Она согласилась сократить путь через проклятый хутор, чтобы поскорее добраться до бабушки. И лишь когда телега сломалась посреди мёртвой деревни, а возница бесследно исчез вместе с лошадью — она поняла: дед Макар, который вёз её, уже двадцать лет как похоронен на этом самом погосте
Солнце уже коснулось макушек дальних сосен, когда телега, скрипя на каждой кочке, вывернула из леса на пыльный проселок. Старый возница, которого все в округе звали просто дед Макар, поправил вожжи и покосился на свою пассажирку.
— Думай, красавица, — голос у него был сиплый, прокуренный, но с добринкой. — Как скажешь, так и сделаем. Ежели напрямки, через урочище, то рукой подать. К ночи как штык у бабки своей будешь. Самовар, плюшки с повидлом — полный комплект. — Он хитро прищурился, пожевал губами. — А ежели в обход, по большой дороге, то версты три лишних накрутим. Да по оврагам петлять придется. Там, правда, мосток есть, старый, но крепкий. Только тропа там, почитай, звериная. Топать тебе тогда до полуночи, а то и дольше.
Алиса, городская девушка, уставшая после долгого пути на перекладных, с тоской посмотрела на свои ноги в легких балетках, покрытых дорожной пылью. Каждая клеточка тела гудела и молила о покое. Перспектива многочасового пешего перехода по лесу в сумерках не просто пугала — она приводила в ужас.
— А что за урочище такое? — спросила она, скорее для проформы, уже заранее зная ответ.
Дед Макар сплюнул через плечо.
— Место там нехорошее. Пустошь. Давным-давно, еще при царе Горохе, люди жили. А потом словно мор прошел — кто помер, кто сгинул. С тех пор и стоит. Избы гниют, печи торчат. Нечисто там. Говорят, в полнолуние огоньки бродят и плач слышен. — Он почесал заросший седой щетиной подбородок. — Да ты не бойся. Проедем мы живо. Лошадь у меня ученая, дорогу знает. Если что, закрестимся — и пронесет.
Алиса представила, как она одна плутает в темноте по колено в грязи, и решение пришло само собой.
— Едем напрямую, дедушка. Очень уж сил нет идти.
— Вот и ладненько! — крякнул дед Макар. — Правильное решение. Труса праздновать — только время терять.
Он чмокнул, дернул вожжи, и худая лошадка, мотнув головой, свернула на едва заметную колею, уходящую в густой малинник. Алиса откинулась на мешок с сеном, слушая мерный скрип колес и стрекот вечерних кузнечиков. Веки ее тяжелели, мысли путались, и она провалилась в тревожную дремоту.
Пробуждение было резким и неприятным. Телегу тряхнуло так, что Алиса больно ударилась плечом о деревянный борт. Лошадь испуганно всхрапнула и встала как вкопанная.
— Тьфу ты, леший! — выругался дед Макар, слезая с облучка. — Ось, кажись, лопнула. Наскочили на корягу, чтоб ей пусто было! Алиса, милая, у тебя фонарик в телефоне должен быть? Посвети-ка старику, погляжу, что там к чему.
Алиса, еще не до конца очнувшись ото сна, спрыгнула на землю и тут же похолодела. Телега стояла посреди того, что когда-то было деревенской улицей. По обе стороны от дороги, утопая в высокой, по пояс, крапиве и полыни, чернели остовы изб. Безглазые провалы окон, покосившиеся крыльцо, заросшие мхом бревна. Картину дополнял странный, неестественный полумрак. Небо над урочищем было темно-синим, почти черным, в то время как над верхушками деревьев за пустошью еще алела вечерняя заря. Тишина стояла мертвая — ни сверчка, ни лягушки, ни ночной птицы.
— Дед Макар, — прошептала Алиса, чувствуя, как липкий холодок страха заползает под легкую куртку. — Мы где?
— Стало быть, доехали, — голос старика тоже утратил свою добродушную хрипотцу, став каким-то отстраненным. Он возился у колеса, не глядя на Алису. — Ты это, давай, свети давай. Чего встала?
Алиса, завороженная жутким пейзажем, медленно достала телефон. Руки тряслись так, что она едва не выронила его. Луч фонарика скользнул по заросшему бурьяну, выхватил из темноты покосившийся поклонный крест на въезде и остановился на одном из домов, который выглядел… иначе. Стекла в его окнах были целы, на подоконнике виднелся горшок с засохшей геранью, а на чистом, будто вымытом, стекле висел белый тюль с кружевами. Алисе показалось, или за этой занавеской действительно что-то мелькнуло? Тень? Лицо?
— Дедушка, — выдохнула она, оборачиваясь.
Но деда Макара не было. Исчез и старый мерин с оглоблями. Телега сиротливо стояла посреди дороги с задранным кверху дышлом. Вокруг, насколько хватало света фонарика, не было ни души. Только молчаливые руины и черная, влажная земля под ногами.
Паника накрыла Алису с головой. Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Она заметалась на месте, не зная, куда бежать. И тут она увидела туман. Он не полз со стороны леса, как положено. Он проступал прямо из земли, между гнилых досок и камней. Сизые, плотные клубы, которые быстро росли в высоту, заволакивая пространство. Алиса бросилась к телеге, вцепилась в свой рюкзак, и, подчиняясь животному инстинкту, кинулась бежать прочь от этого места, туда, где за полосой тумана виднелись темные силуэты деревьев.
Она бежала, спотыкаясь о кочки и коряги, пока не уперлась в невидимую, но упругую стену. Воздух перед ней словно загустел, превратившись в желе, и отбросил ее назад. Алиса упала, ободрав ладони в кровь, и тут же услышала за спиной тихий, ласковый голос.
— Девонька… Ты чего же это бегаешь? Устала небось. Пойдем в дом, отдохнешь.
Алиса медленно, с ужасом обернулась. Прямо за ней, на тропинке, стояла старуха в темном платке и длинной юбке. Только старуха эта была соткана из того самого тумана. Сквозь ее фигуру просвечивали кусты сирени и покосившийся забор. Лицо ее, с четко прорисованными морщинами, было белым, как мел, а глаза — пустыми, молочно-белыми, без зрачков. И в то же время Алиса чувствовала на себе их тяжелый, мертвый взгляд.
— Не уйти тебе, касатка, — голос звучал прямо в голове, губы старухи не шевелились. — Место это живым не отпускает. Оставайся с нами. У нас хорошо. Тихо. Спокойно.
Старуха протянула к Алисе длинную, полупрозрачную руку. Пальцы, похожие на сгустки тумана, уже почти коснулись ее лица, когда в тишине раздался звонкий, властный голос.
— А ну, отойди от неё, Агафья! Не тронь!
Призрачная старуха зашипела, как масло на раскаленной сковороде, отшатнулась и стала расползаться, таять в воздухе, оставляя после себя лишь легкую дымку. Алиса подняла глаза. Рядом с ней стояла женщина. Самая обычная, из плоти и крови. Короткая стрижка, строгие джинсы, ветровка. В руке она сжимала обычный садовый секатор. Только взгляд у женщины был тяжелым, пронзительным, не по-человечески глубоким.
— Вставай, — резко бросила она Алисе. — Чего разлеглась? Хочешь, чтобы она тебя за ногу утащила?
Алиса, дрожа всем телом, вскочила, хватая ртом воздух.
— К-кто вы? Вы ее видели? Она…
— Видела, — перебила женщина. — Я тут всех вижу. Меня Марфой зовут. Петровной, если по-старому. Пойдем.
Она развернулась и решительно зашагала по тропинке в обратную сторону, туда, где стояла брошенная телега. Алиса, не смея ослушаться, побрела за ней, поминутно оглядываясь. Женщина — Марфа Петровна — дошла до того самого жуткого дома с кружевными занавесками, уверенно, словно к себе домой, подошла к калитке и остановилась.
— Так и есть. Круг замкнулся, — констатировала она, глядя себе под ноги. — Глупая ты, городская. Сюда на чем приехала? На чем? На телеге с незнакомым мужиком? Где он, мужик твой?
— Исчез, — выдавила Алиса. — Вместе с лошадью. Телега осталась.
— Телега осталась, — эхом повторила Марфа Петровна. — А куда он тебя вез? К бабке, говоришь? А бабка твоя кто?
— Бабушка Нина. Она в Сосновке живет, за лесом.
Марфа Петровна усмехнулась, но усмешка вышла невеселой.
— Ну, положим, Нину я знаю. Хорошая бабка, добрая. Светлая. Только вот беда: дед Макар твой давно уже помер. Лет двадцать как. В этом самом урочище и сгинул. Теперь по ночам шастает, живых ищет, чтобы выкупиться. Привез тебя, как подношение, старой Агафье, значит. Чтобы его самого отпустили. Подлюга.
Алиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.
— Как помер? Я же с ним разговаривала! Он живой был! А эта старуха… она его бабка?
— Прабабка, — спокойно поправила Марфа Петровна. — Род у них тут, в урочище, темный, древний. Моя родня тоже. Только я по другой линии пошла. — Она снова взглянула на Алису. — Но это все лирика. Видишь грибы? — Она указала на тонкие, бледно светящиеся в темноте поганки, которые росли вокруг дома, образуя почти идеальный круг. — Это граница. Замок, значит. Пока не порушишь, не выйдешь.
Марфа Петровна ловко, одним движением секатора, срезала несколько грибов и растоптала их ногой. В воздухе на секунду разлился тошнотворно-сладкий запах тлена, который тут же исчез.
— А теперь попробуй, — кивнула она на дорогу.
Алиса сделала шаг, другой, третий. Невидимая преграда исчезла. Она вышла из круга. Слезы облегчения хлынули из глаз.
— Спасибо вам, Марфа Петровна! Огромное спасибо! Я даже не знаю, как вас благодарить… Я думала, мне конец.
— Рано радуешься, — оборвала ее женщина. — Из круга я тебя вывела, но урочище так просто не отпускает. Особенно если тебя сюда принесло не просто так, а по зову крови.
Алиса перестала всхлипывать и уставилась на свою спасительницу.
— По зову крови? Я… я ничего не понимаю.
— Поймешь, — вздохнула Марфа Петровна. — Присядем вон на завалинку. Времени у нас немного, до рассвета, но на разговоры хватит.
Они присели на полусгнившее бревно. Ночь вокруг была по-прежнему беззвучной, но теперь Алисе казалось, что эта тишина — не пустая, а наполненная чьим-то незримым присутствием. Тени в провалах окон, казалось, шевелились, прислушиваясь к их разговору.
— Ты про то, что тут ведьмы жили, знаешь? — начала Марфа Петровна, глядя куда-то в темноту. — Это не сказки. Жили. Род наш, Завьяловы, из самых сильных был. Агафья, которую ты видела, — глава рода. Темная ведьма. Говорили, сама с нечистой силой запанибрата. Она и прокляла это место. Давно это было, еще до революции. Сюда, на хутор, люди отовсюду сходились, кому в миру места не было. Кто с даром, кто с проклятьем. Жили обособленно. Мужики наши кузнецами слыли знатными, бабы — травами лечили, судьбу предсказывали. Всяко было. Но когда советская власть укрепилась, про нас прознали. Комиссары решили, что тут гнездо контрреволюции и мракобесия. Отряд прислали, чтобы хутор сжечь, а всех жителей, значит, раскулачить и сослать.
Алиса слушала, затаив дыхание. Голос Марфы Петровны звучал ровно, но в нем чувствовалась древняя, выстраданная боль.
— Агафья тогда собрала совет. И сказала, что видела: не уйти нам от расправы. Сила наша против огня и свинца бессильна. И тогда она прокляла не людей, а саму землю. Сказала: «Кто здесь смерть примет, на том месте навеки останется. Никто из чужих здесь не поселится, а наши души не уйдут, пока не искупят грехи свои или пока род не прервется». Детей, что были помладше, успели в лес увести, спрятать. Мою бабку среди них спрятали. А остальных… когда отряд пришел, хуторяне заперлись в своих домах и подожгли себя сами. Не захотели в руки врагам даваться. Все и сгорели. А те, кто выбежать пытался, — тех комиссары из винтовок положили. Так все здесь и остались. И Агафья, и дочери ее, и сыновья. Так и маются.
— А вы? Вы же здесь… живая? — робко спросила Алиса.
— Я потомок тех, кто ушел. Дар у нас по женской линии передается. Я светлая. Лечу людей, помогаю советом. Мне уже за сто перевалило, а ты видишь? — Марфа Петровна усмехнулась. — Сила рода питает. И место это меня тоже питает. Я могу сюда приходить, с душами говорить, помогать им, если смогу. Агафья моя прабабка. Злая была, темная, но родная кровь. Она меня слушается, потому что я последняя из Завьяловых, кто сюда приходит. У нас договор. Я за ней приглядываю, чтобы она совсем озверела и не тащила к себе всех подряд. Но ты ей зачем-то понадобилась особо. Видно, не просто так дед Макар тебя привез. Видно, есть в тебе что-то, что ей нужно.
Алису пробрала дрожь. Она вспомнила пустые глаза старухи и её тянущиеся руки.
— Что же мне теперь делать? Как мне выбраться отсюда насовсем?
— А просто так — никак, — покачала головой Марфа Петровна. — Она тебя пометила, пока коснуться пыталась. Ты теперь для этого места — своя. Будешь уходить — потянет обратно. Будешь во сне приходить, в мыслях. Пока не сделаешь то, зачем тебя сюда призвали.
— Но я ничего не умею! Я не ведьма! Я в университете на филолога учусь!
— Не в уменье дело, — перебила её Марфа Петровна. — Дело в сердце. Агафья, она при жизни страшные вещи творила. Но больше всего она боялась, что род её прервется, что имя Завьяловых сгинет. Она детей спасла, чтобы род жил. Но проклятие свое снять не может. Ей нужно, чтобы кто-то из живых, из нашего рода, попросил за неё. Не по обязанности, не из страха, а от чистого сердца. Чтобы простил. Я не могу. Я слишком хорошо её знаю, слишком много зла от неё видела даже через рассказы. А ты — другое дело. Ты чужая, но в тебе кровь не наша, а значит, взгляд у тебя незамутненный. И она это почуяла. Ты можешь стать той, кто разорвет круг.
Алиса молчала, переваривая услышанное. Это было безумие. Просить за призрачную ведьму, которая хотела её убить? Но в глубине души, где-то очень глубоко, зародилось странное, щемящее чувство жалости к этим запертым навеки душам.
— Что я должна сделать? — спросила она твердо.
Марфа Петровна внимательно посмотрела на неё, и в её глазах впервые мелькнуло нечто похожее на тепло.
— Пойдем. Теперь уже можно.
Они подошли к дому с целыми стеклами. Марфа Петровна толкнула калитку, которая даже не скрипнула, и они вошли во двор. Воздух здесь был плотным, влажным, пахло старой золой и болотной тиной. На крыльце, как изваяние, стояла Агафья. Теперь она была почти осязаемой, лишь легкая дымка, струящаяся от подола, выдавала её призрачную природу.
— Зачем привела, Марфа? — прошелестело в воздухе. — Чтобы я её все равно забрала?
— Затем, чтобы ты её отпустила, Агафья, — твердо ответила Марфа Петровна. — Хватит. Дай ей слово сказать.
Тишина повисла над пустошью. Алиса чувствовала на себе тяжелый взгляд невидящих глаз. Собрав всю волю в кулак, она шагнула вперед.
— Бабушка Агафья, — голос её дрожал, но звучал чисто. — Я не знаю, что вы сделали при жизни. Но я знаю, что вы любили своих детей. Вы спасли их. Вы хотели, чтобы род ваш жил. Он жив. Марфа Петровна жива. И в ней, и во мне, может быть, есть частичка вашей силы. Не злой, а той, что заставляет землю рожать, а деревья цвести. Отпустите свою боль. Отпустите зло. Вы достаточно наказаны. Пусть земля вам будет пухом, а душа ваша обретет покой. Я прошу вас за всех, кто здесь остался. Простите себя сами.
Алиса замолчала. Слезы текли по её щекам, но она не замечала их. Агафья стояла неподвижно. А потом произошло нечто невероятное. Призрачная фигура начала меняться. Морщины разглаживались, взгляд из мертвого становился живым, человеческим, полным усталости и невыразимой скорби. Из глаз старухи тоже потекли слезы, прозрачные, как роса.
— Спасибо, дитятко, — прошептали её губы, теперь шевелящиеся по-настоящему. — Сто лет ждала этих слов.
Она улыбнулась Алисе, и эта улыбка озарила мрачный двор мягким, теплым светом. А потом Агафья, а вместе с ней и другие тени, появившиеся из-за развалин, начали подниматься в небо. Они поднимались, как столбы света, кружась в беззвучном хороводе, пока не растворились в темноте, усеянной звездами. На востоке, над лесом, заалела первая полоска зари.
Воздух стал чистым и свежим, наполнился запахом травы и утренней прохлады. Исчезли провалы окон, исчезли руины. На месте бывшего хутора теперь простиралось ровное, чистое поле, усеянное полевыми цветами. Лишь в том месте, где стоял дом Агафьи, остался небольшой холмик, поросший мятой и иван-чаем.
Марфа Петровна, выглядевшая теперь заметно уставшей, но помолодевшей, положила руку на плечо Алисе.
— Ты сделала это. Спасибо тебе. Ты освободила их всех. И меня тоже. Я теперь могу уйти, когда захочу.
— А как же я? — спросила Алиса, чувствуя небывалую легкость во всем теле.
— А ты иди, — Марфа Петровна махнула рукой в сторону леса, где уже отчетливо виднелась тропинка. — Иди прямо. Через полчаса будешь у бабушки Нины. Передавай ей привет от меня. Скажи, что Марфа Завьялова кланяться велела. И помни: ты теперь не просто филолог. Ты та, кто смогла остановить проклятие. Носи это в себе с гордостью.
Алиса хотела что-то сказать, обнять свою спасительницу, но когда обернулась, Марфы Петровны уже не было. Только ветер колыхал высокие травы на месте проклятого хутора, да жаворонок заливался где-то высоко в светлеющем небе.
Алиса глубоко вздохнула, улыбнулась первым лучам солнца и бодро зашагала по тропинке к деревне. В рюкзаке у неё лежал букетик полевых цветов, сорванных на том самом холмике, чтобы поставить их в вазу на столе у бабушки Нины. Ведьмин хутор закончился. Началась новая, чистая история.
