Она ушла на фронт, чтобы душить врагов, а вернулась с живым напоминанием о самой страшной ночи в окопе. Теперь весь город показывает на неё пальцем, но правда о том, чей это ребёнок, заставит их заткнуться навсегда
В небольшом городке, затеряншемся среди бескрайних алтайских просторов, в двух комнатах шумной коммунальной квартиры проживала семья Морозовых. Анна Дмитриевна, её супруг Семён Петрович и их дочь Вера делили пространство с тремя другими семьями. Одна кухня с вечно запотевшим окном, один жестяной рукомойник в углу коридора, одни на всех тревожные сводки из репродуктора. И одна на всех, густая, как смоль, боль — страх за тех, кого вот-вот призовут, и горе за тех, кто уже не вернётся.
Вере только-только исполнилось восемнадцать. Высокая, стройная, с густыми волосами цвета воронова крыла, которые она всегда убирала в тугую, не терпящую непослушных прядей, косу. В её глазах, широко распахнутых и тёмных, будто созревшая черника, в одно мгновение растворилась безмятежная юность. Их заменила иная, зрелая и твёрдая решимость. Эта перемена случилась в тот самый день, когда повестки получили её старший брат Павел и его ближайший товарищ.
— Я поеду, — прозвучало тихо, но необычайно чётко в тесной комнатушке. — Я буду помогать. Сестра Марина уже записалась на курсы, и я пойду следом.
Семён Петрович оторвался от разложенных на столе чертежей. Даже теперь, работая сутками на оборонном заводе, по ночам он выводил карандашом контуры мостов и фасадов будущих домов — так он боролся с хаосом, веря в возвращение к мирному труду.
— Опомнись, дочка! Ты понимаешь, о чём говоришь? Там не песни поют и не в ладоши играют. Там… — он сжал кулаки, не в силах подобрать слова, которые не ранят.
— А здесь я могу только слушать! — в голосе Веры зазвенели стальные нотки. — Слушать, как стонут за стеной, как плачут по ночам. Смотреть, как мама каждый день ждёт почтальона, прижимая к груди последнее письмо от Павлика. Я не могу больше этого выносить! Я должна что-то делать!
Анна Дмитриевна подошла к дочери, положила ей на плечи тонкие, вечно холодные руки.
— Дитя моё, а ты подумала о нас? Что будет с нами, если… — голос матери дрогнул и оборвался.
— Возможно, лучше погибнуть, принося пользу, чем медленно умирать от беспомощности здесь! — вырвалось у Веры, и она, резко развернувшись, выбежала из комнаты.
— Вернись сию же минуту! — прогремел вслед отец.
Но её быстрые шаги уже стучали по общим ступеням лестницы, спеша навстречу собственной судьбе. Она чувствовала себя не слабее подруги Марины, не хуже сотен других девушек, чья дорога легла на запад. А родители… родители поймут. Когда-нибудь.
Спустя два месяца, пропитанные запахом хвои и сырой земли, она стояла перед командиром партизанского соединения «Рассвет». Его звали Григорий Ильич. Лицо, будто вырезанное из старого дуба, покрывала сеть глубоких морщин и шрамов, а взгляд, пронзительный и усталый, видел человека насквозь.
— Фамилия?
— Морозова.
— Сколько лет?
— Восемнадцать, — выпрямила спину Вера.
Григорий Ильич хмыкнул про себя, с досадой проводя рукой по щетине. Опять молодость, опять горящие глаза. Не ведают они, что здесь кончаются сказки и начинается суровая, чёрная работа. Но, всмотревшись в её сжатые губы и непоколебимый взор, он ощутил — эта не сломается. Эта будет стоять до конца.
И она доказала это. Связная, санитарка, а потом и разведчица — Вера выполняла поручения с холодной, почти неженской собранностью. Она спала, укрывшись промокшей насквозь плащ-палаткой, жевала сухарь, с трудом размачивая его в ледяном чае, молча терпела лишения. Слёз от неё никто не видел.
А потом в их лагерь, расположенный в глухой чащобе, пришли семеро уцелевших бойцов из разгромленного отряда. Среди них был он — красноармеец Артём Волков. Высокий, тихий, с глазами цвета сентябрьского неба.
Первое их настоящее знакомство произошло у ночного костра. Вера перевязывала раненого бойца, а он, сидя напротив, методично подкладывал в огонь сухие ветки.
— Долго уже воюешь? — спросил он, глядя на прыгающие языки пламени.
— Достаточно, — коротко ответила она, не отрываясь от работы.
— Имя?
— Вера.
— Красивое. У моей старшей сестры такое же.
Разговор потекла неспешно, сама собой. Она рассказала о маленьком городке на Алтае, о брате, ушедшем на фронт. Он — о своей деревушке, притулившейся на склоне уральских гор, о речке с чистой, как хрусталь, водой, о родителях и сестре с двумя малышами.
Чувство пришло незаметно, проросло сквозь усталость и грязь, как первый подснежник сквозь промёрзшую землю. Сначала это были лишь взгляды, задержавшиеся на секунду дольше положенного. Потом — его котёл с дымящейся похлёбкой, поданный именно ей, когда она вернулась с задания промокшей и продрогшей. Его плащ, наброшенный на плечи во время ночного дежурства. А однажды, после внезапного и яростного вражеского налёта, он отыскал её в темноте сырого окопа. Она сидела, прижавшись спиной к земляной стене, и мелко-мелко дрожала, стиснув зубы, чтобы не выдать себя.
Он молча присел рядом, обнял её за плечи и притянул к себе, укрывая от мира своим широким телом.
— Мне стало страшно, — прошептала она, не в силах солгать. — А бояться нельзя.
— Бояться можно, — так же тихо ответил он. — Это значит, что ты живая. Я тоже боюсь. Каждый раз. Но потом вспоминаю, за что воюю. За ту речку, за свой дом, за сестринских ребятишек. И страх отступает.
— Артём… — она подняла на него глаза, в которых отражались отсветы далёких пожарищ. — Поцелуй меня.
Он не удивился. Он лишь кивнул, будто ждал этого, и его губы коснулись её лба, щёк, губ — бережно и бесконечно жадно.
Они лежали на примятой траве у лесного озера, глядя, как облака плывут в бездонной синеве. Был редкий час затишья.
— А после войны что? — спросил он, играя прядью её распустившихся волос.
— Учиться, наверное. Стану педагогом, как мама. Буду детям рассказывать о… о хорошем.
— А я дом построю. Рядом с отцовским. Просторный, светлый, с большими окнами. Поселю в нём свою жену. Детей у нас будет много. Шумных, озорных.
— С чего ты взял, что я соглашусь быть этой самой женой? — улыбнулась она, прищурившись от солнца.
— Куда же ты денишься, Верочка? — он рассмеялся, и в его смехе звучала абсолютная уверенность. — Давай обвенчаемся здесь. Григорий Ильич может быть свидетелем.
— Нет, — покачала головой она. — Я хочу настоящую свадьбу. Чтобы отец вёл меня под руку, чтобы мама плакала от счастья, чтобы брат… чтобы все были рядом.
Он вздохнул, и в этом вздохе была вся тоска по мирной, нормальной жизни.
— Мечта… До боли хочется просто жить. Просто любить.
Двенадцатое февраля тысяча девятьсот сорок третьего года.
Они возвращались с разведки вдвоём, осторожно ступая по хрустящему насту. Тишина в лесу была звенящей, настороженной.
Выстрелы прозвучали неожиданно и гулко. Рой пуль прошил воздух.
— В укрытие! — резко крикнул Артём, мощным толчком отправляя её в густой папоротник у обочины тропы.
Она покатилась по склону, цепляясь за корни, и, затаившись, обернулась. Увидела, как он взметнул руки и грузно осел на землю. А на его гимнастёрке, чуть ниже сердца, быстро расползалось алое пятно.
Следующая очередь ударила по деревьям над её головой. Она вжалась в землю, не дыша. Потом наступила тишина, ещё более страшная. Из-за стволов вышел боец их отряда, Сергей. Он наклонился над Артемом, потом медленно выпрямился и снял шапку.
Тогда Вера вышла из своего укрытия. Она подошла, не чувствуя под собой ног, и опустилась на колени. Слёз не было. Была лишь пустота, белая и холодная, как этот февральский снег.
В его кармане она нашла потёртую фляжку, сложенное вчетверо письмо от матери и маленькую, надорванную по краю фотографию — старики-родители и две девушки, одна из которых, постарше, очень на него похожа. Больше ничего. Так, во всяком случае, казалось ей тогда.
Спустя месяц, когда отряд проходил недалеко от одного из уцелевших городков, Вера отпросилась в местный госпиталь. Слабость, подступающая к горлу тошнота и мучительная догадка, не дававшая покоя, требовали подтверждения. Пожилая акушерка, осмотрев её, сурово сдвинула брови.
— Дитя ждёшь, девонька. Будешь матерью.
Вера закрыла глаза. Так и есть. У этого маленького, ещё не явленного миру существа не будет отца. А она… она стала вдовой, не успев стать женой.
Григорий Ильич, узнав новость, вышел из себя.
— Так и знал! Никакого порядка с вами! Конца войне не видно, а вы… Всё, точка. Завтра же отправишься в тыл. Ты здесь больше не нужна.
Оказалось, она стала не нужна и там, куда вернулась. Родители, обрадованные сначала её возвращению живой и невредимой, были сражены новостью. Радость сменилась горьким разочарованием.
— И когда ты успела? Кто он? — сурово вопрошал Семён Петрович.
— Артём Волков. Он погиб, — она произнесла это имя тихо, и оно обожгло губы, как раскалённый металл.
— Почему же не сочетались, коли так? Теперь ты и не вдова, и не девица… — голос отца звучал устало и безнадёжно.
— Он предлагал… Но я хотела иначе. Как у людей. При родне, под венцом…
— Тогда и знать бы его не следовало, — с горечью проговорила Анна Дмитриевна, отвернувшись. — Разве нельзя было удержаться?
— Мама, вы ничего не понимаете! — вырвалось у Веры. — Там, за каждым поворотом, могла ждать смерть. Каждый день мог стать последним. Мы хотели успеть хоть немного побыть счастливыми! Разве Павлик ваш не имел на это права?
— Он — мужчина, — нашлось у отца оправдание для сына. — А ты… опозорила нас.
Вера поняла — с каждым месяцем, с каждым днём, когда её положение станет очевидным, этот стыд будет лишь расти.
Хуже были соседки. Шёпот за спиной, колкие взгляды в тесном коридоре, разговоры, доносившиеся из-за тонких перегородок.
— Пока мы тут с детьми да со стариками горбатимся, они там с нашими мужьями… — шипела одна.
— А кто его знает, от кого она понесла-то? — вторила другая, чей муж пропал без вести. — Может, от врага какого. Проверить теперь не дано.
Вера молчала, сжимая кулаки. Но обвинение в связи с врагом переходило все границы. Оно и стало причиной доноса, который лёг на стол майора из особого отдела. Неровные строчки, выведенные злобным почерком, вопрошали: был ли на самом деле этот рядовой Волков? Почему не расписались? Не скрывает ли Морозова иное, чёрное предательство?
— Чушь полнейшая, — беззвучно прошептала Вера, держа в руках злосчастный листок.
— Вынуждены проверить, — майор, человек с усталым лицом, зажёг папиросу. — Изложите всё, что о нём знаете.
Проверка установила правду. Бумага с печатью подтверждала: рядовой Артём Павлович Волков существовал, геройски погиб, и именно он — отец будущего ребёнка. Но эта бумага не могла остановить шёпот. Теперь её называли «соломенной вдовой», и в этих словах слышались и презрение, и какая-то нездоровая зависть, и брезгливость.
Даже родной дом стал для неё холодным и неуютным. Родители, терзаемые собственным горем (как раз в это время пришла похоронка на Павла), стыдились её, боялись осуждения соседей и коллег. Учительница Анна Дмитриевна, мать, боялась, что о «падении» дочери узнают в школе.
Тогда Вера приняла решение. Взяв с собой ту самую фотографию из кармана Артёма и его последнее письмо с уральским адресом, она упаковала нехитрый скарб. Прощание с родителями было коротким и сухим, будто между ними выросли ледяные торосы. Она не знала, что ждёт её в далёкой деревне с названием Сосновка, но иного пути не было.
Деревушка, затерянная среди синих увалов, встретила её тишиной и покоем. Небольшая речка, уже тронутая первым лёгким ледком, дремучий лес на противоположном берегу, несколько улиц с крепкими избами. Дом Волковых стоял на отшибе. Он был небогатым, но видно было, что в нём царит чистота и порядок. У плетня, на завалинке, сидела женщина и чистила картофель. Вера замерла. Те же мягкие, но твёрдые черты, что и у Артёма, тот же разрез печальных глаз.
— Добрый день, — робко поздоровалась Вера, не решаясь открыть калитку.
— Доброго здоровья, — женщина подняла взгляд. — Кого ищете?
— Вы… мать Артёма Волкова?
Лицо женщины дрогнуло, в глазах вспыхнула и погасла надежда.
— Я его мать. А вы… вы его знали?
Вера смогла лишь кивнуть. Она положила ладонь на свой уже округлившийся живот и проговорила, едва слышно:
— Меня Вера зовут. Я… я жду его ребёнка.
Наступила пауза, показавшаяся вечностью. Потом лицо Татьяны Фёдоровны просветлело, смахнув тень тяжкого горя.
— Заходи, родная. Заходи, милая, не стой на холоде.
В горнице пахло хлебом и сушёными травами. А на стене, в самом почётном углу, висела та самая фотография в военной форме. Вера не смогла сдержать слёзы.
— Он писал о тебе в последнем письме, — тихо заговорила Татьяна Фёдоровна, усаживая её за стол. — Писал, что встретил девушку — смелую, как сама победа. Мечтал, что после войны приведёт тебя сюда, представит нам. Говорил, будете дом строить рядышком.
— Мы так и думали… — выдохнула Вера.
В тот вечер за скромным ужином она впервые за многие месяцы почувствовала, что её не судят. Её принимают. Пётр Иванович, отец Артёма, молчаливый и крепкий, как дуб, лишь украдкой смахивал влагу с глаз, глядя на неё. А Татьяна Фёдоровна окружила её такой заботой, какой Вера не знала даже в детстве.
Тихими осенними вечерами они шили пелёнки из старого, но прочного белья. Пётр Иванович мастерил колыбельку из ореховых прутьев. И Вера рассказывала. Об Артёме — как он пел под гитару старинные романсы, как однажды спас из-под обстрела трёх раненых, как боялся лягушек и как смеялся, заразительно и беззлобно.
Осень тысяча девятьсот сорок третьего выдалась золотой и тёплой.
Роды были долгими и трудными. Но когда в низкой деревенской горнице раздался первый, яростный и жизнеутверждающий крик, все забыли про усталость.
Мальчик. Крепкий, славный, с тёмным пушком на голове.
Вера, бледная и обессиленная, прижала его к груди и плакала. Плакала не от горя, а от странного, щемящего чувства, что жизнь — сильнее. Что она, пройдя через смерть, продолжается здесь, в этом маленьком тёплом комочке.
— Я назову его Артёмом, — сказала она. — В память об отце.
— Вылитый Алёшенька, — прошептала Татьяна Фёдоровна, с благоговением касаясь крохотной ручонки. — Одного сына судьба забрала, другого нам подарила.
Вера написала письмо в далёкий алтайский городок. Ответ пришёл сухой, сдержанный: «Поздравляем с рождением внука. Здоровья вам». Ни слова о тоске, ни намёка на приглашение. Горе родителей, потерявших сына, было огромно, и в нём, казалось, не осталось места для дочери и её ребёнка. Но теперь у Веры была иная семья. Та, что приняла её безоговорочно.
Эпилог.
Вера так и не вернулась в родные края. Она осталась в Сосновке, в доме, где каждый уголок хранил память об Артёме. С помощью Петра Ивановича и Татьяны Фёдоровны она окончила педагогические курсы и стала учительницей в местной школе. Скромной, строгой, но невероятно чуткой к детям. В её классе всегда царила особая, светлая тишина, а ученики ловили каждое её слово.
Замуж она больше не выходила. Всю свою нерастраченную нежность, всю силу любви она отдала сыну и своим школьникам. Мальчик, названный в честь отца, рос под крылом двух любящих бабушек и деда, впитывая, как губка, истории о смелом и добром солдате, которого он никогда не видел, но которого знал, казалось, с самого рождения.
А по вечерам, когда в окнах соседних изб зажигались огни, Вера выходила на крыльцо своего дома — того самого, который они с Артёмом так и не успели построить вместе, но который Пётр Иванович и подросший сын достроили за него. Она смотрела на широкое, усыпанное звёздами небо, на тёмную гладь реки, на огонёк в окне родительского дома Артёма. И тихая, светлая грузь наполняла её сердце. В этой грусти не было отчаяния. Была благодарность за короткое, как вспышка света, счастье, за подаренную жизнь, за этот дом, за этот мирный вечер. Война отняла у неё многое, но подарила что-то большее — стойкость, понимание ценности каждой минуты покоя и ту тихую, немеркнущую любовь, что навсегда осталась с ней, превратившись в звёзды над головой, в шелест листьев в саду, в смех её сына. И в этом была её победа. Победа жизни над забвением, света — над тьмой.
