Вся деревня смеялась, когда она ушла к разорившемуся калеке, но этот смех застрял в горлах, стоило ей появиться за рулем новой машины с ребенком на руках
Тени прошлого
Варвара Савельевна открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине. Послеобеденный сон стал для нее единственной роскошью, которую она позволяла себе без зазрения совести. Детей у нее не было — судьба распорядилась иначе, муж, Пантелеймон Игнатьевич, покинул семейный очаг ровно в тот день, когда стрелки часов замкнули круг его сорокалетия.
Сбежал к молодой продавщице из сельпо, Ефросинье, которая вскоре одарила его крикливой дочуркой Людмилой. Пантелеймон, надо отдать должное, не бедствовал — еще покойный отец Варвары, царствие ему небесное, пристроил зятя на доходное место заведующего складом. Уходил муж с высоко поднятой головой, прихватив лишь потертый чемодан с личными пожитками. Зато новое свое жилье обустроил буквально через дорогу — возвел дом добротный, с резными наличниками, и зажил там с Ефросиньей на виду у всей деревни.
Такое соседство стало для Варвары источником ежедневных унижений. Ей то и дело приходилось ловить на себе то насмешливый взгляд бывшего супруга, то торжествующий — его новой пассии. Ефросинья, женщина языкастая и до сплетен охочая, словно взяла за правило следить за каждым шагом Варвары. Выйдет та во двор в домашнем халате, волосы не убраны, а Ефросинья уже стоит на своем высоком крыльце, руки в боки уперла, голос на всю улицу:
— Варвара Савельевна, никак прихворнули? Вид у вас такой, что страшно становится. Неудивительно, что Пантелеймон Игнатьевич от вас ушел — мужчине глаз радовать надобно, а не пугать!
Варвара сжимала зубы до скрежета, но связываться с соседкой не решалась. Та и моложе, и силой Бог не обделил — кость широкая, плечистая, да и поддержка всегда под рукой. Оставалось одно: пропускать колкие слова мимо ушей, делать вид, что ветер шумит.
Единственной отрадой в жизни Варвары оставалась подруга Агриппина Степановна, которую все в деревне звали попросту Грушей. Каждый день, ближе к вечеру, Груша являлась с неизменной новостью, а то и не одна — то внука прихватит, то внучку, а порой и всю ораву сразу. Варвара помогала подруге с ребятишками, и в этой суете забывались обиды и горести.
В тот день Варвара только начала проваливаться в сладкую полудрему, как входная дверь громыхнула и в сенях раздался бодрый голос Груши:
— Савельевна! Опять дрыхнешь? Выходи, нечего бока отлеживать!
Варвара с трудом разлепила веки, выбралась из-за печи, где устроила себе уютное ложе, занавешенное ситцевыми занавесками.
— Орешь как потерпевшая, — проворчала она, появляясь в горнице. — Опять внуков притащила?
— Сегодня без них. Дочки с детьми в райцентр укатили.
Груша уже вовсю хозяйничала в кухне — открывала шкафчики, заглядывала в холодильник. Подруга всегда так делала, и Варвара давно привыкла к этой бесцеремонной заботе. Груша извлекла из сумки большую миску с голубцами, поставила в холодильник трехлитровую банку парного молока и увесистый кусок творога.
— Вот, пробуй. Дочки сегодня стряпали, на всю семью наготовили, а сами уехали. Мне одной куда столько?
— Давно голубцов не ела, — кивнула Варвара, усаживаясь за стол.
Груша устроилась напротив, подперла щеку рукой и уставилась на подругу масленым взглядом.
— А новость слышала?
— Какую?
— Ты сиди, сиди, не дергайся. С Пантелеймоном твоим что стряслось?
— Да брось ты про Пантелеймона, — отмахнулась Варвара. — Чужой он мне человек. Башмак стоптанный.
— Тогда другое. В дом покойной Аграфены Карелиной внук приехал.
Варвара замерла с ложкой у рта.
— И что с того?
Груша наслаждалась произведенным эффектом, улыбка расползалась по ее круглому лицу.
— А то! Бывший твой! Жених твой первый, который за день до свадьбы испарился. Борис-каскадер! Тот самый!
Варвара почувствовала, как к горлу подкатывает дурнота. Она медленно положила голубец обратно в тарелку.
— Обнищал, говорят, — продолжала Груша, понизив голос до заговорщического шепота. — Пока он в больнице после аварии валялся, супруга его обобрала и на улицу выставила. А он долго восстанавливался, теперь на съемки не берут — и возраст, и здоровье не то. Вот и прикатил в родные края. Поминать свою бабку, а заодно и жизнь переосмыслить.
Варвара молчала, переваривая услышанное. Перед глазами вдруг всплыло давно забытое лицо — молодое, смеющееся, с вечно растрепанными ветром волосами.
— Жизнь, — тихо протянула она. — От головокружительного успеха до больничной койки. Каково ему сейчас, поди?
— А ты его не жалей! — вскинулась Груша, стукнув кулаком по столу. — Вспомни, как он с тобой поступил! Бросил накануне свадьбы и укатил! Я до сих пор помню, как ты на крыльце с чемоданом сидела, ждала, гада, вернется ли… А он и не вернулся. И весточки не подал. А теперь приполз, видишь ли! Вот увидишь, Варька, он еще в ногах твоих будет валяться!
Груша высказалась, выплеснула накопившееся, и так же стремительно ушла, как и появилась. Варвара осталась одна, и тишина дома вдруг стала тяжелой, давящей.
Дом Карелиных стоял на отшибе, за оврагом. Варвара сама не поняла, как ноги принесли ее туда. Она шла медленно, то и дело останавливаясь, словно надеялась повернуть назад. Но что-то тянуло вперед — любопытство, давно забытое волнение, а может быть, то, что она боялась назвать даже про себя.
Мужчина, сидевший на крыльце, показался ей незнакомым. В том, кого она когда-то знала, не было этой седины на висках, этой грузной основательности фигуры, этого тяжелого, испытующего взгляда. Но голос… голос остался прежним — тягучим, как лесной мед, и от этого голоса по спине побежали мурашки.
— Варя? — Он поднялся, опираясь на костыли. — Заходи. Чего стоишь, как чужая?
Она переступила порог, и запах старого дома ударил в нос — смесь сухих досок, ладана и еще чего-то неуловимого, давнего, почти забытого.
— Дом у бабки твоей крепкий, — сказала она, чтобы нарушить молчание. — Еще постоит.
— Нанимал уборщиц, вымыли все. Я к грязи не привык.
Внутри Варвара огляделась с удивлением — дом был обставлен новой, дорогой мебелью. Диван на изогнутых ножках, огромный электрический камин, сервант с хрусталем. Все блестело и сверкало, словно в городской квартире.
— Уютно у тебя.
— Старую мебель пришлось вывезти, дышать не мог от пыли. Поставь, пожалуйста, чайник.
Она прошла на кухню и там тоже увидела новенькую бытовую технику, ровные свежеокрашенные стены. Вернулась с подносом, расставила чашки.
— Оставайся у меня жить, — вдруг сказал он.
Варвара чуть не выронила чашку.
— Ты в своем уме? — выдохнула она. — Бредишь, что ли?
— Я давно уже в своем уме. Я наводил справки, ты одна живешь. И я один. Что нам мешает?
Варвара поставила чашку на край стола и встала.
— Я как-нибудь без твоей помощи прожила двадцать лет и дальше проживу.
Она направилась к выходу, но на пороге услышала глухой удар и звон разбитой посуды. Сердце кольнуло — уйти или вернуться? Вернулась.
Борис лежал на полу, пытаясь приподняться на руках. Осколки чашки валялись рядом, чай расползался по лакированному паркету.
— Неловко потянулся, — пробормотал он, отводя глаза. — Хотел чашку подвинуть и упал. Какой же я никчемный… Недочеловек. Толку от меня теперь.
Варвара опустилась на колени, начала собирать осколки.
— Я сейчас уберу. Где веник?
— Не уходи, — он вдруг вцепился в ее руку. — Пожалуйста, не оставляй меня.
Его пальцы обожгли ее, словно высоковольтным разрядом. Варвара почувствовала, как ноги становятся ватными, и повалилась на диван.
— Воды, — прошептала она.
Борис оказался рядом, гладил ее лицо, шею, губы его касались щеки.
— Прости меня, — шептал он. — Я хотел заработать перед свадьбой, бес попутал. Уехал, а вернуться не смог. Потом дела затянулись, потом узнал, что ты замуж выскочила… Назло мне, да?
Варвара хотела ответить, но слова застряли в горле. Она чувствовала, как тает, как уходит в какую-то бездну, где нет ни обид, ни лет разлуки, а есть только этот миг и его руки.
Домой она вернулась только под утро. Только начала отпирать дверь, как со стороны соседского крыльца раздался ядовитый голос Ефросиньи:
— Варвара Савельевна, никак загуляли? Не зря от вас Пантелеймон Игнатьевич сбежал, коли вы по ночам шастаете!
— Замолкни уже! — выкрикнула Варвара и нырнула в дом, задвигая все засовы.
Но едва она прилегла, в дверь загрохотали. Груша ворвалась в дом, скидывая на ходу сапоги.
— Говори, что у вас с Борисом было? — выпалила она с порога. — Вся деревня уже судачит! Соседи его всю ночь караулили, спорили, когда ты выйдешь!
Варвара прикрыла лицо руками.
— Боже мой, какой стыд…
— Да ладно, чего стесняться, — Груша опустилась рядом на лавку. — Я так понимаю, у вас всё серьезно? Он звал переезжать?
— Звал, — растерянно кивнула Варвара.
— Так он же… на костылях.
— Я его выхожу. На ноги поставлю.
Груша присвистнула, но Варвара уже не слушала. Она встала, принялась собирать в сумку самое необходимое.
— Ты серьезно? — удивилась подруга. — Так сразу и переезжаешь?
— Не совсем. Возьму смену белья, зубную щетку… И вообще, я ни перед кем отчитываться не буду.
— Вот и правильно! — обрадовалась Груша. — Давно бы так! Живи так, как тебе хорошо. Он прощения просил?
— Просил.
— Ну, Варька, рада за тебя. Наконец-то и у тебя личная жизнь устроится. Может, и распишетесь еще.
Жизнь в доме Бориса оказалась совсем иной. Теплый туалет, горячая вода, просторная кухня — все эти городские удобства, которых Варвара была лишена долгие годы. Борис быстро пошел на поправку — сначала отбросил костыли, потом и трость. Деревенский воздух, домашняя еда, забота — все делало свое дело.
Сплетни по деревне, конечно, ползли, но Варваре было все равно. Она чувствовала себя так, словно вынырнула из ледяной воды на солнце.
— Мы потеряли лучшие годы, — сказал как-то Борис, обнимая ее. — Двадцать лет бродили по чужим людям. Я думал, все забылось, а увидел тебя — и понял, что никуда больше не отпущу.
Расписались тихо, без шума. В свидетели позвали Грушу с мужем, посидели в райцентре в небольшом ресторанчике. Варвара надела скромное кремовое платье, и Борис смотрел на нее так, словно видел впервые.
Через месяц после свадьбы он завел разговор, от которого у Варвары захолонуло сердце.
— Давай ребенка заведем, — сказал он как-то вечером, сидя у камина. — Мы еще не старые, по сорок лет всего. Успеем на ноги поставить.
— Я бесплодная, — тихо ответила Варвара. — Ты разве не знал? Я уже и мечтать забыла.
— Наймем суррогатную мать.
— Что? — она даже привстала. — Разве так можно?
— Можно. Денег это стоит, но у меня есть кое-какие накопления.
— Но говорили, ты разорился, бывшие жены тебя обобрали…
— Кто сказал? — усмехнулся Борис. — У меня есть приемный сын, Сережа, он в этом году школу заканчивает. Мы с ним дружим, с его матерью я общаюсь, помогаю. А со второй женой, Кристиной, не сложилось — красавица, актриса, но кукла без души. Ей театр важнее был. А я всегда семьи хотел.
Он взял ее руки в свои.
— Когда я тебя увидел, понял — поиски закончились. Вот она, моя женщина. Мать моих детей. Пусть даже возможность иметь детей придется купить. Не волнуйся о деньгах.
Варвара сомневалась долго. Мысль о том, что чужой человек будет вынашивать ее ребенка, казалась дикой, неестественной. Но Борис был настойчив, и через год она уже нянчилась с маленькой Марусей — своей точной копией, с теми же ямочками на щеках и серыми, в мать, глазами.
Старый дом Варвары пришлось продать. Купил его угрюмый мужик, бывший мясник из райцентра, который после развода возненавидел весь женский пол. Дом он взял не торгуясь, а обжившись, завел свиней и коз, которые вечно ломали заборы и опустошали огород Ефросиньи.
Зинаида, встретив однажды Варвару у магазина, прошипела:
— Странная вы женщина, Варвара Савельевна. Непродуманная. Не зря от вас Пантелеймон сбежал. Вам бы о старости думать, а вы с мужиком связались, чужого ребенка нянчите. Думаете, суррогатная мать родила? А может, это его любовница? Глупая вы, и дом свой продали — куда вернетесь, когда Борис вас выставит?
Варвара лишь усмехнулась.
— Отстань, Ефросинья. За меня не переживай. Я счастлива. А твой Пантелеймон, говорят, запил. Ты бы о себе подумала, а не о чужой жизни.
Продав старый дом, Варвара на вырученные деньги купила подержанный, но, по словам продавца, резвый и мощный автомобиль. И вручила ключи мужу.
Борис смотрел на машину широко раскрытыми глазами, пальцы его дрожали, когда он гладил руль.
— Машина? Мне?!
— Ну да. Ты же каскадер, любил трюки разные.
Он сел за руль, прислушался к мотору. Глаза его горели.
— Садись, Варя, прокачу.
— Нет, — покачала головой она. — Ты каскадер, а не я. Мало ли что случится. Кто-то должен дома оставаться, дочку растить.
— Правильно, — он поцеловал ее в щеку. — Милая моя.
Уехал он утром, а вернулся только через сутки — довольный, возбужденный, весь в мазуте.
— В речку угодил, — сообщил он весело. — За тридцать километров отсюда. Ох и набегался, пока нашел тракториста, который вытащил.
Варвара покачала головой, но глаза ее смеялись. Она смотрела на этого большого, неуклюжего, счастливого человека и понимала — наконец-то жизнь ее обрела смысл. Не в доме, не в достатке, не в том, что о ней скажут соседи. А в этом — в теплых руках, в детском смехе, в возможности простить и начать сначала.
Маруся тянула к отцу ручонки, и Борис, забыв про усталость, подхватывал дочку на руки, кружил по комнате, и смех их разлетался по всем углам, выгоняя прочь старые обиды и горькие воспоминания.
Варвара стояла в дверях, смотрела на них и улыбалась. Жизнь, кажется, наконец-то расставила все по своим местам.
