1618 г. Дорофей думал, что купил ее вместе с избой, пока в дверь не ввалился её „мёртвый“ муж с мозолями от галер. Церковь назвала её двоемужницей, соседи — падшей
Луна серебрила стропила низкой горницы, и казалось, сама ночь затаила дыхание, прислушиваясь к тихим всхлипам, доносившимся из-за занавески. Арина стояла, прижавшись горячим лбом к прохладному косяку двери, и слезы, горькие и бессильные, катились по щекам, оставляя на дереве мокрые следы. В доме царила звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым храпом Дорофея. Он спал, сбросив с себя груз дневного гнева, а она несла свою вахту у порога, словно страж у собственного разоренного счастья. Сердце сжималось от щемящего сожаления, от горького вопроса, который она задавала себе вновь и вновь: зачем? Зачем она позволила страху и отчаянию ослепить себя и привела в этот дом чужого человека?
«Иначе не управиться бы, — пыталась она найти оправдание в тишине своего сердца, медленно обводя взглядом знакомые до каждой щели стены, тускло освещенные лампадкой. — Одной с двумя малыми детьми, с этим большим хозяйством… неподъемно». Вздохнув, она плеснула из глиняного ковшика студеной колодезной воды, умылась, пытаясь смыть следы печали и усталости. Мысли уже обращались к короткой ночи, к долгожданному забытью, как вдруг тишину раскололи три четких, настойчивых стука в дверь. Так поздно? Никто не ходил в такое время.
– Не страшись, — прошел сквозь толстые доски приглушенный, но до боли знакомый голос, от которого кровь застыла в жилах. — Это я…
Память, будто вспугнутая птица, метнулась в далекое прошлое. Голодный 1602-й год навсегда забрал у Арины мать, Марию. То было лихое, черное время на Руси. Царь Борис пытался бороться с мором, велел раздавать в Москве хлеб, и потянулись туда, как израненные звери на водопой, люди со всех окраин. Ходил в стольный град и отец Арины, вернулся с пустыми руками и потемневшим лицом. Он лег на лавку и, глядя в потолок, сказал старшей дочери, будто завещание нашептывал:
– Отойду я скоро… ты же не плачь попусту. О братьях с сестрой думай. Стань им опорой.
Но Господь, видно, услышал их молитвы. Семья выстояла, пережила и следующий, не менее тяжелый год. А потом, будто в награду за стойкость, земля стала рожать щедрее, дети подрастали, крепли, становились помощниками. И сама Арина, словно березка после суровой зимы, потянулась к солнцу, расцвела нежной красотой и тихой статью. Не было в их селе девушки ладнее, и женихи не замедлили зачастить в отцовский дом.
За кузнеца Луку и его родительскую избу с резными наличниками многие бы матери отдали дочь без раздумий. Видом статен, характером спокоен, в работе золотые руки. И когда весна расплескала по оврагам первую зелень и залилась соловьиными трелями, Лука, не мешкая, направил свои стопы к дому Арины. Разговор был коротким и ясным, без лишних поклонов и хождений вокруг да около: звал замуж, любил, оберегать клялся.
Сыграли свадьбу в 1607-м, а на следующий год родился у них сынок, назвали его Архипом. Еще через год – доченька Василиса. Казалось, сама судьба улыбается молодой семье. Но недолгой была эта светлая пора. На Русскую землю, будто саранча, налетели смута и польские отряды. Стоны и дым пожарищ стали новым ветром, гулявшим по полям.
Опасаясь за жену и детей, Лука решил отвезти их к дальней родне, в глухое, затерянное среди лесов селение. Путь был долгим, четыре дня тряслись в телеге по разбитым дорогам. В короткие минуты отдыха, прижимая к себе Арину, Лука шептал, словно клятву:
– Я вернусь в наш дом, попробую что-то из добра спасти, продать. А потом – к вам. Жди меня, Аринушка. Как бы ни было долго – жди.
Она ждала. Неделю, две. Месяц. Два. Тишина была хуже любой вести. И тогда, не внемля уговорам родни, Арина собрала детей, уложила скудный скарб, нашла попутную подводу и отправилась назад. Сердце обливалось кровью от дурных предчувствий, а в голове стучала одна мысль: «Захворал, наверное. Лежит, помощи ждет…»
Но дом, милый, уютный дом, встретил ее зияющими пустотой оконницами и раскрытой настежь дверью. Внутри было разорено и пусто. Луки нигде не было. Соседи, выйдя на стук колес, рассказали, что приходили лихие люди, грабили, уводили скот и людей. Луку никто не видел, но все понимали без слов: угнали в полон. Шли слухи, что гонят пленных на юг, на невольничьи рынки. Арина выплакала тогда все слезы, встала на пороге, выпрямила спину и тихо, но твердо сказала самой себе: «Восстановлю. Это наш дом. И буду здесь жить. Ждать».
Годы, последовавшие за тем, были временем немыслимой тяжести. Она билась из последних сил, падала с ног от усталости, голодала, чтобы накормить детей. Отец иногда приходил помочь, сестры наведывались, поглядывая с жалостью и немым укором. И каждый, рано или поздно, заводил один и тот же разговор:
– Нельзя тебе одной, Арина. Надо о будущем думать. Нужна в доме мужская рука.
Она и сама это понимала. И когда однажды на пороге появился рослый, крепкий мужчина с сумой за плечами, предложивший за кров и хлеб помочь с починкой забора и крыши, она, после долгого молчания, кивнула. Звали его Дорофей.
– Служил я в ополчении, с князем Пожарским поляков из Москвы вышибали, — рассказывал он вечерами, — а теперь идти некуда. Село мое пепелищем стало, никого родного не осталось.
– Оставайся, — прошептала Арина одними губами, и ей показалось, что говорит это не она, а кто-то другой, отчаявшийся и усталый.
Сначала он жил как гость, потом постепенно стал распоряжаться как хозяин. Сходив в церковь, Арина на исповеди выведала у батюшки: раз с момента пропажи мужа прошло уже шесть лет, можно подумать о новом браке. Судьбы тогда у многих были поломаны, и церковь часто шла навстречу страждущим. Так Арина стала женой Дорофея.
Что она о нем знала? Ничего. Лишь то, что видели глаза: поначалу был он ласков и предупредителен, а потом стал срываться, голос повышать. Потом и руки стали подниматься. Детей Арины, однако, он опасливо сторонился, особенно пасынка Архипа. Мальчик, повзрослевший не по годам, смотрел на отчима темным, исподлобным взглядом, в котором клокотала немая угроза. И Дорофей отступал, но свою злобу и бессилие вымещал на Арине. Она же, словно подкошенный цветок, молча сносила обиды, роняя слезы в темноте ночи и корежа свою судьбу. «Не надо было… Сердце мне вещее говорило — не надо…» И так текли дни за днями, сливаясь в один безрадостный круг.
А в тот вечер, когда Дорофей уже спал, Арина сидела у окна, прислушиваясь к шорохам ночи. В груди было тревожно и беспокойно, будто сама душа чуюла приближение чего-то неотвратимого. Она и услышала тот стук. И голос… От которого мир перевернулся.
Лука вошел в горницу, и время словно остановилось. Он был изможден, иссушен дорогами и лишениями, будто старый корень, вывороченный бурей. Но глаза… Глаза были те же — ясные, глубокие, наполненные такой мукой и такой нежностью, что Арина, беззвучно вскрикнув, рухнула перед ним на колени. Он обнял ее, и они плакали, сидя на холодном полу, — плакали о потерянных годах, о боли, о чуде, что вернуло его из небытия. И он рассказывал. Рассказывал долго, пока ночь начинала бледнеть на востоке. О плене, о далекой чужой земле, о тяжелой работе, отнимавшей последние силы, о долгом, смертельно опасном побеге… Арина слушала, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. И лишь когда первые птицы защебетали за окном, ее накрыл новый, леденящий ужас. Что же теперь? Она… жена другому.
Лука догадался о присутствии чужого мужчины в доме сразу — по непривычному порядку вещей, по скрипу чужых сапог за перегородкой. Он не сказал жене ни слова упрека, лишь больно сжал ее руку. А утром, когда Дорофей, увидев нежданного гостя, нахмурился и властно указал на дверь, Лука встал во весь свой невысокий рост и тихо произнес:
– Это не твой дом. Уходи.
Воздух накалился, будто перед грозой. Казалось, еще миг — и мужчины бросятся друг на друга. На шум сбежались соседи, примчался на телеге и местный священник. Выяснилось, что Лука, конечно же, жив и имеет все права. А брак Арины с Дорофеем — недействителен пред лицом Господа и закона. Но Дорофей, багровея от гнева и унижения, отказывался уходить, грозился, что и силой его не выгонишь.
– Добром ведь все можно, — вдруг раздался мягкий, вкрадчивый голос. Это была соседка Агафья, недавно овдовевшая. Она подошла к Дорофею, осторожно тронула его за локоть. — Не доводи до греха, человек. Идем ко мне, поговорим, остынешь.
И по тому, как встретились их взгляды, Арина все поняла. Была между ними уже какая-то договоренность, давняя, тайная. И стыд за свой невольный обман, и горькое облегчение смешались в ее душе.
Дорофей вскоре перебрался к Агафье, а поздней осенью они и вовсе исчезли из села, оставив о себе лишь дурную память. На Арину церковный суд наложил епитимью, как на впавшую в грех двоемужства, но, принимая во внимание обстоятельства — ее чистосердечное раскаяние и верную долголетнюю надежду, — наказание было милостивым и недолгим.
И началась у них с Лукой новая жизнь, будто вторая весна после долгой стужи. Они заново отстраивали дом, растили детей, и с каждым днем боль от пережитого отступала, уступая место тихому, выстраданному счастью. Словно рана, хоть и затягивается рубцом, но перестает саднить, согретая солнцем и заботливыми руками.
Они прожили вместе много лет, увидели, как растут внуки, как крепнет и хорошеет родное село. Арина отошла в мир иной тихим летним вечером, держа за руку своего Луку. Он пережил ее на несколько лет, но каждый день приходил к ее могилке под старой яблоней, что они посадили в первый год после его возвращения. И говорил с ней, рассказывал новости, будто она просто прилегла отдохнуть в тени.
А яблоня та с годами разрослась пышной, кудрявой кроной. Весной она одевалась в облако нежнейшего бело-розового цвета, а осенью дарила людям румяные, сладкие плоды. Говорили в селе, что особенно щедра она на урожай в те годы, когда в жизни односельчан случалось что-то доброе и светлое. Будто души тех, кто пережил столько горя и не утратил веры, навсегда остались в этой земле, согревая ее своим теплом и даруя силу новым росткам, новым надеждам, что тянутся к солнцу из-под темной, плодородной почвы.
