Эта наглая ПАКОСТНИЦА в ситцевом халате попыталась убить меня прямо за рулем моего «КамАЗа», чтобы я не сдал её моему главному врагу. Я плюнул на свои принципы, развернул многотонную махину
Илья Верстовский крутил баранку «КамАЗа», возвращаясь с буровой вышки. Вахта истекла. Четыре недели ада, четыре недели монотонного гула насосов, солярочной вони, бесконечного матерка бригадира и стылой перловки на завтрак, обед и ужин. Зимник тянулся грязно-белой лентой сквозь омертвевший лес, и Илья привычно, почти медитативно, отсчитывал километры. Двести шестьдесят до Заозёрного. Там — перевалочная база, старый вездеход до узловой станции, дальше поезд, и наконец — дом. Маленький промышленный городок Яровск. Дочка Полина, которой он торжественно поклялся привезти игрушечного северного оленя.
Бывшая жена Света, которая оленя, конечно, не оценит, зато скрупулезно оценит переведённые алименты. Обычная жизнь. Предсказуемая. Сорок пять лет. Развод. Вахта. Забытье. И снова вахта. Илья не роптал. Он был молчалив, как и его покойный отец, который всю жизнь прослужил механиком в полярной авиации и научил сына только одному правилу: «Держи курс ровно и не скули». Илья держал.
Солнце провалилось за горизонт внезапно. На этой широте в конце ноября оно вообще появляется лишь для того, чтобы обозначить своё существование парой блеклых лучей, и тут же умирает. Мгла накрыла тайгу плотно, как свинцовая плита. Фары выхватывали из небытия два колеблющихся желтых конуса. Дорога, лес, дорога, лес, снова дорога. Гипнотическая карусель. Илья включил магнитолу, но поймал только змеиное шипение эфира. До ближайшего ретранслятора километров девяносто. Он выключил приемник, отвинтил крышку термоса, сделал глоток едва теплого чая.
В этот момент он её и заметил. Сперва — лишь призрачный отблеск на периферии зрения. Что-то блеснуло в свете фар на обочине, слева. Илья инстинктивно убрал ногу с газа. Зимник здесь прорезал густой ельник, видимость была метров двести. Отблеск повторился. Светоотражающая нашивка на одежде. Кто-то стоял у дороги. Илья прищурился. Фигура. Тонкая, неестественно прямая, будто кол проглотила. Не машет, не голосует, не двигается. Стоит изваянием.
Первая мысль — глюк. Усталость. Пень, обмотанный мусорным мешком. Дорожный знак, присыпанный снегом. До Заозёрного, единственного жилья в этом богом забытом краю, оставалось больше ста двадцати километров. Откуда здесь взяться человеку? Вторая мысль была проще и жестче: не важно, откуда. Останови машину. Он нажал на тормоз. «КамАЗ» недовольно заворчал, чихнул пневматикой и замер.
Илья снял с крючка аварийный фонарь, открыл дверь. Мороз ударил в лицо, как наотмашь хлестнули колючей проволокой. Минус тридцать пять, если верить датчику на зеркале. Ветер гнал колючую поземку, и ледяная крошка секла щеки. Илья спрыгнул на наст и пошел к фигуре. Двадцать метров. Луч фонаря выхватил детали. Куртка. Чужая, с мужского плеча, брезентовая, засаленная. Накинута поверх чего-то тонкого, ситцевого, в цветочек. То ли платье, то ли домашний халат. На ногах резиновые сапоги на босу ногу. В ноябре. В минус тридцать пять. Без носков. Илья прибавил шагу. Десять метров. Лицо. Девушка.
Совсем юная, может, двадцать два, может, двадцать пять. Сложно понять, потому что кожа на скулах обтянулась белым пергаментом, губы приобрели оттенок пепла, а глаза смотрели не на него, а куда-то внутрь себя. Она не дрожала. Это было скверным знаком. Когда тело на морозе перестает бить озноб, значит, механизмы терморегуляции отключились, и организм тихо, без паники, готовится к смерти.
— Эй! — позвал Илья тихо, как окликают испуганную лошадь. — Эй! Ты меня слышишь?
Глаза сфокусировались. Медленно, с чудовищным усилием. Словно она выплыла откуда-то из-под толщи воды. Посмотрела на него. Ни слова. Только сделала крошечный шажок назад.
— Стой! Не уходи! Я с вахты, с буровой. Помощь нужна? Я помогу.
Ещё шаг назад. Ноги подкосились, и она неловко, будто сломавшаяся кукла, опустилась в снег. Не упала плашмя, а именно опустилась, аккуратно сложилась, как оригами. И осталась сидеть, разглядывая свои руки. Пальцы были неестественного воскового цвета.
Илья не стал тратить время на расспросы. Он присел, стянул с себя тяжелый овчинный бушлат и накинул ей на плечи поверх брезентовой куртки. Поднял её. Она оказалась невесомой, как ворох сухих веток. Дотащил до кабины, усадил на пассажирское сиденье. Врубил печку на полную мощность. Порылся в вещмешке, выудил запасные шерстяные носки и варежки из собачьей шерсти. Стянул с неё резиновые сапоги и сцепил зубы. Пальцы на ногах были белые, твердые, безжизненные. Обморожение. Илья надел ей носки, потом варежки, потом поднес к губам термос.
— Пей. Чай. Ещё теплый.
Она глотнула. Поперхнулась. Глотнула ещё. Потом откинулась на спинку и закрыла глаза. По телу пробежала первая дрожь. Хорошо. Кровь опять побежала.
Илья сел за руль и повел машину. Он не спрашивал, как её зовут, откуда она и что случилось. Он вез её в Заозёрное, потому что это был единственный пункт назначения. Там фельдшерский пункт, там участковый, там люди. Километры наматывались медленно. Зимник вихлял, объезжая коварные наледи и глубокие заструги. Мотор тянул ровно, печка наполняла кабину сухим жаром, и здесь стало почти уютно.
Илья поглядывал на девушку. Она сидела, не открывая глаз, прижимая руки в его варежках к груди. Дрожала, уткнувшись подбородком в ворот чужой куртки, и молчала. Один раз он попытался заговорить.
— Скоро будем. Заозёрное знаешь? Там Зинаида Петровна, отличный фельдшер, она тебя посмотрит.
Ноль реакции. Шок. Это случается с теми, кто заглянул за край.
Илья вел машину и думал о вещах приземленных. О том, что в Заозёрном надо найти ночлег, что у него там есть знакомый завхоз — Гриша-Квадрат, мужик надежный. О том, что сам он смертельно устал и хочет спать. Датчик на зеркале показывал минус двадцать семь. Теплело.
Дорога пошла под уклон. За окнами расстилалась чернильная тьма, прошитая иглами редких снежинок. Один раз через дорогу метнулся песец, белый призрак в свете фар. Девушка вздрогнула, открыла глаза и снова зажмурилась. Илья начал узнавать ориентиры. Вот покосившийся гнилой столб с отметкой «28-й километр». Вот просека, ведущая к заброшенному карьеру. Ещё километров десять, и начнется пологий спуск к пойме реки. До Заозёрного оставалось рукой подать. Он почти позволил себе расслабиться.
И тогда она бросилась на руль.
Движение было звериным, отчаянным. Она вцепилась обеими руками в баранку и рванула вправо, к обочине, к глубокому кювету. «КамАЗ» вильнул, многотонная машина клюнула носом, завизжала резиной. Илья ударил по тормозам, перехватывая руль. Машина пошла юзом. Скрежет металла о мерзлую землю. Удар. Левым бортом «КамАЗ» чиркнул по обледенелой насыпи. Мотор, взревев, заглох. Тишина обрушилась, как колокол. Только тиканье остывающего мотора и её дыхание — частое, надрывное, как у загнанной собаки.
— Ты что творишь?! — рявкнул Илья.
И тогда она закричала. Голос был сорванный, сиплый, но полный ужаса.
— Лыткин!!!
Илья остолбенел. Её пальцы всё ещё сжимали руль, побелев от напряжения. Она смотрела на него, и в её глазах стоял не психоз, а животный, абсолютный страх.
— Лыткин! — повторила она тише. — Заозёрное… Это имение Лыткина. Не везите меня туда. Умоляю!
Илья медленно убрал руки с баранки. Он знал Вадима Лыткина. Все знали Лыткина. Директор лесоперерабатывающего завода. Теневой хозяин района. Человек, который скупил всё: от котельной до сельсовета. Человек, про которого шептались, что он держит в своих угодьях не только пилораму, но и целый штат «гостевых рабочих», оформленных по липовым документам. Человек, после беседы с которым люди исчезали без следа. Последнего, кто попытался подать на него в суд, нашли весной в реке, запутавшимся в корягах. «Несчастный случай», — написали в протоколе.
Илья посмотрел на девушку. На чужую брезентовую куртку с чужого плеча. На синеватые пятна на запястьях, которые он заметил ещё там, на обочине, но гнал от себя тревожную мысль. На ссадину на виске, запекшуюся черной коркой. Картина складывалась.
И в это мгновение Илья Верстовский, сорок пять лет, вахтовик, разведенный, смертельно уставший, мечтавший о поезде и игрушечном олене, понял две вещи. Первое. Если он привезет эту девушку в Заозёрное, она не проживет и дня. Второе. Если он не привезет её в Заозёрное, то сам он подписывает себе приговор.
В кабине стремительно холодало. Девушка смотрела на него и ждала. За стеклом выла поземка. До Заозёрного пять километров. До другого жилья — сто девяносто. Топлива в баке на три сотни, если не гнать.
Илья повернул ключ зажигания. Дизель схватил с полуоборота. Фары снова вспороли темноту. Илья вывернул руль, развернулся тяжело, в три приема, разворачивая громоздкую машину на узкой дороге, и поехал назад, в тайгу. Прочь от Заозёрного, прочь от всесильного Лыткина. Девушка смотрела на дорогу и молчала. Но её рука медленно, неуверенно разжалась, отпустила край приборной панели и легла на колено.
А в зеркале заднего вида, далеко позади, на зимнике, вспыхнул и заплясал свет. Одинокие фары. Кто-то ехал за ними.
Илья заметил свет в зеркале и вырубил фары. Машина нырнула в первозданную темень. Он вел по памяти, по едва уловимому шороху шин о плотный снег, считая секунды. Десять, двадцать, сорок. Свет в зеркале не пропал. Далекий, но цепкий, он покачивался в такт неровностям дороги, как зрачок хищника, идущего по кровяному следу. Девушка тоже увидела. Она обернулась, прижалась лицом к заднему стеклу и окаменела. Потом повернулась к Илье. В темноте он не видел её лица, только почувствовал тяжесть её взгляда.
— Это он, — сказала она. Голос звучал ровно. Как приговор.
Илья включил ближний свет. Ехать в полной темноте по зимнику — самоубийство.
— Давно он за тобой охотится? — спросил Илья, не отрывая глаз от дороги.
— Не за мной. За всеми, кто нарушает его порядок.
Илья стиснул руль. Дорога сужалась. Ветви деревьев, отяжелевшие от снега, скребли по бортам кабины. Илья прибавил газу. «КамАЗ» — машина мощная, но неповоротливая. А тот сзади шел ровно, не приближаясь, но и не отставая. Держал дистанцию.
— Как тебя зовут? — спросил Илья.
Пауза. Тягучая, как смола.
— Катерина.
— Слушай, Катерина. Через сорок пять километров будет развилка. Направо — обратно на буровую. Там вахтовый лагерь, отдел безопасности, сотни мужиков. Налево — старый тракт на Гусевку. Он заброшен. Но если по нему проехать, есть выход на федеральную трассу. До неё — полторы сотни километров.
— На буровую нельзя.
— Потому что Лыткин снабжает её кадрами. Все маршруты, все документы идут через его фирму. Там все его люди.
Илья скрипнул зубами. Разумеется. Его собственную бригаду нанимала компания, зарегистрированная на имя Лыткина. Весь северный завоз был завязан на нём.
— Тогда налево. Только этот тракт, говорят, непроходим. Три года не чистили. Зарос.
— Кто говорит?
Молчание. Илья покосился на неё. Катерина сидела неподвижно, сжав руки на коленях. Дрожь прошла. Или она просто научилась её прятать.
— Катерина. Если мы едем по старому тракту, мне нужно знать правду. Всю. Без утайки. У нас топлива на триста километров. Еды — буханка хлеба и банка кильки. Мороз за тридцать. А сзади кто-то едет. Мне надо понимать, с кем мы имеем дело.
Она повернулась к нему. В слабом свете приборной панели её лицо казалось тонким фарфоровым блюдцем с темными провалами глаз.
— Вы имеете дело с Лыткиным, — сказала она. — Этого мало?
— Нет, Катя. Этого много. Но мне нужны детали.
И она заговорила. Она приехала в Заозёрное в июле. Увидела объявление в интернете: требовался секретарь-делопроизводитель в офис лесозаготовительного предприятия. Оклад высокий, жильё ведомственное, соцпакет. Объявление было красивое, с фотографиями двухэтажного здания из красного кирпича. Катерина жила тогда в Пензе. Крошечная студия, долги по кредитам, больная тетка на иждивении. Когда ей прислали договор и билеты, она согласилась не глядя.
Первую неделю всё было почти нормально. Офис, папки, приказы. Угрюмые, но вежливые работяги. А потом появился Лыткин. Он пришел, сел напротив и долго рассматривал её, как смотрят на удачную покупку. На следующий день её паспорт «временно изъяли для оформления допуска». Ей дали подписать новую бумагу. В ней значилось, что она должна компании за проживание, питание и переезд сумму в несколько раз превышающую зарплату. А ещё в бумаге был пункт о неразглашении коммерческой тайны.
— Я не подписывала этого, — сказала Катерина. — Я помнила каждый лист, который подписывала в первый день. Это была подделка.
Ей показали её настоящую подпись. Как они это сделали, она не знала. Ей объяснили новые правила. Связь с внешним миром оборвалась. Вместо общежития её перевели в гостевой дом Лыткина. Крепкий сруб на отшибе, обнесенный трехметровым забором. Там жили ещё четыре девушки. Все — приезжие. Все — должницы. И все молчали.
— Он не сразу распускает руки, — Катерина смотрела в окно на бегущие мимо деревья. — Сначала он ломает душу. Объясняет, что выхода нет. Что тайга большая, а ты — маленькая. Что заявление на него писать некуда, потому что начальник полиции у него на содержании. А когда ты начинаешь верить, что ты в тупике, тогда он берет своё.
Голос её звучал сухо, почти безжизненно.
Одна девушка пыталась бежать в сентябре. Её искали три дня. Нашли в овраге. Лыткин лично привез тело в участок. «Поскользнулась, ударилась головой», — сказали в морге. Закрытый гроб.
— Как выбралась ты?
— Сегодня он уехал в районный центр. На совещание. Охрану оставил: Витёк и Сашка. Но Сашка напился, а Витёк заснул в дежурке. Я сняла с вешалки его куртку. Мою одежду он сжег. Нашла сапоги в чулане. И вышла через черный ход. Просто пошла по дороге.
— Сто двадцать километров? Пешком?
— Я не считала. Я шла очень долго. Ноги перестала чувствовать через пару часов. Потом стало тепло. Я села в снег. А потом появился ваш свет.
Илья посмотрел в зеркало. Свет сзади не пропал. Он стал ярче. Тот, кто ехал за ними, сокращал дистанцию.
— Откуда он узнал? Лыткин же уехал?
— Проснулся Витёк. У него рация. У Лыткина везде свои люди.
Развилка вынырнула из темноты внезапно. Два устья дорог. Правое — накатанное, широкое, вело в логово зверя. Левое — едва угадывалось под снежным саваном. Заброшенный Гусевский тракт. Илья свернул налево. «КамАЗ» тряхнуло, он зарычал, пробивая грудью целинный наст. Ветки хлестали по кабине. Скорость упала до пятнадцати. Илья обернулся. Свет на развилке замер. Потом качнулся. И повернул налево.
— Он смотрит на следы, — тихо сказала Катерина.
«КамАЗ» оставлял в снегу колею, как траншею. Скрыться не выйдет. Илья прибавил газу. Машина прыгала на ухабах, ревела. И вдруг правое колесо провалилось в скрытую яму. Илья крутанул руль. Поздно. Машина накренилась. Заднее колесо беспомощно повисло в воздухе. «КамАЗ» сел на брюхо.
Илья вышел. Холод обжег лицо. Он посветил фонарем. Глубокий снежный карман, замаскированный настом. Ловушка. Без лебедки не выбраться. Илья оглянулся. Свет фар позади мерно покачивался, приближаясь.
— Вылезай, Катя! — крикнул он. — Дальше пешком. До метеостанции километров пятнадцать. Там есть рация.
Он схватил топор, монтировку, мешок с припасами. Достал из-под сиденья старую берданку — подарок отца, возил на случай встречи с медведем. Сзади, из пелены снега, вынырнул черный внедорожник. «Тойота Лэнд Крузер». Мощный, хищный. Он остановился в полусотне метров. Фары уперлись в них. Из машины никто не выходил. Тишина.
Илья потянул Катерину в лес. Глубокий снег хватал за ноги. Они продирались сквозь валежник. Илья слышал сзади хруст шагов. Не один. Двое.
Впереди замаячил просвет. Замерзшее русло ручья. Илья принял решение мгновенно. Он толкнул Катерину под высокий берег, за корни вывороченной сосны.
— Сиди тихо. Что бы ни случилось.
— Илья…
— Молчи.
Он отошел в сторону, к толстому кедру. Зарядил патрон в патронник. Шаги приближались. Витёк и Сашка. Двое амбалов в тулупах. У одного карабин, у второго обрез. Илья выдохнул, прицелился и выстрелил поверх голов. Грохот разнесся по тайге. С веток рухнули пласты снега. Преследователи залегли.
— Эй, мужик! — раздался хриплый крик. — Отдай бабу, и вали на все четыре стороны! Лыткин обещал, не тронет тебя. Зачем тебе чужие проблемы?
Илья вжался в ствол кедра. Сердце колотилось где-то в горле.
— У меня встречное предложение! — крикнул он. — Вы сейчас разворачиваетесь и говорите Лыткину, что никого не нашли. А иначе я вас тут, как куропаток, перещелкаю! У меня карабин с оптикой!
Вранье, конечно. Но для страха годилось.
— Да ты один, а нас двое! И патронов у тебя — кот наплакал! Мы можем ждать до утра.
И тогда за спиной у бандитов раздался вой. Низкий, утробный, леденящий кровь. Волчий вой. И не один. В ответ ему отозвались еще два голоса. Слева и справа. Витёк и Сашка закрутились на месте, матерясь. Стая вышла на свет фар внедорожника. Пять, шесть, семь серых теней. Они стояли полукругом, как на загонной охоте. Илья никогда такого не видел. Волки не нападают на людей просто так. Но эти будто ждали команды.
Сзади, со стороны русла, послышался скрип снега. Кто-то шёл. Не таясь. Высокий, сутулый, с длинными седыми волосами, выбивающимися из-под мехового малахая. На плече у него висела старая бердана, а у пояса болтался охотничий нож. Он вышел на лед и встал между Ильей и преследователями. Волки замерли, глядя на него, как собаки на хозяина.
Витёк вскинул карабин. Незнакомец даже не шелохнулся. Он дунул в свисток, висевший на груди — тонкий, костяной звук. И волки прыгнули. Без рыка, без лая. Молча. Витёк и Сашка побежали к машине, но не успели. Стая сшибла их с ног. Крики. Выстрел в воздух. Возня.
Старик подошел к Илье. Глаза у него были разного цвета — один голубой, как лед, другой почти белый, выжженный бельмом.
— Девку твою бери, — сказал он глухо. — И идите за мной. Да поживее. Они их долго не задержат. Лыткин сюда свора едет.
Старика звали Прокоп. Фамилии он не помнил. Или делал вид, что не помнил. Жил он в старой, вросшей в землю промысловой заимке в пятнадцати километрах от Гусевского тракта. Катерина едва переставляла ноги. Прокоп подхватил её легко, как пушинку, и зашагал впереди. Илья еле поспевал.
Заимка оказалась добротной. Печка-буржуйка дышала жаром. На стенах висели связки сушеных трав и шкуры. Прокоп налил им горячего взвара, плеснув туда какой-то резко пахнущей настойки.
— Лыткин — это чума, — сказал он, прикуривая от лучины. — Он тут все купил двадцать лет назад. Но меня не купит. Я для него — «проклятый шаман», а он для меня — так, моль.
— Почему вы помогаете нам? — спросила Катерина, кутаясь в оленью доху.
— Потому что ты — пятая за этот год, кого я встречаю в тайге. Но первая, кто дошел до моей заимки. Те, другие, замерзли. Я находил их весной. И хоронил. А Лыткин жирует. Это непорядок.
Он достал из сундука старую, потрепанную карту.
— Есть путь к «большой земле». Напрямик, через хребет. Там ущелье — Чертова Пасть. Лыткин туда не сунется. У него там страх. Когда-то давно он охотился там, и с ним случилась беда. Он с тех пор за километр то место обходит. Там есть старая геологическая база. Там рация, консервы и вездеход. Я туда вас выведу.
Через час они вышли. Прокоп вел их звериными тропами, огибая буреломы. Волки шли по флангам, серыми тенями скользя между деревьев. К рассвету они достигли входа в ущелье.
Чертова Пасть выглядела апокалиптично. Отвесные черные скалы сжимали узкую щель. Здесь было теплее, чем в тайге. Из расщелин поднимался пар от горячих ключей. Прокоп остановился.
— Дальше — сами. Я туда не ходок. Там мое место силы заканчивается. Идите прямо, никуда не сворачивайте. На той стороне — база.
— Спасибо тебе, Прокоп, — Илья пожал старику руку.
— Ты это… — старик вытащил из-за пазухи мешочек с травами. — Отвези девку к докторам. И Лыткина, если доведется, не жалей. Он не человек уже. Он — душегуб.
Они углубились в ущелье. Стены сжимались. Под ногами журчала теплая, рыжая от минералов вода. Идти было легко. Но за спиной вдруг послышался шум. Гул моторов. Лыткин не побоялся. Он гнал квадроциклы прямо в ущелье, ослепленный яростью.
— Скорее! — крикнул Илья.
Они выбежали на другую сторону. Старая база стояла на плато. Несколько балков, ангар. Илья затолкнул Катерину в ангар и запер ворота на засов. Внутри, под брезентом, стоял старый гусеничный вездеход «ГАЗ-71». Ключи торчали в замке зажигания. Илья прыгнул в кабину. Мотор, чихнув, завелся. Ворота ангара содрогнулись от удара снаружи. Лыткин.
Илья рванул рычаги. Вездеход взревел и, ломая гнилые доски ворот, вылетел наружу. Квадроциклы рассыпались в стороны. Илья гнал машину к краю плато, где начинался спуск к трассе. И тут в боковое зеркало он увидел, как один из квадроциклов вырывается вперед. За рулем сидел Лыткин. Лицо перекошено. В руке — автомат.
Очередь полоснула по обшивке вездехода. Катерина вскрикнула. Илья крутанул штурвал. Вездеход, разворачиваясь, ударил бортом квадроцикл. Машина Лыткина опрокинулась, перевернулась и покатилась по склону, ломая кусты. Раздался взрыв. В небо взметнулся огненный шар.
Вездеход выехал на трассу. Впереди показались огни дальнобойщиков. Свобода.
Через два дня окружной следственный комитет выписал ордера на обыски в Заозёрном. Особняк Лыткина напоминал крепость, но полицейский спецназ сработал чисто. В подвалах нашли не только девушек, но и целый архив компромата на чиновников области. Грянул громкий процесс.
Илья вернулся в Яровск. Он купил дочке Полине огромного плюшевого оленя, которого та назвала Севером. Катерина уехала в Пензу, к тетке. Они перезванивались. Она говорила, что учится спать без света, но получается пока не очень.
А через месяц, в конце декабря, когда легла зима, Илья получил посылку. Без обратного адреса. Внутри лежал оберег — клык волка на сыромятном ремешке, и записка всего из одного слова, написанного печатными буквами: «ДОЛГ ПЛАТЕЖОМ КРАСЕН».
Илья надел клык на шею, посмотрел в окно на заснеженный двор и улыбнулся. Где-то далеко, в бескрайней тайге, жил человек, который не сдался. И это, пожалуй, было самым главным итогом всей этой истории.
