Три потерянных ребенка, голод и петля на шее: казалось, выход только один, пока в темноте не раздался голос, изменивший всё навсегда. Это пронзительный рассказ о женской стойкости, где за черной полосой войны скрывалось самое светлое будущее — история, от которой замирает сердце и теплеет душа
Последняя весна
Седой февральский ветер, словно обезумевший псаломщик, выл на все голоса, заметая покосившуюся избушку на краю села Лужки. В тишине промерзшего огорода старый плетень, перекосившийся под тяжестью снежных шапок, жалобно поскрипывал, вторя этой безысходной песне.
– Варвара! Варва-а-ара! Да где ж тебя черти носят, окаянную? Варя, ау! Я тут ребятишкам гостинца принесла… Ах ты ж, Царица Небесная!
Согбенная, высохшая, как былинка в поле, старуха с лицом, изрезанным глубокими морщинами, словно старая карта неведомых земель, вдруг отшвырнула холщовый узелок, что принесла с собой, и бросилась в темный зев покосившегося сарая. Схватила за ноги молодую женщину, стоявшую на перевернутой колоде — и откуда только прыть взялась в этих иссохших руках, натруженных долгой, нелегкой жизнью?
– Очумела ты, девка? Охолони! Да что ж это творится-то, люди добрые?! — голос старухи дрожал, а глаза, выцветшие от времени, широко распахнулись от ледяного ужаса. Она смотрела на толстую, скрученную из обрывка веревки петлю, что обвила шею соседки, — — Варварушка! Опомнись! У тебя ж детки малые!
– Пусти! Пусти, баб Поля! — Варвара рвалась, билась в цепких руках, словно птица, угодившая в силок, но старуха держала мертвой хваткой, понимая одно: отпусти — и всё, не удержать, не спасти, спрыгнет девка с колоды, и тогда уж точно не снять вовремя, не вытянуть из лап смерти.
– Варенька, касатка моя! — уговаривала баба Поля, — Плюнь ты на это дело, грех-то какой несусветный! Одумайся, родимая, слезай!
Женщина молчала, стиснув зубы до хруста, до соленой крови на языке, и все норовила вырваться, все тянулась руками к проклятой веревке, чтобы довершить начатое.
Так и стояли они в темноте, в промерзлом сарае, пропахшем прелой соломой и горьким запахом смерти. Стояли долго, пока Варвара вдруг не обмякла, не обвисла на руках спасительницы. Дрожащими пальцами, не слушающимися, словно чужими, стянула с шеи петлю, потом, опираясь на плечо старухи, тяжело спрыгнула наземь и осела прямо на гнилую солому. Ее колотило — то ли от лютого февральского мороза, что проникал сквозь щели в стенах, то ли от всего пережитого. Волосы растрепались, губы побелели, а по лицу катились слезы — крупные, горячие, оставляя на впалых щеках мокрые дорожки.
– Ну всё, всё, — баба Поля засуетилась вокруг, как наседка над единственным цыпленком, — Всё, родная, не плачь. Ну чего ж ты? Ну чего?
Она опустилась рядом, обняла Варвару сухими, как щепки, руками, прижала к себе и начала тихонько раскачиваться, будто убаюкивала младенца.
– Нет больше сил, баб Поля, — прошептала Варвара, уткнувшись ей в плечо, — Совсем нет. Как дальше-то? Дрова на исходе, детей кормить нечем, а тут еще…
Она махнула рукой в угол сарая, и баба Поля, проследив за жестом, перекрестилась мелко, часто: там, на старой рогоже, лежало окоченевшее тело единственной кормилицы семьи — козы Милки.
– Вчера еще доилась, сено жевала, — глухо заговорила Варвара, — А сегодня утром пришла — а она уже… Даже не успела ничего, хоть бы мясом…
– И что? — баба Поля тяжело поднялась, голос ее зазвенел сурово, — Из-за козы в петлю лезть?
– Да как мы без нее? — Варвара заломила руки, — Чем я Пашку кормить буду? Он же грудной совсем, без молока зачахнет! Да и девчонки…
– А без матери? Без матери не зачахнут? — старуха нависла над ней, тенью, укором, — Думаешь, в сытости заживут? Или решила, что после тебя хоть трава не расти?
Варвара молчала, глядя в земляной пол. Да, решила. Решила, что лучше так, чем смотреть, как голод уносит ее детей одного за другим. Смотреть и понимать, что ничем не можешь помочь.
Третий год полыхает война, и конца ей не видно. Раньше теплилась надежда, что ненадолго это, что вот-вот разобьют фашистов, вернутся мужики, и все наладится, заживут по-старому…
Но надежда таяла с каждым месяцем, с каждым новым горем, пока не осталась от нее лишь горечь и пустота.
Муж Варвары, Степан, ушел на фронт в первый же месяц войны. Поначалу весточки приходили — редко, обрывочные, но приходили. А вот уже полгода — ни слуху ни духу. Она держалась, твердила себе: жив, раз похоронки нет, значит, жив, вернется. Но этой зимой вера в чудо истаяла, как дым.
Осень сорок четвертого выдалась студеная, дождливая. В избе, которую топили через день — дрова берегли, — было сыро, холодно, и дети один за другим начали хворать.
Сначала слег младший, Павел. Родился он уже в войну, в сорок втором, хилый, слабенький, болезнь скрутила его вмиг. Варвара не отходила от люльки, поила травяными настоями, обтирала — лечить больше нечем было.
А старших — троих погодков — поручила десятилетней Насте, рассудительной не по годам девчушке. Та ухаживала за шестилетними сестренками-двойняшками и пятилетним братишкой, поила, кормила, переодевала.
Недоглядела Варвара — и до сих пор корить себя не переставала. Младшего от смерти отхаживая, старшую уберечь не сумела.
Настенька никогда не жаловалась, вся в мать — зубы сожмет и вперед, как бы тяжело ни было. С первых дней войны первой помощницей стала: и по хозяйству, и за младшими, и в колхоз наравне со взрослыми.
В тот день она уже с жаром была, а младших не бросила — мать велела смотреть, значит, смотрела.
Спохватилась Варвара только когда дочь за ковшом потянулась да так и рухнула замертво. Бросилась к ней — а та вся пышет жаром…
Настеньки не стало через четыре дня. Воспаление легких запустили, ничего уж поделать было нельзя.
Как голосила Варвара по дочери, как себя корила — знала только она сама, да баба Поля, что каждый день заходила, помогала, чем могла.
Едва отошла от потери, новая беда пришла. У Гришки, среднего сына, разболелся зуб. Да так, что пол-лица распухло, глаз заплыл. Пока довезла его Варвара на салазках через все село к знахарке, пока та зуб вырвала да рану промыла…
Было поздно. Зараза в кровь пошла, не прошло и недели, как Григорий упокоился рядом со старшей сестрой.
Варвара почернела лицом, перестала спать, есть, ни с кем не разговаривала. Держали ее только трое оставшихся детей — ради них надо было жить, хоть их уберечь.
Жили впроголодь, перебивались с хлеба на воду. Баба Поля делилась, чем богата, когда удавалось выменять картошки или мучицы… Да коза выручала, Милка. Без нее бы давно пропали.
А сегодня пошла Варвара в сарай — а Милка лежит, уж окоченела. Тут-то и помутился разум. Как в тумане вспоминала петлю, колоду, крик бабы Поли…
– Продержимся, дочка, — старуха погладила ее по растрепанным волосам, — Февраль на исходе, до весны рукой подать. А там…
– А что там, баб Поля? — Варвара подняла на нее потухшие глаза, — Весна придет? И что? Война кончится? Еда появится? Мужики вернутся?
– Легче будет. Солнышко выглянет, травка зазеленеет — и на душе оттает. Ничего, Варварушка, не пропадем. Я с тобой. А там, глядишь, и прогонят наши проклятого немца…
Ветер выл, задувая в распахнутую дверь снежную крупу, ржавые петли жалобно стонали, а две женщины все сидели, обнявшись. И каждая думала об одном: «Доживем ли до весны?»
Весна сорок пятого пришла нежданно — теплая, ранняя, словно сама природа торопилась стереть следы долгой, жестокой зимы. Ласковые солнечные лучи плавили остатки сугробов, и веселые ручьи, поблескивая на свету, сбегали с пригорков к реке, сливаясь у дома Варвары в настоящий бурный поток.
Детвора, оглушенная теплом, позабывшая и про войну, и про голод, гурьбой запускала по ручьям щепки, кору, веточки, а потом с визгом неслась вдоль берегов, следя за своими корабликами.
– Глашка! — девочка лет восьми, ладненькая, с острой косичкой, уперла руки в бока и сурово смотрела на сестру, — Где тебя носит? Баба Поля что велела, забыла?
– Я собрала, собрала, Катя, — вторая девочка, похожая на первую как отражение в воде, вытащила из карманов пучки ярко-желтых цветов мать-и-мачехи, — Вот, гляди!
– Собрала? А в дом чего не несла? Живо ступай, мамке худо совсем.
Катя развернулась и заспешила к избе, на ходу ворча:
— Ничего доверить нельзя! Бегай за ней по всему селу! А у меня Пашка на руках, что ж его бросать?
В горнице было жарко натоплено — так, что дыхание перехватывало. Возле печи хлопотала баба Поля, бесшумно, как тень, растирала в миске сухие травы, кипятила воду, рвала тряпки.
Катя осторожно прошла мимо, на немой вопрос кивнула — нашла, мол. Села на лавку, где спал младший брат, и прижалась к стенке, сжимая в руках краюху хлеба.
В избе было темно и душно, солнце не могло пробиться сквозь занавешенные окошки, и оттого становилось еще тоскливее. Пахло травами и чем-то горьким, а тишину нарушало лишь хриплое дыхание из-за печи.
Скрипнула дверь — вошла Глаша, впустив струю свежего воздуха, высыпала цветы на стол.
– Тебя, девка, только за смертью посылать, — проворчала баба Поля, — С утра ждем!
– Я нечаянно, — Глаша опустила голову, зашмыгала носом, — Заигралась…
– Заигралась! — начала было старуха, но смягчилась, — Ладно, дите ты еще. Только запомни: делу время — потехе час.
– Угу, — прошептала девочка.
– Иди, лепешки я принесла, чай заварила. Поешьте с сестрой. Пашке оставьте.
– А мамке?
— Мамке не надо. Не хочет она…
– Пить… — донеслось из-за печи.
– Варварушка! Очнулась! — баба Поля бросилась к ней, — Слава Тебе, Господи! Слава!
– Пить… — повторил слабый голос.
– Сейчас, сейчас! Катя! Отвару налей! Глаша! Тряпицу мокрую давай! Живо!
Проснулся Пашка, заплакал, но в суматохе никто не обратил на него внимания.
– Пей, дочка, пей, — баба Поля приподняла голову Варвары, поднесла кружку к потрескавшимся губам, — Еще глоточек… Вот так.
Уложив больную, старуха обтерла ее лицо, приложилась ко лбу.
– Спасибо, Господи! — прошептала она горячо, — Жар спал! Значит, выкарабкается мамка ваша!
Девочки, сидевшие в углу, обнявшись, заплакали. Они уж думали — не оправится мать, останутся сиротами. Ан нет, выходила ее баба Поля.
Глядя на них, разревелся и Пашка.
– Ну будет, будет, — старушка взяла его на руки, — Угомонись, окаянный! Не видишь, мамка спит? И вы, взрослые уж, а туда же — реветь! А ну-ка, садитесь рядком, сказку расскажу. Про домового, про лешего, про бабу Ягу…
Через три дня Варвара, опираясь на плечо бабы Поли, впервые вышла на крыльцо. Ноги дрожали, перед глазами плыло, но она держалась, сжимая в кулаке остатки воли.
Разлеживаться некогда. Дети есть хотят, Пашка молока просит — значит, надо вставать. Потихоньку, помаленьку, но вставать.
Спустя неделю она уже ходила по избе, занималась хозяйством. Только кашель остался — сухой, надрывный, изматывающий.
– А я говорила, дочка, — баба Поля поила ее отварами, — Грех на душу брать хотела — вот и наказал тебя Господь. Страшно было?
– Страшно, баб Поля, — тихо отвечала Варвара, — Не за себя — за детей. Как одних оставлю? Они ж без меня пропадут.
– То-то же! — назидательно молвила старуха, — Теперь, надеюсь, такую дурость не совершишь?
– Не совершу, — кивнула Варвара, — От Степана ни слуху ни духу, не надеюсь уж… Так что только на себя и остаюсь. Не время мне помирать — их поднимать надо.
– Верно! — баба Поля одобрительно кивнула, — Только надежды не теряй. Нет похоронки — значит, жив. Верь, дочка. И молись.
– Я и молитв-то не знаю, — призналась Варвара, — И икон нет…
– А ты своими словами, от сердца. Он услышит. Обязательно услышит.
Баба Поля не дожила до Победы. Ушла в последних числах апреля, тихо, во сне.
Варвара организовала похороны, как могла. Помогали всем селом — кто доской, кто краюхой хлеба, кто добрым словом. Провожали старуху, что всех спасала, выхаживала, поддерживала. Упокоили рядом с мужем, как она завещала.
А через девять дней разлетелась по селу весть: кончилась война! Разгромили фашистов, прогнали с родной земли! До самого Берлина дошли, чтобы на века запомнил враг — нечего на Русь зариться!
К лету вернулся Степан — седой, хромой, израненный, но живой. Живой!
И пусть жизнь не стала легче — голодно было, тяжело. Но теперь они работали вдвоем, не покладая рук, вкладывая все силы в одно: вырастить детей, поднять хозяйство, зажить новой жизнью.
До сих пор живут потомки Варвары и Степана в селе Лужки, что на берегу тихой речушки. Не променяли отчий дом на городскую суету — остались там, где их корни.
А на сельском кладбище, в тени старых берез, можно отыскать две ухоженные могилы — Поликарпа и Пелагеи Захаровых. И по сей день приходят туда внуки и правнуки, приносят цветы, зажигают лампады.
Помнят. Благодарят.
За ту страшную февральскую ночь, за спасенную жизнь, за доброту и веру — за все, что сделала для их семьи когда-то давно маленькая сухонькая старуха с огромным, любящим сердцем и светлой, чистой душой.
Весной на могилах расцветают мать-и-мачеха — те самые ярко-желтые цветы, что собирали когда-то девчонки, торопясь домой, к больной матери. Цветут, напоминая о том, что даже в самую лютую стужу есть место надежде, и даже в самую темную ночь обязательно наступит рассвет.
