках засиделась, как прошлогодняя рябина на морозе. Больше Дусю с советами не тянуло.

Коля уверовал в свою исключительность крепко. Он ждал, что мир сам ляжет к его ногам. Но мир, как назло, не торопился. Девушки в клубе на танцах отчего-то вились не вокруг него, а вокруг долговязого балагура Сеньки Топоркова, у которого и зуб был выбит, и гитара вечно расстроена. Но именно с Сенькой они смеялись, уходили гулять к реке и возвращались с венками из кувшинок. Колю это до крайности обижало. Он стоял у стены, засунув руки в карманы наглаженных брюк, и мрачнел.

— У этих девок ветер в голове, — утешала его бабушка, когда он жаловался на неприступную красавицу Зосю из булочной. — Им бы только зубы скалить. Ты не за этим сором гоняйся. Тебе нужна скромная, чистая девица, которая будет смотреть на тебя снизу вверх и видеть, какое ты солнце. Вот тогда я со спокойной душой уеду в Святогорск, к кузине своей, помирать. А вы тут с молодой женой живите и род наш Демидовский продолжайте.

Время шло. Коле сравнялось тридцать. Осень жизни по календарю уже наступала, а солнце его всё еще освещало пустые комнаты. Бабушка, постаревшая и высохшая, всё ждала. И дождалась.

На учительской конференции в областном центре Николай, работавший к тому времени завхозом в местном Доме культуры, встретил её. Лидия Сергеевна, худенькая девушка в строгом сером платье с белым кружевным воротничком, приехала в их район по распределению — преподавать биологию. Она была из тихой деревеньки Ольховка, что утопала в садах. Коля впервые сам, без бабушкиных подсказок, решился на поступок: купил на станции букет гладиолусов и, краснея, подарил его Лидии.

Лидия ахнула. Глаза её, цвета свежей зелени, наполнились слезами. Она прижимала цветы к груди и благодарила так пылко, словно ей вручили по меньшей мере хрустальный сервиз. Коля тогда подумал: «Вот она. Та самая. Оценила». Ему и в голову не пришло, что девушка просто никогда в жизни не получала цветов.

Бабушка Лидию одобрила. Тихая, вежливая, голос как ручеек. В доме Демидовых сыграли скромную свадьбу, и Пелагея Матвеевна, наказав внучке «беречь Коленьку пуще глаза и ноги его по вечерам укрывать», укатила к кузине — оставив молодым двухкомнатную квартиру с высокими потолками и кружевными подзорами на кроватях.

Первое время Лидия летала как на крыльях. Она вставала ни свет ни заря, чтобы приготовить мужу его любимый омлет с молоком, да не простой, а пышный, как облако. Она чистила его единственные выходные ботинки бархоткой и набивала папиросы в портсигар, хотя табачный дух терпеть не могла. Ей нравилось служить. Её мать, женщина простая и набожная, всегда говорила: «Жена да убоится мужа своего, ибо муж есть глава». И Лидия старалась быть телом при этой голове — незаметной, но усердной.

Николай принимал заботу благосклонно. Он даже иногда снисходил до того, чтобы вымыть за собой тарелку, и каждый раз ждал за это оваций. Лидия хвалила его, гладила по голове и называла своим спасителем. Но годы, словно грунтовые воды, незаметно подтачивают даже гранитные скалы.

Лидия была женщиной живой, хоть и тихой. В ней теплился тайный огонек интереса к миру. Она любила свою биологию, собирала гербарии и знала латынь. А ещё она обожала читать. Не романы о любви, а серьезные книги — о происхождении видов, о целебных травах, о далеких путешествиях. Она мечтала увидеть море.

Николай же, дослужившись до должности завхоза в Доме культуры, основательно обленился. Работа была непыльная — проследить, чтобы крыша не текла, да чтобы артистов встречали. Он отрастил животик, полюбил сидеть на лавочке у подъезда, покрикивая на соседских котов, и всё больше походил на ленивого домашнего кота сам.

Особенно его раздражала Лидина привычка читать. Он не мог понять, как можно променять разговор с ним, Николаем, на шуршание страниц. Однажды вечером, когда Лидия, затаив дыхание, читала статью о дельфинах, он встал перед ней, загородив свет.

— Чего расселась? — проворчал он. — Скучно мне. Поговори со мной.
— О чем, Коленька? — кротко спросила жена, отрываясь от текста.
— Не знаю. Обо мне.

Лидия улыбнулась и закрыла книгу. Она стала рассказывать, какой он у неё замечательный и как она благодарна судьбе за эту встречу. Николай слушал, раздуваясь от гордости, а через полчаса уже мирно посапывал, утомленный собственной значимостью. А Лидия долго сидела в темноте, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры.

В семье Демидовых долго не было детей. Пелагея Матвеевна уже начала ворчать в письмах, называя Лидию «сухостоем», хотя вины женщины в том не было. Но потом, на исходе четвертого десятка, Лидия забеременела. Она расцвела. Даже в ее молчаливой покорности появилась какая-то новая, глубинная сила.

Николая беременность жены пугала. Его пугал ее огромный живот, ее бледность, ее внезапная потребность в покое. Однажды, когда Лидия нагнулась поднять упавшую вилку и на мгновение потеряла равновесие, он в ужасе закричал:

— Ты что, ослепла? Не смей падать! Ты за ребенка отвечаешь!

Он не кинулся поддержать ее. Он стоял, вцепившись в косяк, белый как полотно. Лидии тогда стало страшно не за себя, а за него. Такого беспомощного и испуганного.

Родился мальчик. Здоровый, голосистый. Назвали Егором. Бабушка написала из Святогорска длинное письмо с наставлениями и тут же приехала, внося в дом суету и запах камфоры.

Когда Егору исполнился год, между Пелагеей Матвеевной и Лидией произошла короткая, но показательная стычка. Лидия, измученная бессонной ночью, прилегла вздремнуть днем. Егор спал рядом. Николай явился с работы и потребовал есть. Лидия не вскочила мгновенно. Тогда Пелагея Матвеевна сама пошла на кухню, но, подавая внуку суп, процедила:

— Нельзя, Коленька, распускать жену. Ребенок — это святое, но муж — это первая святыня. Как только баба перестает мужа ублажать, дом рушится. Посмотри на Лизку — повадилась дрыхнуть, пока ты голодный. Глаз да глаз за ней нужен.

Николай, привыкший слушать бабушку как глас небесный, нахмурился. В тот вечер он впервые накричал на жену по-настоящему — не просто из ворчливости, а с холодной злостью. Лидия выслушала молча, опустив голову, лишь пальцы её, державшие пеленку, побелели.

— Ты меня не любишь, — вдруг тихо сказала она, подняв на мужа глаза. — Ты любишь только то, что я делаю для тебя.
— А разве это не одно и то же? — искренне удивился Николай.

В тот момент между ними пробежала первая глубокая трещина.

Шли годы. Егор подрастал смышленым и добрым парнем, пошел характером в мать — такой же тихий и наблюдательный. Он поступил в речной техникум в соседнем городе Липецке-на-Дону, где и встретил свою судьбу — звонкую, стремительную и неумолимую, как горная река, девушку по имени Карина.

Карина была не чета тихим светлогорским барышням. Короткая стрижка, глаза горят, в руках вечно чертежи и линейки — она училась на архитектора. Она не признавала авторитетов, говорила то, что думает, и совершенно не умела стелиться. Николая она с первой встречи ввергла в ступор. Когда она приехала знакомиться в Светлогорье, Лидия испекла огромный пирог с капустой. Николай, желая показать себя главой дома, уселся во главе стола и, не глядя на невесту сына, громко потребовал:

— Лида, чаю. И поживее. С вареньем из райских яблочек.

Лидия метнулась к буфету. Карина в этот момент наливала чай себе и Егору. Она подняла на Николая взгляд и спросила без тени улыбки:

— А что, Николай Иванович, у вас ноги больные? Или руки? Чайник-то на столе стоит, перед вами.

В комнате повисла тишина. Даже мухи, казалось, перестали жужжать. Егор замер, не донеся ложку до рта. Николай побагровел.

— Ты, девка, язык-то попридержи, — рявкнул он. — В моем доме порядки мои. Не нравится — вот Бог, а вот порог.

— В вашем доме, — спокойно парировала Карина, прихлебывая чай, — живет ваша жена. И, по-моему, ей нужна помощь, а не командирские окрики.

Николай выскочил из-за стола, чуть не опрокинув табурет. Он ушел в сарай и до вечера с остервенением колол дрова. Лидия тихонько плакала на кухне. Карина обняла будущую свекровь за плечи.

— Лидия Сергеевна, вы святая, — прошептала она. — Но святость ваша какая-то беззащитная. Он же вас сожрет и не заметит.

С того дня Николай невзлюбил Карину лютой ненавистью. Он называл её не иначе как «эта пигалица» и твердил сыну, что та развалит ему всю жизнь. Но Егор, тихий и покладистый, вдруг проявил неслыханное упрямство. Он поставил условие: либо он женится на Карине и они живут отдельно, либо он вообще не возвращается в Светлогорье.

Сыграли свадьбу. Егору как молодому специалисту дали комнату в общежитии при судоремонтном заводе. Молодые уехали в Липецк-на-Дону. Дом Демидовых опустел.

Вот тогда-то Лидия и заболела. Не телом — душой. Она вдруг поняла, что её молодость прошла. Что цветы, которые она так любила, дарили ей только два раза в жизни: на первом свидании и на свадьбе. Что море она так и не увидела. Николай, оставшись без сына и без привычного шума, стал совсем невыносим. Ревновал он жену отчаянно — к её ученикам, к её гербариям, к каждой свободной минуте, которую она тратила не на него.

Спасением Лидии стали книги. И не просто книги, а тяжелые, роскошные альбомы по искусству и ботанике, которые она обнаружила в старой библиотеке Дома культуры, предназначенные к списанию. Среди пыльных фолиантов она нашла уникальное издание начала века — «Атлас лекарственных растений Российской Империи» с цветными вкладками. Еще был потрепанный томик Брема и, что стало настоящим сокровищем, иллюстрированная энциклопедия цветоводства на немецком языке. Языка она не знала, но могла часами разглядывать изящные гравюры орхидей, роз и папоротников.

Она принесла эти книги домой. Вечерами, управившись с делами, она садилась в кресло-качалку у торшера, надевала очки и погружалась в мир, полный красок. Она переводила подписи со словарем, делала пометки на полях простым карандашом, мечтала разбить аптекарский огород.

Николая это «барахло» бесило. Он привык, что вечерами Лидия штопает его носки, слушает его рассказы о происках директора ДК или раскладывает пасьянс. Теперь она была далеко, хоть и сидела в метре от него.

— Ты бы хоть пыль с них вытирала, — ворчал он. — От них плесенью пахнет. И зачем тебе картинки, если у тебя огород под окном? Вон укроп какой добрый взошел.

— Это не просто картинки, Коля, — тихо отвечала Лидия. — Это красота. Знания. Здесь изображен папоротник, который цветет только в мифах, а посмотри, как художник его себе представил. Вдруг где-то в мире он и правда такой есть?

— Брехня это всё, — отрезал муж. — Лучше бы пирогов напекла.

Особую ненависть у Николая вызывала одна книга — большой том в зеленом сафьяновом переплете с золотым обрезом. Это был подарок Карины, переданный через оказию. Увидев, как светятся глаза свекрови при виде редких изданий, невестка разыскала у букинистов в Москве роскошный фолиант «Флора Южной Америки» с акварелями. Книга была баснословно дорогой. Карина отдала за неё всю свою премию, но об этом Лидии, конечно, не сказала.

Когда Лидия получила этот сверток, она плакала от счастья. Она гладила переплет, вдыхала запах старой бумаги и типографской краски. Это было сродни священнодействию. Николай, увидев книгу на столе, швырнул на неё шапку, оставив грязный след.

— В доме скоро повернуться будет негде от твоей макулатуры! — рявкнул он.

Лидия ничего не сказала. Она лишь аккуратно вытерла переплет платком, убрала книгу в шкаф и закрыла дверцу на ключ.

Гроза грянула в середине июля, когда в Светлогорье стояла невыносимая духота. Лидию вызвали в школу — нужно было готовить кабинет к новому учебному году и красить стены. Николай остался дома один. Он маялся от скуки и жары. Прошелся по квартире, выпил квасу, полистал телепрограмму, но от скуки это не спасало. Его взгляд упал на книжный шкаф.

Он подошел, подергал дверцу. Заперто. Это взбесило его окончательно. Что это за тайны в его собственном доме? Он сходил в сарай, принес стамеску и взломал хлипкий замочек. На него глянули ряды корешков. От вида зеленого сафьянового тома его передернуло. Ему вдруг представилось, сколько часов Лидия провела не с ним, а с этим куском картона. В нем вскипела дикая, первобытная ревность.

Он сгреб все книги в охапку — и старые атласы, и немецкую энциклопедию, и драгоценный подарок Карины, и даже простенький определитель грибов. Выволок их во двор. За сараями стояла старая железная бочка, в которой жгли мусор. Николай, пыхтя и оглядываясь по сторонам, сложил книги в бочку. Руки дрожали. Он чувствовал себя вершителем правосудия, который очищает дом от скверны. Чиркнул спичкой, поднес к ветхой странице Брема. Бумага занялась неохотно, словно живая. Но потом пламя разгорелось.

— Ты что ж делаешь, ирод?! — раздался крик с соседнего крыльца. Это была тетя Дуся, та самая, которую Пелагея Матвеевна когда-то отчитала. — Ты ж книги живые жгешь! Ведь это грех!

— Не твое дело! — огрызнулся Николай, подбрасывая в костер обрывки «Флоры Южной Америки». Акварельные орхидеи скручивались, чернели и превращались в пепел. Ему казалось, что он сжигает саму болезнь.

Когда Лидия вернулась домой, от книг осталась лишь горстка серого праха вперемешку с обгоревшими пружинами переплетов. Она не закричала. Не упала в обморок. Она просто стояла над бочкой, вдыхая горький запах, и лицо её становилось белее мела. Николай стоял у крыльца, скрестив руки на груди, готовый к обороне.

— Где «Флора Южной Америки»? — спросила Лидия чужим, глухим голосом.
— В печке, — вызывающе ответил он. — Там ей и место. Нечего в доме мусор разводить.

Лидия подняла на него глаза. Николай отшатнулся. В этих зеленых глазах он не увидел ни слез, ни обиды. Там была пустота. Такая глухая, бездонная пустота, что ему стало жутко.

— Ты сжег не бумагу, Коля, — произнесла она одними губами. — Ты сжег меня.

Она повернулась и медленно пошла к калитке.

— Ты куда? — растерялся Николай.
— Я не знаю. Туда, где я еще жива.

Она ушла в ночь, в душную июльскую тьму, где стрекотали цикады и пахло нагретой за день пылью. Николай не бросился за ней. Гордость, глупая демидовская гордость, приковала его к месту. Он думал: «Погуляет и вернется. Куда она денется? Старая уже, никому не нужна». Но в ту ночь Лидия не вернулась.

Она добралась до станции и уехала последней электричкой в Липецк-на-Дону. К Егору и Карине. Когда она, бледная, с трясущимися руками, появилась на пороге их квартиры в заводском общежитии, Карина, взглянув на неё, всё поняла без слов.

— Он их сжег? — спросила она.
— Все до единой, — прошелестела Лидия и разрыдалась так горько и отчаянно, что Егор, впервые видевший мать в таком состоянии, сам едва не заплакал.

Карина уложила свекровь в своей комнате, заварила ей липового цвета, укрыла клетчатым пледом. Три дня Лидия почти не вставала. Она спала и плакала во сне. А потом, на четвертый день, проснулась с сухими глазами и попросила у Карины лист бумаги и карандаш.

Дом родителей Карины (они жили в том же городе) поразил Лидию до глубины души. У них была огромная квартира с антресолями, но главное — атмосфера. Отец Карины, Роман Осипович, был скрипичным мастером. Мать, Маргарита Львовна, — настройщицей фортепиано. В их доме постоянно звучала музыка, пахло деревом и канифолью. Роман Осипович обращался к жене не иначе как «моя душа» и приносил ей кофе в постель каждое утро.

— Как же так? — спросила Лидия у Маргариты Львовны, когда они сидели на кухне. — Разве это не баловство?
— Это уважение, — улыбнулась та, помешивая ложечкой в чашке. — Если я встаю раньше, я несу кофе ему. Если он раньше — он несет мне. Мы не прислуживаем. Мы заботимся. Разница колоссальная.

Лидия прожила у сына месяц. Этот месяц перевернул её сознание. Она видела, как Егор, её тихий мальчик, помогает Карине мыть посуду, как он гладит ей рубашки и сам зашивает дырки на локтях. Он не умел готовить, но учился. И ни разу, ни единого раза, он не повысил голос на жену.

— Откуда ты такой взялся? — спросила мать его однажды, когда они чистили картошку на балконе.
— Ты меня таким вырастила, мам, — просто ответил сын. — Своим примером. Ты всегда всех прощала. А я, глядя на отца, решил, что никогда таким не буду.

Эти слова стали для Лидии последней каплей. Она поняла, что её смирение не было добродетелью. Оно было соучастием в собственном унижении.

В Светлогорье за это время произошли тектонические сдвиги. Первую неделю после ухода жены Николай бравировал. Мол, сама прибежит. Питался тушенкой, не мыл посуду, ходил в несвежей рубашке. Но шли дни, а Лидия не возвращалась. На десятый день он отправил сыну телеграмму с одним словом: «Мать?». Егор ответил скупой открыткой: «Мама у нас. Жива. Здорова. Решает, что делать дальше».

«Что делать дальше» — эти слова выбили Николая из колеи. Как это «решает»? Разве тут есть что решать? Есть дом, есть муж, есть обязанности. Однако внутри уже заворочался червячок страха. Он впервые зашел в комнату жены. Увидел взломанный шкаф. Увидел пустые полки. Увидел на столе забытый словарь немецкого языка и начатую тетрадь с переводами. Почерк Лидии был ровный, изящный. Он прочитал: «Adiantum capillus-veneris. Венерин волос. Папоротник, символизирующий любовь и тайну. Если найти его цветок в ночь на Ивана Купалу, откроются клады».

Николай вдруг вспомнил, как на прошлый Иван Купала Лидия просила его съездить с ней в лес, поискать папоротник. Он тогда высмеял её, назвал суеверной дурой. Ему стало нестерпимо стыдно. Стыд этот жег сильнее огня, в котором погибли книги. Он сел на стул и заплакал — впервые за долгие-долгие годы. Плакал от жалости к себе, от страха одиночества и от позднего, горького раскаяния.

Прошел еще месяц. Николай осунулся, сбавил в весе, перестал бриться. Пелагея Матвеевна, прознав о скандале (тетя Дуся постаралась), прислала гневное письмо, где называла Лидию «неблагодарной дрянью», а Карину «змейкой подколодной». Но Николаю вдруг стало противно читать бабушкины каракули. Он впервые не ответил на её послание.

Он решил действовать. Продал свою коллекцию значков, которую собирал смолоду, и поехал в областной центр. Там в книжном магазине долго мялся, пока не признался продавщице, что ищет книги о цветах, «чтоб с картинками, да позолотистее». Продавщица посмотрела на него с жалостью, но помогла — продала альбом «Ботанические сады мира» и книгу «Легенды о растениях». Николай завернул их в подарочную бумагу и поехал в Липецк-на-Дону.

У дверей квартиры сына он стоял минут двадцать, не решаясь позвонить. Открыла Карина. Увидев свекра с пакетом, она хотела было закрыть дверь, но в глазах Николая было столько муки, что она отступила.

Лидия сидела на кухне и рисовала. Она подняла голову. Взгляд её был спокоен и строг.

— Лида, — хрипло сказал Николай. — Я это… купил тебе. Книги. Вместо тех. Я знаю, что те не вернешь. Но я купил новые. И еще я хочу сказать тебе — я был дурак. Я не заслуживаю, чтоб ты возвращалась. Но я без тебя пропадаю.

Он положил сверток на стол. Лидия не шелохнулась.

— Я не могу без тебя, Лид, — повторил он. — Что хочешь делай. Хочешь — живи отдельно. Но только не бросай меня совсем.

В кухне повисла тишина. Карина стояла в дверях, Егор — за её плечом. Лидия медленно развернула бумагу. Увидела яркие гравюры на обложках. Пальцы её дрогнули.

— Хорошо, Николай Иванович, — сказала она, и в голосе её не было ни тепла, ни злости. — Я вернусь. Но правил больше не будет. Будут договоренности. Первая: ты никогда не прикасаешься к моим книгам. Вторая: у нас будет общий бюджет, и я буду знать, куда уходят деньги. Третья: ты учишься готовить. Хотя бы яичницу. И четвертая: я буду ездить к сыну, когда захочу, и ты мне слова не скажешь поперек.

Николай мелко закивал. Он согласился на всё.

Возвращение домой было трудным. Первые полгода напоминали танец на минном поле. Николай срывался, пытался командовать, но, натыкаясь на ледяное молчание жены, осекался. Лидия перестала бояться его настроения. Она купила себе замечательный торшер с зеленым абажуром, заказала новые книги и вечерами спокойно читала, попивая чай с мятой. Николай сидел рядом и украдкой наблюдал за ней. Иногда он просил:

— Лид, почитай мне вслух. Только что-нибудь интересное.

И она читала. Читала ему о том, как в тропических лесах Амазонки расцветают огромные кувшинки, способные выдержать вес ребенка. О том, как в Японии устраивают фестивали хризантем. О том, как моряки возили через океан саженцы диковинных деревьев. И Николаю, человеку, никогда не покидавшему пределов области, вдруг начинало казаться, что он сам видел эти лианы и эти бутоны.

Однажды летним вечером, когда они ужинали на веранде, Лидия показала рукой на заросли папоротника у забора.

— Знаешь, Коля, я сегодня нашла в старой энциклопедии, что цветок папоротника на самом деле — это всего лишь миф, порожденный спорами, которые светятся в темноте. Но люди верили, что он приносит счастье. Только для этого нужно было искать его не для себя, а для другого.
Николай долго молчал, глядя на резные листья.
— Я бы нашел для тебя, — сказал он глухо. — Если б он был настоящим. Я бы всю землю перерыл.

Лидия ничего не ответила, но накрыла его руку своей ладонью. Теплой, мягкой, пахнущей мятой и бумагой.

Прошли годы. Егор и Карина родили двоих детей — мальчика и девочку. Пелагея Матвеевна тихо ушла в мир иной в глубокой старости, и перед смертью, говорят, просила у Лидии прощения за все свои злые слова. Дом Демидовых в Светлогорье преобразился. Николай собственноручно сколотил для жены огромный стеллаж во всю стену гостиной, покрыв его лаком. Лидия вышла на пенсию, но продолжала заниматься гербарием и писала заметки в местную газету о природе родного края.

Николай стал главным помощником жены. Он таскал для неё коряги из леса, разводил цветники, научился различать десятки видов мха и даже сам записался в библиотеку. Когда Лидия болела, он сидел у её постели и перелистывал страницы её любимых книг, показывая ей картинки, как маленькому ребенку.

В одну из февральских ночей, когда за окнами выла метель, Николаю стало плохо с сердцем. Лидия вызвала скорую, но врачи не успели. Он умирал в их старой спальне, под тиканье ходиков. Дышал тяжело, но был в сознании.

— Лида, — прошептал он, сжимая её руку. — Ты помнишь ту книгу? «Флора Южной Америки»… Я не могу умереть спокойно. Я всё думаю о ней. О том, как горели те цветы.

— Не думай, — Лидия погладила его по седым волосам. — Ты давно всё искупил. Ты подарил мне в сто раз больше.

— Нет, — он закашлялся. — Я нашел её.

— Что?

— Я искал её десять лет. Писал во все букинистические магазины Союза. Представляешь, нашел. В Таллине. Она едет к нам поездом. Должна прийти завтра… Я хотел сделать тебе сюрприз. Положить под подушку на Восьмое марта. Как тот цветок папоротника…

Он замолчал. Глаза его закрылись. Лидия прижалась лбом к его холодеющей руке. За окнами выла вьюга, заметая дороги и леса, а ей казалось, что она слышит стук колес поезда, везущего ей запоздалый, самый важный в её жизни цветок.

На следующий день, после похорон, измученная и опухшая от слез, Лидия сидела в пустой квартире. Раздался звонок в дверь. На пороге стоял почтальон с большой посылкой. Внутри, в деревянном ящике, переложенный стружкой, лежал зеленый сафьяновый том с золотым обрезом. Тот самый.

Лидия прижала книгу к груди и, стоя в коридоре, залилась слезами. Но это были уже не горькие слезы утраты, а светлые слезы прощения и вечной, непонятной, сложной, но настоящей любви. Она поняла, что её муж, пройдя долгий путь от домашнего тирана до неуклюжего, стеснительного рыцаря, все-таки отыскал тот самый мифический цветок. Он искал его для неё. И положил к её ногам всю свою жизнь, запоздало, но крепко.

Лидия открыла книгу на первой странице. Там, корявым почерком Николая, было выведено: «Моей Лиде. За ту ночь и за все ночи. Прости меня. Твой Коля». Она бережно провела пальцами по надписи, и ей показалось, что в комнате пахнуло июльским лугом и папоротником, который цветет лишь в мифах, но чей свет отныне никогда не погаснет в этом доме.