В 19 лет её жизнь превратилась в руины: парень сбежал, отчим вышвырнул на улицу. Подписала отказ на собственного ребенка с синдромом Дауна, не зная, что через два дня ей придется рыдать на коленях перед заведующей роддомом, чтобы вернуть свою девочку
Город встретил её липкой жарой и равнодушием асфальта. Вероника всегда считала, что умеет держать удар, но сейчас её тело предало её. Зайдя в съемную квартиру-студию на окраине, она не стала включать свет. Сумерки густо заливали комнату, делая очертания мебели зыбкими и враждебными. Ника сползла по холодной стене вниз, прямо на пол, обхватила колени руками и замерла. Тишина давила на уши, и в этой вакуумной пустоте её собственные рыдания показались ей оглушительными. Слезы текли по щекам, капая на джинсы, оставляя темные мокрые пятна. В голове творился хаос: обрывки фраз, картинки, лица — всё смешалось в вязкую кашу. Что делать?
Она разжала влажный кулачок и тупо уставилась на полоски теста. Две. Жирные, четкие, неоспоримые. По её подсчетам, которые она вела в календаре на телефоне, уже пошел второй месяц.
Первое время Ника наивно полагала, что это акклиматизация. Месяц назад она летала к отцу в Минск, они не виделись пять лет, с тех пор как мать вышла замуж во второй раз и увезла её в Россию. Встреча вышла скомканной: отец, вечно занятой строитель, отгородился от неё стеной непонимания и новым пафосным особняком. Она пробыла там неделю и сбежала обратно в свою каморку, подальше от его новой жены и её слащавых сыновей. Тогда-то всё и началось: тошнота, слабость, странная чувствительность к запахам.
Но теперь правда была очевидна. Беременна. От Ильи.
При мысли о нём внутри что-то оборвалось. Илья, её бывший, тот самый, с кем они планировали совместное будущее, тот самый, кого она застала в его же машине с девицей из параллельной группы. Нужно взять себя в руки. Нужно поговорить. Но как? Видеть его она не могла физически — начинало сводить скулы от злости и обиды.
На утро, вместо того чтобы ехать к Илье, Вероника пошла в женскую консультацию. Врач, полная женщина с усталыми глазами, посмотрела результаты УЗИ и развела руками.
— Девятнадцать лет, Вероника Андреевна? — спросила она, сдвинув очки на нос. — А срок уже приличный. Одиннадцать недель. Вы как так проморгали?
— Одиннадцать? — Ника побледнела. — Не может быть…
— Может. Смотрите сами на экран. Вон, уже ручки-ножки. Сердечко бьется.
Из кабинета Ника выходила на ватных ногах. Ей казалось, что мир вокруг стал чужим и враждебным. Она набрала Илью. «Абонент временно недоступен». Она набрала снова. Потом еще раз. Тишина.
Тогда она поехала к нему. Дверь открыла Инна Васильевна, его мать — высокая, сухая женщина с перманентом и цепким взглядом.
— Здравствуйте, Инна Васильевна.
— А, Ника, проходи, — голос женщины не предвещал ничего хорошего. Она смерила гостью взглядом с ног до головы. — Илья на сплаве. Уехал с группой на Катунь.
— Когда вернется? — спросила Ника, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Недели через две-три. А что случилось? — Инна Васильевна прищурилась. — Вы же расстались, насколько я знаю. Илья говорил, ты его бросила.
— Обстоятельства изменились, — Ника достала тест. — Я беременна. Срок большой. Мне нужно с ним поговорить.
Инна Васильевна взяла тест двумя пальцами, словно дохлую мышь, и брезгливо поморщилась.
— Ну и зачем ты это мне принесла? — спросила она ледяным тоном. — Ты думаешь, если ты залетишь, то он сразу кинется на тебе жениться? Ошибаешься.
— Он говорил, что если так случится, то мы будем вместе. Он говорил, что против абортов, — тихо ответила Ника.
— Ах, говорил? — усмехнулась женщина. — Илья много чего говорит, когда ему что-то нужно. Он творческий человек, ему свобода нужна, а не пеленки с распашонками. Вы друг другу не подходите. И потом, ты же видела его с Леной из театральной студии? Думаешь, он простит тебе этот спектакль с задержкой? Ты ему жизнь сломать хочешь?
— Я никому не хочу ломать жизнь, — Ника чувствовала, как к горлу подступает комок. — Я просто хочу сохранить ребенка. Я справлюсь.
— Справляйся, но без Ильи. Мой тебе совет: не плоди нищету. У тебя ни образования, ни работы нормальной. Мать вон с отчимом своим мыкается. Кому ты нужна с дитем? Иди в клинику, пока не поздно.
Ника вышла от Инны Васильевны, чувствуя себя оплеванной. Но внутри, где-то глубоко, зародился протест. Она не такая, как они. Она не будет убивать своего ребенка.
Две недели, пока Илья отсутствовал, Ника разрывалась между надеждой и отчаянием. Токсикоз мучил по утрам, но она находила в этом странную радость — это значило, что маленькая жизнь внутри неё крепнет. Она искала информацию в интернете, читала форумы, смотрела видео. Она твердо решила, что будет рожать. Но куда идти? Снимать эту крошечную комнату? На что жить? Она работала бариста в кофейне, зарплата маленькая.
Когда Илья вернулся, его телефон по-прежнему молчал. Она поймала его у подъезда через его друга Антона.
— Илья, — окликнула она.
Он обернулся. Взгляд скользнул по её округлившейся фигуре и стал жестким, чужим.
— Чего тебе?
— Ты сменил номер? — спросила Ника.
— Сменил. Не хочу, чтобы прошлое меня доставало. Что надо?
— Я беременна. От тебя. Срок большой, почти три месяца.
— И? — он усмехнулся. — Ты ждешь, что я брошусь к тебе с цветами? Мать мне все рассказала. Ты это специально подстроила? Чтобы привязать меня?
— Что? — Ника опешила. — Какое специально? Ты с ума сошел?
— Слушай, — Илья шагнул к ней, его лицо исказилось злостью. — Я уезжаю в Москву, у меня там контракт с театром. Мне это всё не нужно. Решай свои проблемы сама. И вообще, может, это и не мой ребенок вовсе. От кого попало нагуляла, а теперь на меня вешаешь.
Мир пошатнулся. Ника замахнулась, чтобы ударить его, но он перехватил её руку.
— Иди отсюда. И забудь мой адрес.
Она шла по вечернему городу и плакала навзрыд, не стесняясь прохожих. Её шатало, как пьяную. Домой она зайти не успела — в дверях её ждал отчим. Он приехал без предупреждения, и вид у него был мрачнее тучи.
— Здравствуй, Вероника. Проходим.
В комнате он достал из кармана куртки листок бумаги — распечатку её медицинской карты.
— Объясни мне, что это? — прошипел он, тыча пальцем в бумагу. — Мать твоя ревет вторую неделю, узнала случайно от соседки, что ты в консультацию ходила. Позорище!
— Это не ваше дело, — твердо сказала Ника. — Это моя жизнь.
— Твоя жизнь? — отчим, грузный мужчина с красным лицом, замахнулся, но сдержался. — Ты живешь в моем доме, ты ешь мою еду, ты учишься на мои деньги. Или ты делаешь аборт, или собирай вещи и катись отсюда. Мне такая обуза не нужна. И матери твоей скажу, чтобы и не думала тебе помогать.
— Мама не такая, — прошептала Ника.
— Мать у тебя тряпка, — отрезал отчим. — Что я скажу, то и сделает. Решай.
Он ушел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Ника села на пол. Ей казалось, что весь мир ополчился против неё и того крошечного существа, что билось у неё под сердцем. Отец, мать, Илья, его мать, отчим — все они были по ту сторону баррикад.
Она решила бороться. Ника написала заявление на академический отпуск в университете. Отчим, узнав об этом, в тот же вечер выставил её вещи на лестничную клетку. Мать стояла в дверях и молчала, лишь вытирала слезы фартуком.
— Прости, дочка, — прошептала она. — Я не могу ничего сделать. Он убьет меня.
— Я тебя не виню, мам, — соврала Ника.
Она поселилась у подруги детства, Светы. Жили бедно, но весело. Ника устроилась на две работы: мыла посуду в столовой и по ночам писала тексты для сайтов. Света, добрая душа, поддерживала её как могла, отдавала ей свою кровать, а сама спала на раскладушке. Ника скопила немного денег, встала на учет по беременности и начала готовиться к родам.
Она почти не думала об Илье и его матери. Она почти не вспоминала угрозы отчима. Внутри неё зрела любовь, огромная, всепоглощающая, которая давала ей силы жить дальше.
Роды были тяжелыми. Двадцать часов ада и счастья. Когда ей на грудь положили маленький, сморщенный комочек с синими глазками, Ника разрыдалась. Дочка. Её маленькая Лика.
Первые месяцы были похожи на один бесконечный день. Бессонные ночи, пеленки, кормления, усталость до дрожи в коленях. Но когда Лика улыбалась ей беззубым ртом, всё вокруг переставало существовать. Ника была счастлива. Абсолютно.
Она вернулась в универ через год, оставив дочку со Светой или в яслях. Училась с удвоенной силой, понимая, что теперь ей нужно обеспечить будущее для них двоих. Получив диплом, она устроилась в солидную фирму, сначала секретарем, потом помощником юриста. Постепенно, шаг за шагом, она строила карьеру.
Съемная комната сменилась съемной квартирой. Потом маленькой двушкой в ипотеку. Света вышла замуж и уехала, но они виделись. Ника никого не пускала в их с Ликой мир. Она сама была и матерью, и отцом, и защитником. Лика росла удивительной девочкой: спокойная, рассудительная, с огромными серыми глазами, в которых читалась мудрость не по годам.
Илья объявился однажды. Просто написал в социальных сетях. Ника, увидев сообщение, долго не решалась открыть его. Наконец, прочитала: «Привет. Я знаю, что ты родила. Я был дураком. Я в Москве, у меня ничего не вышло с театром. Женат, развелся. Можно увидеть дочь?»
Ника долго смотрела в экран. Потом набрала ответ: «Нет. Ты опоздал на пять лет. У неё есть отец. Я. И ей никто больше не нужен».
Она заблокировала его, чувствуя странное опустошение. Не грусть, не злость, а именно пустоту. Будто закрыла старую, ненужную книгу.
Лике было шесть, когда мать Ники, сбежав наконец от деспотичного мужа, приехала к ним. Она стояла в дверях, постаревшая, осунувшаяся, с одним чемоданом.
— Прости меня, доченька, — сказала она.
Ника молча посторонилась, впуская её. Мать поселилась в зале, на диване. Она пыталась помогать, водила Лику в садик, готовила еду. Но между ними стояла стена из десяти лет молчания и предательства. Ника простила её, но забыть не могла.
Однажды, когда Лика была в школе, а мать на рынке, раздался звонок в дверь. На пороге стоял пожилой мужчина с тростью. Ника не сразу узнала своего биологического отца.
— Здравствуй, Ника, — голос его дрожал. — Я… я приехал. Можно войти?
Он сидел на кухне, мял в руках кепку и рассказывал. Про то, что его вторая жена оказалась аферисткой и бросила его без гроша. Про то, что он болен и что ему некуда идти. Про то, что он всё это время думал о ней, но гордость не позволяла сделать первый шаг.
— Я знаю, что виноват, — говорил он, не поднимая глаз. — Я тебя бросил, когда ты была маленькой. Я не помогал. А теперь… я старый и больной. Просто хочу увидеть внучку. И если можно… побыть рядом.
Ника молчала. Она смотрела на этого чужого человека и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Только усталость. Все эти годы она была одна, без него, без матери, без поддержки. Она выжила сама. И выходила свою дочь сама.
— Живи, — коротко бросила она. — Но если ты хоть раз обидишь Лику или попытаешься учить меня жить — вылетишь в ту же минуту.
Отец поселился в маленькой комнатке, которую раньше занимала мать, а та перебралась к Нике. Квартира превратилась в коммуналку. Но, как ни странно, в этом хаосе появилась жизнь. Лика обожала деда. Он рассказывал ей сказки, мастерил игрушки из дерева, водил в парк. Мать, на удивление, смирилась и даже подружилась с бывшим мужем, вспоминая молодость.
Ника смотрела на них и понимала, что жизнь — странная штука. Она собирает осколки прошлого в причудливую мозаику.
Лике было двенадцать, когда всё перевернулось.
Она пришла из школы бледная, молчаливая. Долго сидела в своей комнате, потом вышла к ужину и, глядя в тарелку, спросила:
— Мам, а почему у меня нет отца?
Ника вздрогнула. Они никогда не говорили об этом. Ника врала, что папа был летчиком и погиб, когда Лика была совсем крошкой.
— Я же тебе говорила, доча, — начала Ника. — Он погиб…
— Не ври! — Лика вдруг выкрикнула, вскочив. — Мне сегодня Танька из параллельного класса сказала. Её мама работает в роддоме, где я родилась. Она сказала, что ты отказалась от меня сразу после рождения! Что ты меня бросила! Это правда?
У Ники перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами. Мать ахнула, отец побледнел и уронил ложку.
— Лика… — прошептала Ника. — Кто тебе такое сказал?
— Правда? — закричала девочка, и в её глазах стояли слезы. — Ты меня бросила? А потом забрала? Ты поэтому меня Ликой назвала? Потому что я — подкидыш? Отказница?
— Нет! — Ника вскочила и бросилась к дочери. — Лика, нет! Послушай меня! Всё было не так! Ты моя! Самая родная! Я никогда тебя не бросала!
Но девочка вырвалась и убежала в свою комнату, захлопнув дверь. Замок щелкнул.
Ника стояла в коридоре, и слёзы градом катились по щекам. Она вспомнила тот день, двенадцать лет назад, когда она лежала в родзале и врачи сказали ей страшную вещь.
— У вашего ребенка синдром Дауна, Вероника Андреевна, — сказала тогда строгая врач. — Вы молодая, одинокая. Мы предлагаем вам оформить отказ. Таких детей редко забирают из домов ребенка, но есть шанс… Вам будет очень тяжело. Подумайте.
Ника тогда лежала и смотрела в белый потолок. Мир рухнул во второй раз. Сначала беременность, потом предательство, потом отказ отца и матери, а теперь это. Она представила свою жизнь: без денег, без помощи, с больным ребенком. Она испугалась. Она поддалась панике. И она подписала отказ.
А через два дня, когда её должны были выписывать, она не выдержала. Она подошла к окну палаты для новорожденных, отказников, и увидела ЕЁ. Крошечную, с азиатским разрезом глаз, которые сияли неземным светом. Она спала и улыбалась во сне.
В ту секунду Ника поняла, что не сможет. Что это её кровь, её плоть, её душа. Она побежала к заведующей, упала на колени, кричала, что забирает отказ обратно. Заведующая была непреклонна: документы уже ушли, ребёнок поставлен на учет в дом малютки. Ника неделю осаждала все инстанции, доказывала, что она мать. Ей помогла одна пожилая юристка из отдела опеки, которая пожалела девушку. Бумаги переоформили, и Лику вернули Нике. Но в личном деле осталась пометка о том, что мать первоначально написала отказ. Вот эта запись и всплыла через двенадцать лет.
Ника просидела под дверью Ликиной комнаты всю ночь. Она рассказывала ей через дверь всё. Про страх, про панику, про любовь, которая оказалась сильнее всего. Про то, как она билась за неё потом.
— Ты — самое дорогое, что у меня есть, — шептала Ника. — Я никогда, слышишь, никогда больше не пожалела о том, что выбрала тебя. Ты — моя победа. Моя жизнь.
Под утро дверь открылась. Лика, с опухшими от слез глазами, вышла и молча обняла мать.
— Прости, мама, — прошептала она. — Я дура.
— Нет, ты умница, — улыбнулась сквозь слезы Ника. — Ты моя умница.
Они стояли в коридоре, обнявшись, а на пороге комнаты, пряча слезы, стояли бабушка и дедушка. Разбитая чашка семьи потихоньку склеивалась.
Эпилог
Прошло еще десять лет.
Лика закончила художественное училище с отличием. Её картины, невероятно светлые и глубокие, начали покупать. В них всегда была девочка с огромными глазами, которая смотрела на мир с удивлением и любовью. Да, у неё был синдром Дауна, но это не мешало ей быть талантливой и счастливой.
Ника стала партнером в крупной юридической фирме. Илья, тот самый бывший, спился и умер в одиночестве лет пять назад. Инна Васильевна, его мать, несколько раз пыталась наладить контакт, но Ника была непреклонна. Отчим Ники тоже умер, и мать наконец вздохнула свободно. Отец Ники, несмотря на болезни, прожил еще семь лет, успел понянчить правнуков — Лика родила дочку, Марусю, от любимого человека, такого же художника, как и она сама. Они поженились, и это была самая трогательная свадьба, которую видел ЗАГС.
Одним воскресным утром Ника сидела на веранде своего загородного дома. Перед ней стояла чашка кофе, а в саду возилась Лика с мужем и маленькой Марусей. Девочка, с такими же огромными глазами, как у матери, бегала за бабочкой и звонко смеялась.
Ника смотрела на них и улыбалась. Она вспоминала тот день, почти четверть века назад, когда она сидела на холодном полу в съемной комнате и плакала от страха. Тогда ей казалось, что мир рухнул. А на самом деле, он только начинался. Каждый её выбор, каждый страх, каждая ошибка привели её сюда. К этому саду, к этому смеху, к этой любви.
Она сделала глоток кофе и подумала о том, что счастье — это не отсутствие проблем. Это умение видеть свет даже в кромешной тьме и идти на него, не сворачивая. Это умение прощать — других и себя. И это умение любить так сильно, чтобы никакая тень прошлого не могла погасить этот свет.
Маруся подбежала к ней и протянула одуванчик, уже начавший седеть.
— Баба Ника, смотри! Это тебе! — прокричала она.
Ника взяла цветок, подула на него, и тысячи маленьких парашютиков взмыли в голубое небо, унося с собой всё плохое, что было, и обещая только хорошее впереди.
Конец.
