Когда на танцах погас свет и заиграл медляк, она ещё не знала, что через пять минут будет стоять против пьяного незнакомца, заслоняя собой лучшую подругу

Катерина сидела на подоконнике распахнутого окна и смотрела в сад. Тени от яблонь становились длиннее, воздух густел, настоянный на запахе флоксов и нагретой за день листвы. В доме пахло дрожжевым тестом и ванилином.

— Чего застыла, как изваяние? — баба Полина выглянула из кухни, вытирая руки о передник.

— К Дашке схожу, — отозвалась Катерина, не оборачиваясь.

— Ну сходи. Только ненадолго, ужинать скоро будем. И грядки ещё полить надо, с утра обещалась ведь.

— Ба, до полива ещё вечность. Я мигом.

— И комаров в дом не напускай, простыли все окна нараспашку.

Катя спрыгнула с подоконника. Приехала она в Рябиновку к бабушке с дедом всего неделю как, на все летние каникулы. Училась она в девятом классе лицея, в городе Северске, и баба Полина, кажется, до сих пор не могла осознать, что внучка уже не тот пухлощекий ребенок, которого можно усадить на колени и кормить с ложечки манной кашей. Катя это чувствовала в каждом взгляде, в каждой интонации: бабушка всё пыталась удержать уходящее время.

Дашка жила через три дома. Подругами они были с пелёнок: их матери дружили ещё в школе, так что девочек с младенчества таскали друг к другу в гости, сажали в одну песочницу, а позже — отправляли на лето в одну деревню. На зиму связь обрывалась: Катя уезжала в Северск, а Даша оставалась здесь, в Рябиновке, ходила в местную школу при совхозе. Но каждое лето они наверстывали упущенное так, будто и не было долгих месяцев разлуки.

Дом у Даши был большой, шумный, вечно наполненный голосами. Кроме самой Даши, здесь жили её родители — тётя Варя и дядя Миша, старший брат Егор (которого все звали Горынычем за высокий рост и привычку дышать громко, когда сердится), и младший — Сёмка, которого в семье иначе как Пончиком не называли. Прозвище прилипло ещё в детском саду, когда мальчик на утреннике объелся сладкой ваты и потом всем объяснял, что у него в животе теперь пончиковая фабрика.

А ещё у них жила собака — большая, пушистая лайка по кличке Айка, которую дядя Миша привёз откуда-то с Уральских гор ещё щенком.

— Она у нас редкой породы, самоедская, — с важностью говорила Дашка, когда Катя впервые увидела лайку. — Её предки в экспедициях на Северный полюс ходили, медали имели за спасение полярников.

— Врёшь ты всё, — недоверчиво отвечала Катя.

— Ей-богу! Мне папа рассказывал. У неё в родословной такие имена, что закачаешься. Там все сплошь чемпионы.

— По чему чемпионы-то?

— По выносливости. И по нюху. Она человека под трёхметровым снегом чует.

— Да ну?

— Вот тебе и «ну». А ещё она умеет петь.

— Собака? Поёт?

— Под гармонь. Увидишь ещё.

Позже выяснилось, что Айка действительно начинала подвывать, когда соседский дед Ефим Кузьмич выходил вечерами на завалинку с гармонью. Завывала она протяжно, с чувством, запрокинув мохнатую морду к небу. Со стороны это и правда напоминало странное, заунывное пение.

Сейчас девчонки сидели на высоком, выскобленном до желтизны крыльце Дашиного дома и лениво грызли мелкие, сладкие яблочки-паданцы.

— Говорят, в клубе в субботу танцы будут, — протянула Даша, сплёвывая яблочную косточку. — С приезжим диджеем. Из самого Северска, представляешь? Аппаратуру привезут, светомузыку, дым-машину. Весь район гудит уже.

— Откуда знаешь?

— Горыныч проболтался. Он с дружками поможет всё устанавливать. Говорит, будет как в настоящем ночном клубе. Темнота, прожектора, зеркальный шар…

— Врёт небось твой Горыныч.

— Да нет, он серьёзно. Ты пойдёшь?

— Баба Полина не пустит. Она меня до сих пор за маленькую держит.

— А ты сбеги, — глаза у Даши загорелись тем самым огоньком, который не предвещал ничего хорошего. — Что ты как маленькая, ей-богу. Я в прошлом году три раза сбегала, и ничего. Жива-здорова. Главное — грамотно всё организовать, тут система нужна.

— Это какая же?

— А вот слушай. — Даша пересела поближе, понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Знаешь Нинку Скворцову, что на Первомайской улице живёт, у неё ещё крыша зелёная?

— Ну знаю, рыжая такая?

— Она самая. Так вот, она уже два года как на танцы бегает, и ни разу не спалилась. У неё схема отработанная: с вечера выносит вещи в старую баню, которая у них на задах стоит, там печка давно развалилась, так что никто туда не ходит. Вечером ложится спать при всех, одеялом укрывается, даже посапывает для вида. А когда родители улягутся, она в окно — и в баню, переодеваться. И готова, красавица. Идёт себе на танцы, как королева.

— А назад как?

— Так же. Под утро возвращается, пока все спят. Пару раз чуть не попалась, но у неё отговорка железная: мол, лунатизм у неё, она во сне ходит, сама не помнит ничего. Ей даже справку какую-то из медпункта удалось добыть, представляешь?

— Да ну, бред.

— Не бред, а конспирация! Ты просто не умеешь. Хочешь, я тебя научу?

Катя задумалась. Идти на танцы хотелось отчаянно, до щекотки в пятках. Ещё в городе она слышала от знакомых ребят про сельские дискотеки: там и небо другое, и музыка звучит иначе, и мальчишки танцуют не так, как городские — без дурацкого пафоса, зато с душой.

— Я лучше попробую бабу Полину уговорить, — сказала она наконец. — По-честному.

— Ой, ну попробуй, — фыркнула Даша. — Только потом не говори, что я не предлагала. И про Нинкину баню запомни, пригодится ещё.

Они помолчали, глядя на улицу. По дороге, поднимая серую пыль, промчался на велосипеде Гришка Воронов, сын местного агронома, и затормозил прямо у калитки.

— Эй, мелюзга! — крикнул он (хотя сам был старше девчонок всего на два года, но держался невероятно важно). — Там на пруду карасей ловят, сачками, целую гору! Бегите, пока не разобрали!

И умчался дальше, оставив за собой облако пыли.

— Вот дурак, — беззлобно заметила Даша. — А про карасей интересно… Может, сбегаем? Потом закоптим, с солью, объедение…

— А полив? Меня баба Полина убьёт, если я грядки не полью.

— Да что твои грядки! Успеешь ещё, до вечера далеко.

И они побежали на пруд — босиком, по горячей, набитой тракторами дороге, хохоча и обгоняя друг друга.

На пруду действительно собралась целая ватага мальчишек. Карасей ловили самодельными сачками из марли, натянутой на согнутые ивовые прутья. Рыба была мелкая, с ладошку, но её было много, она сверкала на солнце серебряной чешуёй и отчаянно била хвостами в ведре. Девчонки присоединились к ловле, и через час у них уже был свой улов — два десятка небольших, но жирных карасиков, завернутых в мокрую тряпицу.

Домой Катя вернулась затемно, уставшая, счастливая, перепачканная илом и чешуёй.

— Явилась! — баба Полина всплеснула руками. — Ты посмотри, на кого похожа! Рыбой пахнешь за версту. А ну, марш в баню! И грядки… Катерина, грядки!

— Ба, ну завтра полью, честное слово…

— Завтра, завтра… Ладно уж, иди мойся. Я пока ужин разогрею. Дед тебя уже заждался.

Дед Матвей сидел на веранде в своём любимом плетёном кресле и читал газету «Сельская жизнь» трёхдневной давности. Он был сухонький, жилистый старик с вечно прищуренными от солнца глазами и привычкой говорить короткими, рублеными фразами. Борода у него была седая, окладистая, и Катя в детстве любила в ней прятаться от воображаемых чудовищ.

— Ну что, рыбачка, — сказал он, не поднимая глаз от газеты, — много наловила?

— Двадцать штук!

— Хороший улов. Засолим. Бабка твоя из них такую уху сварит — пальчики оближешь.

— Дед Матвей, — Катя присела рядом на корточки, — а ты на танцы ходил в молодости?

Дед отложил газету и посмотрел на внучку долгим, изучающим взглядом.

— Ходил. И не только ходил. Я на этих танцах твою бабку и высмотрел. Она там первой красавицей была, все парни за ней табуном, а она только на меня и смотрела.

— Прям на тебя? — не поверила Катя.

— А что? Я в молодости ого-го какой был. С гармонью, в сапогах начищенных. Плясал так, что половицы трещали. Баба Полина потом говорила: как увидела меня в первый раз, так сердце и ёкнуло, поняла сразу — мой.

— А вы долго встречались до свадьбы?

— Два года. Я тогда уже на тракторе работал, а она дояркой была. Письма друг другу писали, я в армии служил. А потом вернулся и сразу сватов заслал. Время другое было, Катюша. Письма, провожания под луной… сейчас вы всё по телефону, быстро как-то, без трепета. А тогда каждое свидание — как праздник.

Бабушка появилась на пороге, неся тарелку с дымящейся картошкой и солёными огурцами.

— Чего это ты тут расселась, в грязи всей? Быстро в баню, кому сказала! Матвей, хоть ты ей скажи!

— Иди, Катерина. И про танцы не думай, — добавил дед тихо, подмигивая, — мы что-нибудь придумаем.

После бани, распаренная, с мокрыми волосами, пахнущая берёзовым веником и земляничным мылом, Катя сидела на крыльце и смотрела, как над деревней загораются первые звёзды. По улице прошла соседка, тётя Зина с почты, ведя на поводке козу, которая норовила забраться в чужой палисадник. Замычал телёнок у Петровых, звякнула цепью собака.

Подошла Даша — уже умытая, в чистом ситцевом платье.

— Ну что, спросила?

— Спрашивала. Дед сказал, что-то придумает.

— Дед — это хорошо. Дед у тебя мировой. Моему бы такому быть, а мой только про политику и про урожай. Слушай, я чего пришла-то: видела сегодня у клуба машину, фургон. Приехали городские, аппаратуру выгружают. Говорят, дымы-машины, прожекторы — всё как обещали. Ещё и конкурсы будут. На лучший танец, приз — плеер кассетный.

— Серьёзно? Плеер?

— Ага. «Сони», японский. У Горыныча дружок слышал, он там помогает с проводами. Так что решай, Катька, или мы идём, или я одна пойду.

— Вместе, — твёрдо сказала Катя. — Вместе пойдём.

И они скрепили договор тем самым способом, каким скрепляли его с детского сада: сцепились мизинцами, подняли руки к небу и хором сказали считалку, которую сами же когда-то придумали:

— Дружба навек, не разлей вода, кто нарушит — тому борода!

Рассмеялись, потому что борода девчонкам не грозила, и разошлись по домам.

А на следующий день случилось то, чего никто не ожидал.

С утра Катя помогла бабушке прополоть грядки с луком и чесноком. Работа была нудная, спина затекала, а баба Полина всё приговаривала: «Ниже кланяйся, сорняк с корнем тяни, а то через день снова полезут, окаянные». К обеду Катя устала так, что едва доползла до скамейки под яблоней.

Прибежала Даша — запыхавшаяся, с вытаращенными глазами.

— Катя! Там такое! Такое!

— Что ещё?

— К бабке Фросе на хутор приехал кто-то! Говорят, колдун или экстрасенс, из самой Москвы! Все бабки уже там, очередь занимают. У него, говорят, третий глаз и он будущее видит!

— Врёшь опять.

— Да вот те крест! — Даша размашисто перекрестилась. — Мне тётя Зина с почты сказала, она сама к нему записывалась. Он ей про мужа-покойника такого наговорил, что она в слезах вышла. И про посылку, которую она ждала, сказал, что завтра придёт. И что ты думаешь? Пришла посылка!

— Совпадение.

— Пойдём, сама увидишь! Это ж интересно! Что тебе, жалко?

Хутор бабки Фроси стоял на отшибе, за берёзовой рощей. Дом был старый, покосившийся, но двор всегда ухоженный: бабка Фрося, несмотря на свои восемьдесят с лишним лет, держала хозяйство в строгости. Утки, куры, коза Зорька и огромный рыжий кот по кличке Граф — завсегдатай всех окрестных помоек и грозный боец, потерявший в битвах половину уха.

Когда девчонки подошли, у калитки действительно толпился народ. Человек десять, в основном старухи в платочках, две молодые женщины с грудными детьми на руках и даже хмурый мужик в промасленной кепке — местный механизатор, у которого, по слухам, сломался трактор, и он искал любые способы его починить, включая помощь высших сил.

— Это што, вот это всё к нему? — изумилась Катя.

— А я что говорила! — торжествующе прошептала Даша. — Пошли поближе, чего встали-то.

Они протиснулись сквозь толпу. На крыльце дома, в тени виноградных лоз, стоял мужчина лет пятидесяти. Он был совершенно обыкновенный, не похожий на колдуна: седоватый, в очках с толстыми линзами, в простой клетчатой рубашке и джинсах. Единственное, что выделялось — необычный кулон на груди, похожий на спираль, и странный, пронизывающий взгляд светлых, почти прозрачных глаз.

— Следующий, — произнёс он негромко, но все вздрогнули и замолчали.

К нему подошла бабка Нюра, что жила у околицы, и что-то зашептала. Мужчина наклонился к ней, взял за руку и закрыл глаза. Минуты две стояла тишина, нарушаемая только кудахтаньем кур и далёким лаем собак. Потом он открыл глаза и что-то тихо сказал старухе. Та ахнула, всплеснула руками и начала благодарить, кланяясь.

— Правду говорит, правду! — зашептались в толпе. — Всю подноготную видит.

Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Было в этом человеке что-то странное, непонятное. Не страшное, но… тревожное.

— А можно нам? — вдруг выкрикнула Даша, прежде чем Катя успела её остановить.

Мужчина посмотрел на них. Его взгляд задержался на Даше, потом перешёл на Катю, и девушке показалось, что этот взгляд проникает внутрь, прямо в голову, в самые мысли.

— Девушки, вы уверены, что хотите знать своё будущее? — спросил он спокойно. — Иногда знание приносит больше бед, чем неведение. Я всегда предупреждаю об этом молодых.

— А нам не страшно! — заявила Даша, хотя голос её дрогнул. — Мы крепкие. Расскажите, что нас ждёт.

— Ну что ж. — Мужчина кивнул. — Подойдите. По очереди.

Даша храбро шагнула первой. Мужчина взял её ладонь, всмотрелся в линии, потом поднял глаза и долго, очень долго смотрел куда-то поверх её головы, будто читая невидимую книгу.

— У тебя, девочка, душа бойкая, — произнёс он наконец. — Слишком бойкая для твоих лет. Ты часто говоришь не думая, но сердце у тебя доброе, и люди к тебе тянутся. Береги друзей, они тебе ещё пригодятся. А ещё… — он замолчал, прищурился. — Вижу дорогу. Дальнюю. Через много лет. Ты уедешь далеко, в большой город, и там найдёшь своё счастье. Но не забывай, откуда ты родом, иначе потеряешь себя. И помни: всё, что ты теряешь в начале жизни, вернётся к тебе в конце сторицей.

Даша отошла притихшая, ошеломлённая.

— Теперь ты, — мужчина повернулся к Кате.

Катя не хотела идти. Ей вдруг стало страшно, по-настоящему страшно, как не было даже в тёмном лесу у озера в прошлом году. Но отступать было поздно — все смотрели. Она шагнула на крыльцо.

Мужчина взял её руку. Его пальцы были тёплыми и сухими. Он долго смотрел на ладонь, потом вдруг нахмурился и бросил короткий, острый взгляд Кате в лицо.

— У тебя очень интересная судьба, — сказал он медленно. — Ты тоже уедешь, но не скоро. Сначала будет испытание. Трудное. Тебе придётся выбирать между тем, что правильно, и тем, чего ты хочешь. Запомни этот день, девочка. Запомни эту субботу, что грядёт. В этот день решится многое, хотя ты даже не поймёшь этого сразу. Береги того, кто рядом с тобой. И доверяй не словам, а поступкам.

— А что решится? Что будет в субботу? — спросила Катя севшим голосом.

— Этого я не скажу. Не имею права. Иди, и пусть тебе сопутствует удача.

Всю обратную дорогу девчонки молчали. Даша первой нарушила тишину:

— Ну и странный этот дядька. Чего он тебе наговорил-то?

— Самой бы понять.

— А мне про дорогу… Может, и правда уеду? Знаешь, я ведь давно хочу. В Москву или в Петербург. На актрису выучиться или на режиссёра. Чтобы кино снимать, представляешь?

— Представляю.

— А ты чего такая мрачная? Из-за его слов? Да не бери ты в голову! Мало ли что он там наговорил. Может, он вообще не колдун, а просто психолог бывший, вот и читает людей, как книжки.

— Может, и психолог, — согласилась Катя, но на душе было неспокойно.

Вечером, когда стемнело, она вышла в сад, села под яблоней и задумалась. Суббота. Танцы. Что такого может случиться на танцах? Обычная дискотека, музыка, народ. Может, не ходить? Но Даша обидится. Да и сама она уже так настроилась, так ждала этого вечера…

— Не спится?

Катя вздрогнула. Дед Матвей стоял рядом, неслышно подошедший в своих мягких валенках.

— Дед, а ты веришь в судьбу?

— В судьбу? — он сел рядом на скамейку. — Судьба, Катюша, как река. У неё есть русло, есть направление. Но плыть по нему ты можешь по-разному. Можно по течению, можно против, можно к берегу пристать. Судьба — не приговор, а как бы… карта. Навигация. Куда повернёшь — туда и приедешь.

— А если не знаешь, куда поворачивать?

— А это уже дело опыта. И совета доброго. Ты мне скажи, что у тебя на сердце? Бабка Полина сказывала, ты к Фросиному постояльцу бегала?

— Бегала. Он мне странного наговорил. Про субботу, про испытание…

— Фросин постоялец — человек непростой, — дед помолчал. — Я его помню ещё по прежним временам. Он не шарлатан. Но и не пророк. Он просто видит то, что другие не замечают. А ты не бойся. Если сказал он про испытание — значит, ты с ним справишься. Потому что плохого он бы не сказал, это не в его правилах.

— Откуда ты знаешь?

— Жизнь длинная, много кого узнал. — Дед встал. — Пойду-ка я, завтра рано вставать. А ты посиди, звёзды посчитай. От этого мысли в порядок приходят.

Катя осталась одна. Она действительно стала смотреть на звёзды — их становилось всё больше, и Млечный Путь перекинулся через всё небо серебряной дугой. Где-то далеко, у клуба, слышалась музыка: там настраивали аппаратуру, готовились к субботе.

А суббота приближалась неумолимо.

Утром в пятницу зарядил дождь — мелкий, противный, осенний какой-то, хотя до осени было ещё далеко. Дед Матвей сказал, что это ненадолго, что к вечеру разведрится, но баба Полина всё равно ворчала:

— Танцы им подавай! По такой погоде только дома сидеть, чай с малиной пить да книжки читать. Моду взяли — шляться по ночам неизвестно где.

— Поля, отстань от девки, — заступался дед. — В её возрасте мы с тобой не по танцам бегали? Вспомни, как сама на Покров плясала до упаду, я тебя еле домой увёл.

— Матвей, не сбивай ребёнка с толку! То другое время было, тогда танцы в восемь вечера кончались и все по домам шли.

— Да ладно заливать-то! — махал дед рукой. — В восемь они кончались, как же. Я сам видел: в двенадцать ночи народ только расходиться начинал. А ты мне зубы не заговаривай, я отлично помню, как мы с тобой до утра на лавочке сидели, а твоя мать потом нас кочергой гнала.

Бабушка краснела, отмахивалась, но видно было, что воспоминания ей приятны.

— Ладно, — сдалась она наконец. — Пусть идёт. Но чтоб в одиннадцать была дома, как штык! Слышишь, Катерина?

— В двенадцать, — быстро вставил дед.

— В пол-одиннадцатого! — отрезала баба Полина. — И точка. С тобой пойду лично, будешь у меня на глазах.

— Ну ба! Позорище какое! Кто с бабушкой на дискотеку ходит?

— А тебе не всё равно? Либо со мной, либо никак.

— Пусть идёт с тобой, — подмигнул дед Матвей. — Я тоже подойду попозже. Молодость вспомню, с бабкой твоей спляшу.

— Матвей! — ахнула бабушка. — Ты в своём уме? На старости лет плясать собрался?

— А что? Я ещё ого-го! Сама увидишь.

Катя, давясь от смеха, выскочила из-за стола и побежала к Даше — делиться новостями.

Даша сидела на своём крыльце и мастерила какое-то украшение из бисера и лески. Айка лежала рядом и лениво отмахивалась хвостом от мух.

— Ну что, идём? — спросила Катя, плюхаясь рядом.

— А то! Я уже всё продумала. Мне мама разрешила, но с условием: я беру с собой Горыныча. Будет за мной приглядывать. Вот дурацкое условие, да?

— Лучше, чем с бабушкой.

— Это да. Только Горыныч обещался не мелькать, сидеть где-нибудь в углу. Он сам стесняется, что с малолетками идёт.

— Не такой уж он и взрослый, Горыныч твой. Двадцать лет всего.

— Двадцать два, — поправила Даша. — Для него мы вообще дети. Ладно, Катька, давай о нарядах думать. Что наденешь?

У Кати была припрятана особенная вещь: юбка-солнце, которую они с мамой купили в комиссионном магазине перед отъездом. Ярко-синяя, с белым горохом, с широким поясом и потайными карманами. В городе такую носить было некуда, одноклассницы засмеяли бы — у них в моде были джинсы и короткие топики. Но здесь, в Рябиновке, юбка должна была произвести фурор.

— Ого! — оценила Даша. — А у меня есть блузка с фонариками, помнишь? Белая, кружевная, мне тётя из Воронежа прислала. Давай её надену, и платок шёлковый на шею, красный в белый горошек. Будем как сёстры!

На том и порешили. Остаток дня прошёл в приготовлениях: девчонки по очереди мыли друг другу голову настоем ромашки, чтобы волосы блестели; сушили их на солнце, которое к вечеру и правда выглянуло; гладили наряды, спорили о том, как лучше накрасить глаза. У Даши были тени — перламутровые, нежно-розовые, почти незаметные на веках, но придававшие взгляду загадочность. И тушь, старая, засохшая, которую пришлось разбавлять каплей воды.

— Ничего, — приговаривала Даша. — На танцах всё равно темно будет, никто не заметит.

К вечеру субботы Рябиновка гудела. У клуба, который на самом деле был перестроенным зданием бывшей церкви, собралась огромная толпа. Приехали ребята из соседних деревень — из Лужков, из Берёзовки и даже из далёкого Заречья. Мотоциклы, мопеды и даже несколько стареньких «жигулей» выстроились вдоль забора. Из распахнутых дверей клуба гремела музыка — та самая, привезённая диджеем, — и в воздухе пахло дымом от машины, пылью, духами и каким-то общим, невероятным возбуждением.

Баба Полина, как и обещала, оделась в лучшее платье — тёмно-синее в мелкий цветочек, накинула на плечи оренбургский пуховый платок и даже накрасила губы помадой, которую, как подозревала Катя, тайком взяла у неё же из косметички.

— Ну, пойдём, артистка, — скомандовала она внучке. — Показывай свою дискотеку.

Внутри клуб преобразился до неузнаваемости. С потолка свисали гирлянды из фольги, крутился зеркальный шар, отбрасывая тысячи зайчиков на стены и лица танцующих. В углу, на небольшом возвышении, стоял диджейский пульт, за которым орудовал парень лет двадцати пяти в тёмных очках (в помещении-то!) и в бейсболке козырьком назад. Музыка гремела так, что вибрировал пол. Это была не «Седая ночь» и не привычные медленные песни под гармонь, а что-то новое, ритмичное, с тяжёлыми басами. Молодёжь танцевала, кто как умел: кто-то дёргался в такт, кто-то плавно покачивался, а кто-то просто стоял у стены и глазел.

Даша ждала у входа вместе с Горынычем, который выглядел мрачнее тучи.

— Ну, началось, — прошептала она Кате на ухо. — Видела, сколько народу? Вон, гляди, Пашка Сомов из Лужков приехал, в белой рубашке. Он ничего, да? А вон те девчонки, кажется, из Берёзовки, я их на олимпиаде видела.

Баба Полина нашла себе компанию — таких же бабушек, пришедших «присматривать» за внуками, — и устроилась с ними на скамейке у стены. Вскоре подошёл и дед Матвей, в выглаженной косоворотке, с гармонью в руках.

— Матвей, ты куда с гармонью? Тут не под неё пляшут! — замахала на него баба Полина.

— А я и не плясать, — хитро улыбнулся дед. — Я ждать. Может, ещё и наша музыка заиграет.

Танцы шли своим чередом. Катя с Дашей вышли в круг и двигались под быструю музыку, чувствуя себя немного скованно, но с каждой минутой всё смелее. На них оглядывались, некоторые парни даже пробовали подходить знакомиться, но девчонки только отмахивались: им было хорошо вдвоём.

А потом случилось то, о чём предупреждал странный гость бабки Фроси.

Диджей объявил медленный танец. Зажглись приглушённые огни, зеркальный шар закружился медленнее, из колонок полилась тягучая, красивая мелодия — не та, что пел Юрий Шатунов, а что-то незнакомое, инструментальное, завораживающее. Парни начали приглашать девушек.

К Кате подошёл невысокий, коренастый парень в кожаной куртке. Лицо его показалось смутно знакомым.

— Потанцуем? — спросил он и, не дожидаясь ответа, взял её за руку.

— Вообще-то я…

— Не бойся, не кусаюсь. Меня Игнатом зовут. Я тебя видел, ты у бабки Полины живёшь, на Крайней улице. А я из Берёзовки, мы с твоим дедом Матвеем знакомы шапочно.

Катя позволила увести себя в круг. Они закружились в медленном танце. Игнат говорил что-то о себе, о том, что работает на лесопилке, что любит мотоциклы и мечтает уехать на Север, на заработки. Катя слушала вполуха, оглядывая зал в поисках Даши.

Даша танцевала с каким-то высоким парнем в светлой рубашке. И выглядело это странно: парень что-то горячо ей говорил, а Даша вдруг остановилась, лицо её изменилось, стало испуганным. Она рванулась в сторону, но парень схватил её за руку, дёрнул к себе. Даша вскрикнула.

Катя не раздумывала ни секунды. Она вырвалась из рук опешившего Игната и кинулась к подруге. В три прыжка оказалась рядом, оттолкнула парня, заслонила Дашу собой.

— Ты чего, совсем? — закричала она. — Отпусти её!

— Иди куда шла, — грубо ответил парень. У него было неприятное лицо, узкие глаза и кривая ухмылка. — Мы просто разговариваем.

— Ничего себе разговор! Даша, кто это?

— Он… — Даша заплакала. — Он меня за руку схватил и сказал… сказал, что если я не пойду с ним на улицу, то он… он расскажет всем, что я с ним…

— Что?! — Катя почувствовала, как внутри закипает ярость, которой она никогда раньше в себе не замечала. — А ну пошёл вон отсюда!

Вокруг начал собираться народ. Подоспел Горыныч, растолкал зевак, встал рядом с девчонками. Парень, увидев его — а Горыныч был на голову выше, — сплюнул на пол и отступил.

— Да подавитесь своей малолеткой, — бросил он и скрылся в толпе.

Даша рыдала, уткнувшись Кате в плечо. Подошли баба Полина с дедом Матвеем, подоспела и Дашина мама — тётя Варя, которая тоже была на танцах. Все засуетились, заохали, кто-то побежал искать обидчика, но того уже и след простыл.

— Кто это был? — строго спросила тётя Варя.

— Не знаю, — всхлипывала Даша. — Я его первый раз видела. Он подошёл, пригласил… а потом начал говорить гадости, и руку так больно сжал…

— Из Берёзовки он, — сказал кто-то из толпы. — Я его знаю, он там на лесопилке работает. Пьющий. Пару раз в милицию забирали за драки. Только сюда он раньше не ездил.

— Ничего, — мрачно сказал дед Матвей. — Я завтра же в Берёзовку съезжу, найду, кто там у них за порядком следит. Не позволю, чтоб у нас девчонок обижали.

Катя всё это время молчала. Она смотрела на заплаканное лицо подруги и думала о том, что сказал вчера колдун из дома бабки Фроси. «Береги того, кто рядом с тобой». «Выбирать между тем, что правильно, и тем, чего ты хочешь». Она хотела танцевать, веселиться, но когда потребовалось сделать выбор — кинулась на помощь без раздумий. Значит, правильное оказалось сильнее желаемого.

Остаток вечера прошёл скомканно. Музыка ещё гремела, но девчонки сидели на лавочке снаружи, пили горячий чай из термоса, который принесла предусмотрительная баба Полина, и молчали. Даша перестала плакать, но всё ещё вздрагивала. Катя держала её за руку.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Даша. — Если бы не ты…

— Брось. Ты бы для меня сделала то же самое.

— Да… Сделала бы. Но ты первая успела. Знаешь, Катя… я раньше думала, что мы просто подруги, ну, по-детски. А теперь я поняла: ты мне как сестра. Роднее родной. Если бы ты не приехала этим летом, если бы тебя не было рядом… страшно подумать, что могло бы случиться.

— Ну, не случилось же, — улыбнулась Катя. — Всё хорошо.

Подошёл дед Матвей с гармонью. Он так и не поиграл на танцах — та музыка, которую привёз диджей, не требовала аккомпанемента. Но сейчас, в тишине летней ночи, под огромными звёздами, он сел на лавочку напротив, растянул меха и заиграл что-то тихое, задушевное. Мелодия была старинная, протяжная, и Катя вспомнила, как в детстве засыпала под такие же песни.

Баба Полина обняла её за плечи. Подошла тётя Варя, присела рядом с Дашей. Собрались и другие — те, кто ещё не ушёл с танцев. Диджей выключил свою аппаратуру и стоял в дверях, слушая, как дед Матвей играет на старенькой, потёртой гармони. И все молчали, и всем было хорошо.

А потом, когда мелодия затихла, дед сказал:

— Вот так-то, молодёжь. Всякие у вас теперь танцы: и дымы, и грохоты, и светомузыка. Но самое главное — не музыка. Самое главное — кто рядом с тобой. И ради кого ты готов броситься в самое пекло. Запомните это. Пригодятся.

Он подмигнул Кате и убрал гармонь в чехол.

Домой они с бабушкой и дедом шли по пустынной улице, освещённой только луной. Лягушки надрывались в пруду, где-то лаяли собаки, и Млечный Путь сиял так ярко, что было видно каждую травинку на дороге.

Катя думала о том, что сегодняшний вечер изменил её. Она поняла, что такое настоящая ответственность — не за себя, а за другого человека. Поняла, что смелость — это не отсутствие страха, а умение действовать, когда страшно. И что дружба, проверенная бедой, становится чем-то большим — пожизненным обязательством, нерушимой клятвой, которую не нужно произносить словами.

У калитки их ждала Даша. Она уже умылась, переоделась в домашнее, но глаза её всё ещё были красными.

— Я ненадолго, — сказала она. — Просто хотела ещё раз спасибо сказать. И ещё… — она достала из кармана маленькую коробочку. — Вот. Это тебе. На память. Я его сегодня доделала, хотела на танцах подарить, да не успела.

В коробочке лежал браслет — тот самый, из бисера и лески, над которым Даша трудилась всё утро. Бусины были разных оттенков синего, а в центре висела крошечная серебряная подвеска в виде якоря.

— Якорь — это надежда, — пояснила Даша. — Чтобы ты всегда помнила: что бы ни случилось, у тебя есть куда вернуться. И к кому.

Катя обняла её так крепко, что Даша охнула.

— Обещай мне кое-что, — сказала Катя.

— Что?

— Когда я уеду осенью, пиши мне. Каждую неделю. И не забывай, что я есть. А я обещаю, что всегда буду отвечать.

— Обещаю, — серьёзно сказала Даша. — И ты обещай, что приедешь на следующее лето.

— Обязательно приеду. Куда же я денусь.

Они ещё немного постояли, глядя на звёзды, а потом разошлись. В доме баба Полина уже стелила постель, а дед Матвей наливал себе в кружку молоко из крынки.

— Ну что, героиня, спать? — спросил он.

— Спать, — кивнула Катя.

Она легла в свою кровать, пахнущую свежим бельём и сушёными травами, надела на руку Дашин браслет и закрыла глаза. Завтра будет новый день, будут поливка грядок, прополка, встреча коровьего стада, купание в пруду и тысячи других простых, но важных дел. Впереди было целое лето, полное открытий, приключений и разговоров до утра.

Где-то далеко, на краю деревни, в доме с покосившимся крыльцом, сидел человек со светлыми глазами и смотрел на луну. Он тоже думал о сегодняшнем вечере, о двух девчонках, которые пришли к нему за предсказанием, и о том, что судьба, какой бы замысловатой она ни казалась, всегда даёт человеку шанс. Главное — не пройти мимо, не испугаться, не отступить. И ещё он думал о том, что иногда самые важные пророчества сбываются не в громе и молниях, а в тишине, под звёздами, когда одна девочка надевает на руку бисерный браслет, и якорь на нём блестит в лунном свете, как настоящая серебряная звезда.

И снова над деревней плыла музыка — теперь уже неслышная, та, что звучит только в сердце. И не важно, какая за окном эпоха, какой год на календаре. Важно только одно: пока есть те, ради кого ты готов встать и пойти, пока есть руки, которые держат тебя в трудную минуту, пока есть место, куда можно вернуться — ты никогда не будешь один.

А лето только начиналось. И впереди у девчонок было ещё много танцев, много песен и много звёздных ночей.

Тех самых, что запоминаются на всю жизнь.