«Вся деревня требовала, чтобы молоденькая учительница „сняла штаны до греха“ и бросила ссыльного, но она швырнула комсомольский билет на стол и ушла в тайгу с „врагом народа“
Автобус выплюнул Нину на развилке, как вишневую косточку, и, чихнув сизым дымом, укатил обратно в цивилизацию. Девушка поправила ремень тяжелого чемодана и огляделась. Деревня Лебяжье пряталась в низине, укутанная предосенним туманом, словно старуха в пуховый платок. До нее было километра три пешком по разбитой колее.
Нина не была изнеженной барышней. После пединститута ее распределили сюда учить начальные классы, и она воспринимала это как приключение. Высокая, с тяжелой косой цвета спелой пшеницы, в городских темно-синих брюках и легкой штормовке, она шагала легко, вдыхая запах прелой листвы и речной сырости.
Первой ее заметила бабка Аксинья, пасущая гусей у околицы.
— Ой, девка, — прищурилась она, вытирая руки о засаленный фартук. — Ты чья ж такая будешь? Неужто учителка новая?
— Учительница, бабушка, — улыбнулась Нина. — Нина Александровна меня зовут. Где тут школа?
— Школа-то? Да вон, под железной крышей. Только ты это… — Аксинья окинула ее взглядом с головы до ног, задержавшись на брюках. — Штаны бы скинула до греха. У нас тут бабы в юбках ходят, чтоб мужиков не смущать.
Нина рассмеялась. Смех у нее был звонкий, колокольчиком, совсем не вязавшийся с угрюмой серостью пейзажа.
— Ничего, бабушка, привыкнут. Не пешком же мне по вашим буеракам в юбке прыгать.
Весть о городской «фифе» разлетелась по Лебяжьему быстрее ветра. Уже к вечеру, когда Нина, отмыв от пыли запущенный класс с печным отоплением, вешала на стену портрет Гагарина, под окнами начали собираться местные. Приходили поодиночке, якобы за солью к соседке или просто воздухом подышать. Но все, как по команде, глазели на новенькую.
Среди зевак выделялся один. Широкий, как комод, с чубом, лихо заломленным набок, в хромовых сапогах, начищенных до зеркального блеска. Тракторист Степан Поливанов. Первый парень на деревне, любимец председателя и мечта всех незамужних доярок.
Он стоял, облокотившись на штакетник, и с ленивой уверенностью хозяина жизни наблюдал, как Нина моет стекло, стоя на табуретке.
— Эй, красавица! — крикнул он, не меняя позы. — Может, подсобить? Степаном звать. Трактор у меня новенький, «ДТ-54». Хочешь, прокачу с ветерком?
Нина обернулась, оценила его самодовольное лицо и спокойно ответила:
— Спасибо, товарищ. Я на метле летать предпочитаю. Надежнее.
И вернулась к работе.
Степан поперхнулся. Бабы у колодца, слышавшие ответ, прыснули в кулаки. Такого афронта первый жених не терпел. Он побагровел, но улыбку удержал. Только желваки заходили под кожей, как поршни.
— Ну-ну, — процедил он сквозь зубы, отлипая от забора. — Это мы еще поглядим.
Вечером того же дня в клубе, где молодежь крутила пластинки на трофейном патефоне, Степан сидел в кругу приятелей — Генки-гармониста и рыжего верзилы Витьки.
— Зубастая, зараза, — сплюнул Степан шелуху от семечек. — Но породистая. Я таких обламывал.
— А чего ты хвастаешься? — поддел его Генка, перебирая лады. — Она на тебя, как на кизяк навозный посмотрела.
— На спор! — Степан грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула гильза с махоркой. — До Покрова моею будет. Сама в дом войдет. Не силой, не неволей, а сама, понял? На руках носить буду, а она — моя.
Парни загоготали. Спор был принят. На кону стоял ящик водки и новый трос для трактора.
Глава 2. Тяжелая вода
На следующее утро Нина проснулась от грохота. Калитка, ведущая в палисадник школьного домика, была вырвана «с мясом» и валялась на земле. Нина выскочила на крыльцо в легком халатике. У сломанной калитки стоял Степан с двумя полными ведрами воды, виновато улыбаясь.
— Ох, грех какой! — балагурил он. — Хотел помочь по хозяйству, воды принести, а она возьми и сломайся. Не беда, Нина Александровна, я мигом починю. Вечерком загляну.
Нина, поеживаясь от утренней сырости, поняла игру. Он будет ломать и чинить, врываясь в ее жизнь без спроса, как медведь в малинник.
— Товарищ Поливанов, — ледяным тоном, не предвещавшим ничего хорошего, произнесла она. — Если вы еще раз приблизитесь к моей калитке без спроса, я напишу докладную в сельсовет о хулиганстве. У меня отец — военный прокурор.
Это была блеф, отец ее был инженером-путейцем, но выстрел попал в цель. Степан сник. Связываться с прокуратурой ему не хотелось. Но отступать при свидетелях было нельзя. Он просто поставил ведра на землю и ушел, насвистывая, но на душе у него скребли кошки.
В школе Нина отходила от утреннего происшествия. Дети, человек пятнадцать разного возраста, сидели за партами с откидными крышками. Пахло чернилами и печеной картошкой из чьей-то сумки.
— Сегодня у нас урок природоведения, — объявила она. — Кто скажет, какие полезные ископаемые добывают в нашей области?
Тишина. Ребятишки переглядывались.
— Ну, уголь? Торф? — подсказывала Нина.
— У нас тут камень-дикарь есть, — подал голос вихрастый мальчишка с последней парты, сын бакенщика Васька. — Им печки кладут. А еще под Ведьминым лугом какие-то зеленые каменюки, тяжелые. Тятька говорит, в них огонь колдун спрятал.
Нина насторожилась. Геологию она знала поверхностно, но интуиция подсказывала, что «зеленые тяжелые каменюки» могут быть вовсе не сказкой. «Надо бы найти того бакенщика», — подумала она.
После школы, оставив тетрадки, она пошла к реке. Ей нужно было проветрить голову. Сплавной лес тяжело ворочался в темной осенней воде. Пахло тиной, смолой и дымом далеких костров. Она шла по шатким мосткам, сама не зная куда, пока не наткнулась на странное жилье.
Это была полуземлянка на отшибе, под крутояром. Дверь была приоткрыта. Во дворе ни души, только гора деревянных чурок и колун, воткнутый в пень. Изнутри доносился запах крепкого чая и махорки.
— Здравствуйте! — громко сказала Нина.
В проеме показалась фигура. Высокий, сутулый мужчина лет сорока с небольшим. Глубокие складки у рта, серые, словно припорошенные пеплом волосы, и глаза. Такие глаза Нина видела только у раненых солдат в госпитале, куда ходила с концертами. Глаза человека, который перешел свою линию фронта.
— Чего тебе? — глухо спросил он, не делая шагу навстречу.
— Я учительница. Нина Александровна. Заблудилась немного. Можно воды попить?
Он долго смотрел на нее, оценивая. Взгляд его зацепился за учебник геологии, торчащий из кармана ее пальто.
— Заходи, коль не брезгуешь, — буркнул он и исчез в темноте землянки.
Внутри было неожиданно чисто и строго. Стол, пара табуретов, железная койка, заправленная солдатским одеялом. И книги. Много книг на грубо сколоченных полках. Нина взяла кружку с водой, но жадно смотрела на корешки. Ломоносов, Вернадский, Обручев…
— У вас потрясающая библиотека, — выдохнула она.
— Была. Когда-то, — мужчина сел в угол, и тень скрыла его лицо.
— Вы геолог?
Он молчал. Нина подошла к полке и провела пальцем по пыльному тому.
— Зеленые каменюки под Ведьминым лугом, — тихо сказала она. — Вам знакомо это место?
Мужчина резко поднял голову. В его глазах мелькнул острый, почти болезненный интерес.
— Это малахит, девочка. Медная зелень. Или хризоколла. Спутники оруденения. Откуда ты знаешь?
Нина пожала плечами.
— Мальчишка сказал, что в них колдун огонь спрятал.
— Не колдун, — усмехнулся мужчина впервые за разговор, и лицо его вдруг стало красивым, тонким, породистым. — Огонь там спит с каменноугольного периода. Металл.
Они проговорили до сумерек. Нина, сама того не ожидая, рассказала ему о себе всё — о скуке распределения, о грубом Степане, о желании убежать. Он слушал молча, иногда кивая. А потом вдруг сказал:
— Меня Арсением зовут. Арсений Павлович.
— Вы… вы ведь не местный?
— Местный, — горько усмехнулся он. — Уже семь лет как местный. С тех пор как меня с кафедры геологии МГУ по доносу соседа выписали. За «преклонение перед Западом». Я всего-то цитировал работу немецкого коллеги.
Внутри у Нины все оборвалось. Вот оно что. «Битый» — говорили в деревне. Человек с клеймом, изгой. А перед ней сидел профессор, ученый с мировым именем, запертый в этой глуши.
Глава 3. Язык камней
Визиты Нины к Арсению стали тайной, но неизбежной, как разлив реки. Она приходила под вечер, когда деревня затихала, и они шли вдоль берега. Арсений преображался. Он брал в руки невзрачный булыжник и начинал говорить. Он рассказывал о рифтовых долинах Африки, о кимберлитовых трубках Якутии, о том, как пахнет базальт после дождя.
Нина, воспитанная на стихах и прозе, вдруг открывала для себя новую вселенную. Мир камней, тектонических сдвигов, магмы и рудных жил казался ей куда более живым и страстным, чем ухаживания Степана.
— Ты видишь, Нина? — Арсений разбил молотком серый валун. — Вот, смотри. Этот прожилок — кварц. А этот, рыжеватый, — пирит, «золото дураков». Но если видишь пирит, значит, где-то рядом может быть и настоящее золото. Нужно только копать. Глубже.
Он учил ее видеть суть вещей. А она взамен читала ему книги. В землянке, при свете керосиновой лампы, Нина шепотом, словно заговор, произносила строки Есенина, которого изъяли из библиотек, но она хранила томик под подкладкой чемодана:
«Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда…»
Арсений сидел, закрыв глаза. По его щеке скатилась слеза. Он не стеснялся ее.
— Я думал, всё умерло во мне, Нина, — сказал он однажды глухо. — За семь лет я превратился в этот вот валун. А ты… ты как вода. «Седьмая вода на киселе» — говорят про дальних родственников. Но капля за каплей, и камень точишь.
В тот вечер, когда они возвращались к деревне, их заметили.
Жена председателя, тетка Глафира, собирала хворост у оврага. Увидев пару, идущую по тропе, она присела за куст. То, что Нина просто шла рядом с Арсением, а не с ее племянником Степаном, взбесило ее.
Утром деревня гудела, как растревоженный улей.
— Виданное ли дело? — кричала у колодца Клавдия, доярка с руками-кувалдами. — Ссыльного мужика охмурила! А Степушка наш, кровь с молоком, извелся весь.
— Да она ж на нем жениться собралась! — подливала масла Глафира. — Он же, паразит, тунеядец, а она его Есениным этим разлагающим кормит. Сама слышала!
Степан, слышавший эти разговоры, мрачнел. Спор он проигрывал. Унижение жгло каленым железом. Он пошел к реке, где работал на лесоповале Арсений, и застал там идиллическую картину: Нина сидела на бревне и что-то записывала в блокнот под диктовку Арсения.
— Эй ты, лагерная пыль! — заорал Степан, перекрикивая шум реки. — А ну, отойди от нее! Не позорь женщину.
Арсений спокойно спустил ноги с бревна. Рядом с мощным трактористом он казался тонким и жилистым, но смотрел без страха.
— Женщина сама решит, с кем ей стоять, Степан.
— Ты мне тут не лекции читай! Ты за ее юбку прячешься? Выходи на честный бой. Поглядим, чего стоят твои профессорские кости.
Арсений усмехнулся. Он снял ватник и аккуратно передал его Нине.
— Не надо, Арсений! — взмолилась Нина.
— Надо, — тихо ответил он. — Иначе он не отстанет. Иди на берег, Нина.
Глава 4. Затор
Они дрались на сплавных бревнах. Это была не дуэль на шпагах, а дикая, первобытная схватка. Бревна под ногами ходили ходуном, выскальзывали, били по щиколоткам. Степан пер как бык, надеясь раздавить массой. Арсений двигался хитрее, используя багор как шест.
Удары сыпались глухие, страшные. Степан разбил Арсению губу, но сам получил локтем в переносицу. В азарте драки они не заметили, как в верховьях реки открыли шлюзы. Вода начала прибывать с ревом, коричневая, ледяная, она ворочала тяжелые стволы, как спички.
— Степан! Арсений! Вода! — закричала Нина с берега.
Но они не слышали. Степан сделал неловкое движение и поскользнулся на мокрой коре. Арсений, вместо того чтобы добить, инстинктивно протянул ему руку. В этот момент чудовищной силы напор воды сдвинул гигантскую «сигару» из бревен. Страшный хруст ударил по ушам. Образовался затор.
Степана отбросило течением в сторону отмели. А Арсения зажало между двух гигантских стволов, затягивая под воду. Нина видела только его голову и судорожно вцепившуюся в кору руку.
Степан, стоя по пояс в воде, в ужасе смотрел на бурлящий водоворот. Страх сковал его. Он попятился, а потом и вовсе побежал к берегу, трусливо оглядываясь.
Нина не раздумывала. Она скинула плащ и туфли, оставшись в одной легкой ситцевой рубашке, и кинулась в ледяную воду.
Вода обожгла так, что перехватило дыхание и свело мышцы. Но она, работая руками, как веслами, поплыла к затору, туда, где тонул Арсений. Острые кромки бревен рвали рубашку и кожу на плечах. Топляк — бревна, пропитанные водой и стоящие вертикально, — бил по ногам, норовя утащить на дно.
— Арсений! — кричала она, захлебываясь. — Держись!
Она нырнула. В мутной желтой воде ничего не было видно. Она шарила руками, пока не наткнулась на ворот его фуфайки. Арсений был без сознания, зажатый как в тисках. Нина уперлась ногами в скользкое бревно и, напрягая все силы, потянула его на себя. Трещали сухожилия, в глазах плыли круги. С диким, нечеловеческим криком она вырвала его из капкана.
На берегу уже собрались люди. Прибежал бакенщик с багром, помог вытащить их обоих. Нина, посиневшая, дрожащая, в изодранной рубашке, сквозь которую просвечивало тело, склонилась над Арсением. Она делала ему искусственное дыхание, била по щекам, пока он не закашлял, извергая из легких речную воду.
— Жив… — прошептала она и потеряла сознание.
Глава 5. Позор и сталь
Нина очнулась в своей комнате. Рядом хлопотала фельдшерица, ставила банки. За окнами было темно, и моросил дождь. Болело все тело, но мысль была только об Арсении.
— Тише, милая, тише, — зашептала фельдшерица. — Жив твой кавалер, жив. Только в деревне такое творится…
Нина поняла, что «такое творится», когда на следующий день к ней явился председатель сельсовета Кузьма Ильич Громов. Красномордый, потный, он мял в руках кепку и старался не смотреть на Нину.
— Нина Александровна, — начал он казенным тоном. — Вы тут того… переборщили. Народ волнуется. Незамужняя девка в одной рубахе перед всей деревней на чужом мужике лежала. И не просто на мужике, а на враге народа. Срамота.
— Я его спасала, — спокойно ответила Нина, глядя ему прямо в глаза.
— Спасать надо было Степана Поливанова, нашего ударника! А вы за этого, прости господи, антисоветчика жизнью рисковали. Позор на всю деревню. Бабы требуют, чтоб вас убрали отсюда. Я написал в РОНО. Вас отзывают. Собирайте вещички.
Нина выслушала приговор молча. Потом надела свой единственный выходной костюм, строгий, черный, и гладко зачесала волосы. Она пошла не на автобусную станцию, а в землянку под крутояром.
Арсений лежал на койке. У него были сломаны два ребра и жуткий синяк на пол-лица, но глаза смотрели на нее с прежней нежностью.
— Я слышал, Нина, — прохрипел он. — Уезжай. Я тебе жизнь порчу.
— Никуда я не поеду без вас, Арсений Павлович, — сказала она, садясь на край койки и беря его большую, изуродованную работой руку. — Если меня выгоняют, мы уедем вместе.
— Куда? Ты же не сможешь никуда устроиться с моим волчьим билетом.
— Значит, будем устраиваться туда, где людей ценят не по бумажкам, а по делам. Или вы думаете, я испугаюсь стать женой «врага народа»?
Арсений зажмурился. От этой девушки исходила такая мощная, непробиваемая правота, что все его доводы рассыпались в прах.
— Иди, — сказал он. — Иди, сделай то, что должна.
И Нина пошла. Прямиком в клуб, где шло комсомольское собрание.
В клубе было накурено. Портрет Хрущева строго взирал со сцены. Секретарь ячейки, прыщавый парень с гармошкой Генка, зачитывал «дело о моральном разложении учительницы Светловой».
— …И пользуясь темнотой, читала упадочнического поэта Есенина, вступала в связь с неблагонадежным элементом Арсением Северовым, чем подорвала авторитет советского педагога!
Степан сидел в первом ряду. Бледный, с поджатыми губами. Ему было стыдно за свое бегство, но вину он заливал ненавистью. Если уж не ему, то пусть никому.
— Пусть ответит! — крикнул кто-то.
Нина поднялась на сцену без разрешения. Тишина повисла такая, что было слышно, как муха бьется о стекло.
— Вы хотите, чтобы я ответила? — ее голос звенел. — Я отвечу. Да, я читала Есенина. Он лучше всех вас понимает, что такое Родина. Да, я люблю Арсения Павловича. Человека, который знает, как сделать этот край богатым. Который даже в лагере не сломался. Который стоит десятерых «ударников», бегающих с поля боя.
Она сунула руку во внутренний карман пиджака, и по залу пронесся вздох. Все подумали, что она достанет жалобу или слезное прошение. Но Нина вытащила комсомольский билет. Маленькую красную книжечку.
— Вот! — она швырнула его на стол президиума, покрытый кумачом. Удар был звонкий, как пощечина. — Я с ним хоть на край света! За Полярный круг, в казахстанскую степь, куда угодно! А вы тут со своим Степаном в навозе потонете, потому что дальше своего носа не видите и боитесь поднять голову от земли!
Она развернулась и пошла к выходу. Толпа расступилась, как перед прокаженной. И только одна фигура метнулась наперерез. Степан.
— Нина! — он схватил ее за локоть. — Не губи себя! Я… я женюсь! Я все забыл!
Нина посмотрела на его руку, сжимающую ткань ее пиджака, так, словно это была змея.
— Отпусти, — тихо и страшно сказала она. — Ты уже все забыл, Степан. Тогда, на реке. Когда бежал.
Он разжал пальцы. Она вышла.
Глава 6. Седьмая вода
Они уходили на рассвете. У Арсения хватило сил идти самому, лишь слегка опираясь на плечо Нины. Они шли по той самой дороге, по которой она приехала два месяца назад. Два месяца, вместившие целую жизнь.
На околице стояла толпа. Не чтобы проводить — чтобы убедиться, что «нечисть» убралась. Молчали. Только ветер трепал платки баб.
Вдруг вперед вышла бабка Аксинья, та самая, что первой встретила Нину. Она была седая, древняя, как сама эта земля. Она подошла к Нине и сунула ей в руку узелок с пирогами.
— Не смотри на них, дочка, — сказала она громко, на всю улицу. — Злые они от страха. А ты… — она вдруг рассмеялась беззубым ртом. — Ты, как верба, гнешься, да не ломаешься. Седьмая вода на киселе ты нам была, чужая кость. А станешь крепче крови! Вернешься! Я знаю, вернешься ты сюда, и не как беглянка, а как хозяйка! Помяни мое слово.
Слова старой Аксиньи повисли в воздухе проклятием или благословением. Нина поклонилась ей в пояс, взяла Арсения под руку, и они вышли за околицу.
Там, за поворотом, пылила колонна грузовиков. Это ехали первостроители, комсомольцы-добровольцы, поднимать новый горно-обогатительный комбинат где-то в сибирской тайге.
Машины ревели моторами. Молодые, веселые лица мелькали в кузовах. Кто-то пел под баян.
Арсений остановился, глядя на восток, туда, где вставало солнце и где ждали его неизведанные горы.
— Не страшно, Нина? Там тайга, гнус, холод.
— С тобой — нет, — ответила она. — Смотри, сколько их! Мы не одни. Мы нужны этой стране, Арсений Павлович, по-настоящему нужны. Поехали!
Она подняла руку. Грузовик взвизгнул тормозами. Из кабины высунулся веселый чумазый водитель в замасленной кепке.
— Подбросите до большой земли, товарищи? — крикнула Нина.
— Геологов берем! — заорал шофер. — Свои люди! Запрыгивай!
Арсений подсадил Нину в кузов, и десятки рук подхватили ее. Потом забрался сам. Грузовик тронулся, и ветер ударил им в лица.
Арсений крепко обнял Нину за плечи, прижимая к себе, защищая от толчков и ветра. Где-то позади, в клубах пыли, исчезало Лебяжье.
Прошло десять лет.
Осень снова хозяйничала в Лебяжьем, но теперь деревню было не узнать. Вместо разбитой колеи — асфальт. Вдоль реки высились корпуса нового горно-обогатительного комбината-гиганта. Гудели самосвалы, дымили трубы ТЭЦ.
По главной улице шла женщина. Высокая, в строгом пальто и модных туфельках, с прической, уже тронутой благородной сединой. Она шла, придерживая за руку мальчика лет восьми, с любопытными серыми глазами и копной непослушных волос. А рядом шагал высокий мужчина в дорогом пальто и шляпе. Тот самый Арсений Павлович Северов, главный инженер комбината, депутат и уважаемый человек. На лацкане у него поблескивал значок лауреата Государственной премии за открытие уникального месторождения.
Их никто не встречал, но их узнавали. Застыли с ведрами у колодца те самые бабы. Только теперь они постарели, сгорбились. Степан Поливанов, спившийся и располневший, работал сторожем на том же комбинате. Увидев в окно эту процессию, он забился вглубь сторожки.
Они подошли к тому самому месту, где когда-то стояла школьная калитка. Перед входом в новый Дом Культуры разлилась огромная лужа. Грязная, глубокая.
— Мам, лужа! — сказал мальчик.
— Вижу, Сашенька, — улыбнулась Нина.
И тогда Арсений, не говоря ни слова, подхватил жену на руки. Легко, как тогда, много лет назад, только теперь не спасая, а оберегая. Он перенес ее через лужу и бережно поставил на сухой асфальт.
Из соседнего дома вышла старая-престарая Аксинья. Она почти ничего не видела, но сердцем почуяла.
— Ктой-то там? — прошамлевала она.
— Это мы, баба Нюра, — звонко ответила Нина, называя ее деревенским именем. — Я же говорила, что вернусь.
Старуха зашлась мелким смехом и всплеснула руками.
— Вернулась! Я ж говорила! Седьмая вода, а стала крепче крови!
Нина подошла, обняла старуху и посмотрела на мужа. Его лицо было спокойно и величаво, как река в этих краях. Они вернулись туда, откуда их гнали. Но теперь это были их река, их камни, их земля.
И мальчик Саша, подняв с земли обломок зеленого камня, весело спросил:
— Пап, а тут что, колдун огонь спрятал?
Арсений взял камень, подбросил на ладони и подмигнул Нине.
— Нет, сынок. Здесь мы с мамой спрятали наше сердце. И оно бьется до сих пор.
