Отец мечтал о сыне, а родилась «бесполезная» дочь, которую он вычеркнул из сердца. Но спустя годы именно эта «нежеланная» девчонка, прошедшая через унижения и одиночество, станет для него единственной опорой и научит весь жестокий мир уважать себя
Весть о том, что у него родилась дочь, застала Трофима Игнатьева в конторе лесопункта, аккурат в день получки. Мужики, получив рубли, уже расходились, гремя пустыми ведрами из-под солярки, а он всё стоял у проходной, сжимая в руке мятые бумажные деньги.
– Ах ты ж, горе луковое, – процедил Трофим сквозь зубы и смачно сплюнул в опилки. – Просил же бабу: рожай пацана. Нет, надо девку мне подсунуть.
Внутри всё вскипело от обиды и злости на жену, Агафью. Так вскипело, что идти домой, в пустую избу, где теперь даже бабьего голоса не услышишь, расхотелось напрочь. Пока Агафья с новорожденной маялась в районной больнице, Трофим собрал нехитрые пожитки в брезентовый мешок, сунул туда же смену белья да краюху хлеба и ушел к своей матери, в соседнюю деревню, что раскинулась на другом берегу речки Быстрянки, в пятнадцати верстах от его собственного дома.
Агафья, родившая своего первенца, через две недели вернулась в опустевшую избу. Вошла, оглядела непривычно прибранную горницу (видно, Трофим перед уходом постарался), положила на кровать укутанный в одеяло сверток и села рядом, уронив голову на руки. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Дочка, крохотный комочек с забавной складочкой на затылке, лежала тихо, лишь изредка чмокая во сне маленькими губками. Агафья взглянула на неё и с горечью подумала: «И кто ж мог знать, что ты, кровиночка моя, разлучницей станешь?»
Трофим был мужиком кряжистым, с тяжелой челюстью и нравом, который в деревне называли «крутым». Возражений он не терпел, любое слово поперёк воспринимал как личную обиду. И втемяшилось ему в голову – нужен сын, наследник. У самого-то в семье он рос младшим, после двух сестер, и считал, что именно на нём, Трофиме Игнатьеве, род и держится. А тут – девка. Бесполезная обуза.
Свекровь, мать Трофима, пыталась ходить к сыну на переговоры, урезонить, но тот стоял намертво: «Пока девку не пристроит куда подальше, не вернусь». И пятнадцать километров стали для Агафьи непреодолимой пропастью.
Агафья, оклемавшись после родов, впряглась в работу. В пятьдесят седьмом году о послеродовых отпусках долго не рассуждали: надо было и за хозяйством следить, и на ферму выходить. В угоду мужу, в тайной надежде смягчить его сердце, назвала дочку Александрой – пусть хоть имя будет с мужским отливом. Девчонка росла на удивление крепкой и спокойной. Ни крику, ни капризов. В полгода уже цепко держалась за края кроватки, а в год с небольшим – не оторвать от деревянной лошадки-качалки, что смастерил для неё сосед. И ходить, и говорить начала рано. В полтора года уже тараторила без умолку, носилась по избе как «шемела», как говорила бабка, за ней и не угонишься.
В яслях Сашка (а по-другому её и не звали) сразу стала лидером. Хваткая, быстрая, сильная – любой мальчишка в её возрасте уступал ей дорогу. В три года она запросто могла утихомирить пятилетнего соседского забияку, который норовил отобрать у неё совок. И характер проявлялся всё отчётливей: не к каждому пойдёт на руки, не каждого послушает. Бегала по двору в заплатанной рубашонке, вооруженная ивовым прутом, и отгоняла чужих коров, забредавших в огород. Откуда только смелость бралась в такой маленькой девчушке?
А Трофим тем временем нашёл утешение. Прилепился к разведённой бабёнке, Клавдии Митрохиной, у которой уже двое ребятишек было. Сначала ходил просто так, от тоски, а Клавдия, баба хитрая и ядрёная, стала его приваживать. И привадила. Понравилась она Трофиму – вся такая ладная, пышнотелая, слова поперёк не скажет, только ахает да восхищается.
– Я тебе, Троша, ребёночка рожу, – обещала она, млея на перине. – Самого лучшего.
– Сына давай! – ворчал Трофим, хотя голос его уже не был таким суровым.
Но шло время, а Клавдия всё не беременела. Может, и пыталась, да не выходило. Трофим начал хмуриться: второй год как с ней, а толку нет. Чужих детей поднимать – не велика корысть, хотелось своего.
А тут и слухи до его новой деревни дошли: дескать, дочка его, Сашка, растёт чисто пацан. И сильная, и бойкая, и справедливая. Три года всего, а хлеще любого мальчишки.
Мать Трофима снова взялась за своё: «Поезжай, погляди на дитя. Кровь-то не водица». Трофим может и не поехал бы, да нашёл у Клавдии в чулане, за буфетом, какие-то сушёные корешки, узелок с травами странными. И закралось в душу сомнение: неспроста это. Прослышал он, что Клавдия к местной знахарке бегает.
В тот же день собрал Трофим свои вещи, хлопнул дверью так, что стекла в доме задрожали, и ушёл. Клавдия кричала вслед, что корешки те для здоровья, чтоб ребёнка поскорей зачать, но он уже не слушал.
И вот, спустя почти четыре года, Трофим переступил порог своего дома. Впервые увидел дочь. Худенькая, вихрастая, в выцветшей ситцевой юбчонке, она стояла посреди горницы и смотрела на него исподлобья, цепко и недоверчиво. Чужой. К прянику, который он достал из кармана, подходить не спешила.
– Ишь ты, зыркает как, – проворчал Трофим, чувствуя себя неуютно под этим детским взглядом. – Небось, науськала? – Он с обидой посмотрел на жену.
Агафья, засветившаяся от счастья при виде мужа, замахала руками:
– Что ты, Троша! Только добрым словом тебя поминала. Надеялась, одумаешься, вернёшься к нам. Не чужие ведь.
Агафья любила мужа, несмотря на всю его жёсткость. Да какая там жёсткость – жестокость. Немногословный, вечно недовольный, Трофим мог выразить своё негодование одним ударом кулака по столу. А то и замахнуться на жену. И вскоре руку начал прикладывать.
Сашке пять лет. Она уже многое понимает. Как только отец на мать взглянет тяжело, брови сдвинет – она сразу сжимается в комок и трясёт кулачком:
– У-у, злюка! Я тя!.. Вот дам сейчас!
Кулачок – смешной, детский. Но Трофим злился, видя в малолетней дочери тот самый протест, который сам в себе подавлял.
Ненадолго утихомирился Трофим, когда Агафья родила сына. Назвали Павлом. И вся забота о брате с пелёнок легла на Сашку. Это она таскала его на закорках, когда мать была на работе, кормила из ложечки, играла с ним, меняла пелёнки, таскала на себе, пока он не научился ходить.
Трофим был рад. Но радость у него была какая-то глухая, молчаливая. По-преженьму гонял семью, если что было не по нему.
Агафья, замирая, покорно слушала проклятья, готовая стерпеть всё, лишь бы не поднял руку.
А Сашка (ей уже семь) – топнет ногой, кулаки сожмёт и как крикнет:
– Я вот дядьке милиционеру на тебя нажалуюсь!
Трофим аж подпрыгнул от злости:
– Ах ты, стручок зелёный! Ты на кого хвост подняла?
Кинулся к ней, но Сашка вёрткая, знает, что силы неравны, выскользнула из-под руки и уже с безопасного расстояния грозится.
Пытался он её однажды высечь прутом, чтоб неповадно было. Сашка смолчала. Ни слезинки. Только пыхтела и терпела, вцепившись зубами в край фартука. Трофим обрадовался: перевоспитал! Но назавтра Сашка и впрямь привела участкового.
Агафья ахнула: не ожидала от дочери такой упёртости. Кинулась заступаться:
– Товарищ участковый, да разве ж дитё своё поучить нельзя? Это ж для пользы… А так-то Трофим наш работящий, семью кормит, по хозяйству управляется…
Участковый, Иван Петрович Гринчук, снял фуражку, вытер вспотевшую лысину:
– Вы, Агафья Степановна, имейте в виду. Информация такая может и до района дойти. Тогда уж точно не сдобровать вашему мужу. А пока – предупреждение.
Трофим стоял, потупив взор, изображая стыд:
– Это ж до чего дошло! До милиции! А ежели дитё на голову сядет, тогда как? – оправдывался он. И был таким покладистым, таким огорчённым, что участковый и впрямь подумал: о семье человек печётся. К тому же не пьёт, на работе грамоты дают, соседи не жалуются… за что ж его арестовывать?
С того дня Трофим с Сашкой стал осторожнее. Не то чтобы боялся, а так… настороже держался. Но иной раз взглянет на неё со злостью, процедит сквозь зубы:
– У-у, зверёныш…
Агафья, решив, что гроза миновала и всё в семье наладилось, забеременела третьим. Родила дочку. Словно чувствовала.
– Накаркала, – проворчал Трофим, подошёл к новорождённой, взглянул и молча вышел из горницы.
Младшей, Натальей, он почти не занимался. Жили под одной крышей, а будто и не замечал. Поначалу с ней Агафья водилась, а потом и это на Сашку переложила:
– Не в первой тебе. Приглядывай за Наташкой. Пеленки меняй.
Сашка, возвращаясь из школы, мигом делала уроки, хватала что поесть и до вечера возилась с сестрёнкой. А пока мать на работе – ещё и стирала. Трофим, видя, что старшая дочь снова стала в доме главной помощницей, помалкивал. Не покрикивал, не попрекал, руку и вовсе не поднимал. Да и памятен ему был случай с участковым.
Так и росла Сашка до восьмого класса. А когда окончила восьмилетку, заявила, что поедет в город учиться. Трофим побагровел. Рыжеватые его волосы, казалось, сами собой встали дыбом.
– А жрать чего будешь? – рявкнул он. – Нам с матерью на шею сядешь? Мало мы тебя все годы кормили-поили?
Александре к пятнадцати было уже пятнадцать. Ладная, крепкая, сбитая – в ней чувствовалась недюжинная сила. Её увесистые кулаки могли отвесить тумака любому мальчишке. Даже старшеклассники побаивались связываться, зная её крутой нрав. Учитель физкультуры как-то заметил:
– Тебе, Овсянникова, борьбой надо заниматься. Любого на лопатки уложишь.
– Больно надо, – ворчала Сашка.
А отцу в глаза глянула твёрдо, как в детстве:
– А я сказала: поеду. Учиться буду.
– Не зыркай! – пригрозил Трофим. – Попомни, денег не дам!
– А я и не прошу. Ты хоть младших прокорми, папаша…
– Что-о? Ах ты…
Схватил ремень с гвоздя, двинулся на дочь. Сашка одним прыжком оказалась у печки, в руках её блеснул ухват.
– Только тронь! Враз покалечу!
Агафья заголосила, бросилась между ними. Трофим, глядя на решительное лицо дочери, на ухват, который она держала крепко, без дрожи, понял: ударит. И помятым будет, и позору не оберёшься. Бросил ремень и, осыпая проклятьями, выскочил вон.
– Уезжай, – тихо сказала Агафья, вытирая слёзы. – Уж как-нибудь… с учёбой. Уезжай.
– А ты разводись! – выпалила Сашка.
Агафья замахала руками:
– Опомнись, дочка! Что матери сулишь!..
– Долго ты этого феодала терпеть будешь? – не унималась Сашка.
– Это слова-то какие? Откуда набралась?
– По истории учили.
– А почему хорошему не учат на вашей истории?.. Лучше б научили, как с родителями мирно жить.
– Ты как хочешь, так и живи. А я заступаться больше не буду.
Вскоре после отъезда Сашки Трофим словно бы подобрел. С младшими стал мягче, с Агафьей разговаривал сносно. А Сашку будто и не замечал. Младшие, Пашка и Наташка, потянулись к отцу. Забылась Сашкина забота, забыли, как она их нянчила, как носы утирала, как штаны стирала.
– Хороший у нас папка! – заявила как-то Наташка. – А ты злюка! – И показала сестре язык.
– Ну-ну, – усмехнулась Александра. – Живите со своим папкой. Может, он вас отблагодарит.
После восьмого класса она уехала. В узелке – пара смен белья да холщовая сумка с едой, которую тайком от мужа собрала Агафья. Спрятала за пазуху и несколько мятых купюр.
– На первое время, – шепнула, сунув деньги в руку дочери. – Мои это, откладывала потихоньку. Бери.
Сашка взглянула на мать. Ещё не старая, а лицо в морщинах, плечи опущены, глаза печальные.
– Мам, ну сколько можно? Развелась бы, и дело с концом.
– Не знаю я такой моды, – вздохнула Агафья. – У нас в селе все так живут. Поругаются да помирятся. А Трофим – он работник, копейку в дом несёт. Да и отец детям родной. Люди не поймут, скажут – от добра добра не ищут…
– Смотри, – предупредила Сашка. – Если обижать будет – напиши. Я на него управу найду.
– Ой, дочка, грех на отца родного… Нельзя так. То участкового привела, то ухватом…
– А ему можно? Он барином живёт, а ты как прислуга. Разве ж это жизнь?
– А как же? Так и живут.
– Ладно, спорить не буду. Но кланяться ему не стану. Если в техникум не поступлю – всё равно не вернусь. За деньги спасибо. Я добро помню.
– Дочка, ты приезжай. Трофим отходчивый, забудется всё… А я тебе с огорода овощей дам…
– Помогу, – коротко пообещала Сашка.
Город встретил Александру гулом, суетой и запахом бензина. Механико-технологический техникум она выбрала почти не думая – потянуло к технике, к станкам, к тому гулу, который с детства манил её в местную ремонтную мастерскую. Экзамены сдала легко, чувствовалась природная хватка и школьная подготовка, которую она не запускала, несмотря на домашние заботы.
В общежитии, куда её поселили через месяц после поступления, она познакомилась с соседкой по комнате. Валентина – смешливая, кудрявая девушка из небольшого райцентра, полная противоположность серьёзной и основательной Александре. Валя приехала учиться на технолога, но, как быстро выяснилось, единственное, что её интересовало в техникуме, – это возможность удачно выйти замуж.
– Саня, ты только посмотри, какие ребята на нашем курсе! – ахала она, рассматривая себя в маленькое зеркальце. – Особенно вон тот, высокий, Валерка… Говорят, у него отец – начальник.
– А мне всё равно, – пожимала плечами Александра, углублённая в конспекты. – Я учиться приехала.
– Ну и дура! – беззлобно смеялась Валя. – Вон, Светка из соседней комнаты уже с третьекурсником гуляет. Говорит, после техникума сразу замуж позовёт. А ты всё с книжками.
– Валя, мне некогда женихов искать. Мне себя прокормить надо.
Александра устроилась уборщицей в контору ткацкой фабрики – мыла полы по вечерам. Деньги были небольшие, но на жизнь хватало, и от матери тянуть не приходилось.
Валя, глядя на подругу, только вздыхала:
– И когда ты только успеваешь? То учёба, то работа… А ещё и мне помогаешь сопромат осилить. Саня, да ты железная!
– Привычная, – усмехалась Александра.
Преподавателя гидравлики они заметили сразу. Андрей Ильич Верещагин появился в группе на третьем курсе – молодой, подтянутый, в строгом сером костюме и очках в тонкой металлической оправе. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад. В аудитории, где половина студентов были старше его по возрасту и крупнее телом, он выглядел почти беззащитно.
– Здравствуйте, – начал он тихо. – Меня зовут Андрей Ильич…
– Андрюша, – раздался чей-то нахальный голос с задней парты. – Сынок…
В группе засмеялись. Верещагин смутился, поправил очки и попытался продолжить лекцию. Но его никто не слушал. Шум нарастал.
Валя толкнула Александру локтем:
– Сань, смотри, какой интеллигентный. Как он с этими обалдуями справится?
Александра молча наблюдала. Ей стало вдруг обидно за этого человека, который старательно выводил на доске формулы, а в ответ слышал только гогот.
– Так, всё! – вдруг громко сказала она и встала. – Хватит!
Гул стих. Все обернулись.
– Зябликов, Фисенко, – она перевела взгляд на главных заводил. – Если вы не заткнётесь, я вас отсюда выставлю. Понятно?
– Чего-о? – протянул Зябликов.
– Того. Надоели. Мне диплом нужен. Я работать сюда пришла, а не языками чесать. У меня дома лишних денег нет, чтобы год просиживать. Или сидите тихо, или идите в коридор.
Сел на место. В аудитории воцарилась тишина. Авторитет Сашки Овсянниковой знали все. Связываться с ней себе дороже.
Встретилась взглядом с преподавателем. Он смотрел на неё с удивлением и благодарностью. Кивнул едва заметно. И продолжил лекцию.
После той лекции Валя не отставала:
– Сань, ну ты видела, как он на тебя смотрел? Влюбился, наверное.
– Дура ты, Валя, – отмахивалась Александра. – Просто спасибо сказал. И вообще, он женатый. Вон, кольцо на руке.
– А кольцо – не показатель, – многозначительно заметила Валя. – Может, несчастлив в браке.
– Отстань, – отрезала Александра.
Но сама нет-нет да и ловила себя на мысли, что вспоминает его взгляд – спокойный, умный, чуть усталый. И голос его ей нравился – негромкий, но уверенный, когда он объяснял материал. И то, как он поправлял очки, прежде чем начать говорить.
Андрей Ильич, в свою очередь, тоже запомнил эту девушку с волевым лицом и цепким взглядом. Староста группы, отличница, но какая-то не по годам серьёзная, даже суровая. В её глазах он видел не девичье кокетство, а какую-то глубокую, затаённую силу.
Домой Александра приезжала редко. Только на большие праздники или на помощь – осенью картошку копать, весной – сажать. Младшие, Пашка и Наташка, выросли. Пашка уже заканчивал школу, поглядывал на город, мечтал на шофёра выучиться. Наташка была ещё подростком, но уже копировала мать – тихая, покладистая.
Трофим при встречах с дочерью хмурился, но не задирался. Отношения у них были натянутые, холодные. Александра держалась отстранённо, но помогала, если просили. Привозила гостинцы, деньги иногда оставляла.
– Ишь ты, городская стала, – цедил Трофим. – Вон как вырядилась. Поди, и не узнаешь своих?
– Узнаю, батя, – спокойно отвечала Александра. – Не боись. Не зазналась.
На четвёртом курсе Валя наконец добилась своего – вышла замуж за того самого Валерку, у которого отец был начальником. Свадьба была шумная, с гармошкой и криками «горько». Александра была свидетельницей. Стояла в сторонке, наблюдала за счастливой подругой и думала: «А мне-то что светит? Работа, дочка, если будет? Или так и буду одна, как перст?»
Мысли о семье, о детях приходили всё чаще. Двадцать лет – возраст, когда в деревне уже давно замужем и с ребятишками. А она всё одна. Мужики вокруг есть, но… не те. Или пьют, или женатые, или такие, что и смотреть не хочется. Вспоминала отца, его грубость, вечную неудовлетворённость. «Нет, – думала она. – Лучше одной, чем так, как мать».
Но судьба, как часто бывает, приготовила ей встречу.
Владимир Грошев учился на параллельном отделении. Долговязый, спокойный, даже флегматичный. Он давно засматривался на Александру, но подойти не решался. А однажды на танцах, куда её затащила Валя, набравшись смелости, пригласил.
– Потанцуем?
Александра удивилась. Она и не заметила его раньше. А тут вдруг – такой высокий, руку подаёт неуверенно, но настойчиво.
– А чего ж нет? – пожала она плечами.
С того дня они стали встречаться. Володя не был похож на отца – он был тихий, даже слишком. С ним было спокойно, надёжно. Он не пил, не курил, не ругался. Работал наладчиком на мукомольном комбинате. И главное – он смотрел на неё с такой преданностью, что у неё сердце таяло.
– Выходи за меня, – предложил он через три месяца.
Александра долго молчала. Потом спросила:
– А ты меня не бросишь? Как отец мать?
– Ни за что, – пообещал он.
И она поверила.
Расписались тихо, без гостей. Сразу после получения дипломов. Валя пришла свидетельницей. Жить стали в общежитии, которое дали Александре от фабрики, где она уже работала техником. А через год родилась Светлана.
Но счастье оказалось недолгим. Володя, как только родилась дочь, словно подменили. Спокойствие его обернулось безразличием, медлительность – ленью. Дома он почти не появлялся – всё с друзьями, всё «после работы». Деньги приносил всё меньше. А когда Александра пыталась его урезонить, он огрызался:
– Я что, раб? Имею право отдохнуть!
Вспомнились ей слова матери: «А как же? Так и живут». И страшно стало, что и её жизнь покатится по той же колее – в вечном терпении и унижении.
– Вова, – сказала она однажды вечером, когда он явился заполночь. – Или ты меняешься, или мы расстаёмся.
Он только усмехнулся пьяно:
– Куда ты денешься? С ребёнком?
– А вот посмотрим, – ответила Александра и утром подала на развод.
Валя ахала:
– Саня, ты с ума сошла! Как же ты одна? С маленькой?
– А ты как думала? – усмехнулась Александра. – Не пропаду.
И не пропала. Устроилась на фабрику, где её ценили, дочку в ясли определила. Жили скромно, но не голодали. А Володя платил алименты через раз, да и тех было не густо.
Пашка, младший брат, приехал в город через два года. Поступил в автошколу, жил у сестры. С удивлением смотрел на её жизнь – отдельная квартира (фабрика дала!), водопровод, газ. И главное – сестра сама всё тянет, и дочку, и работу, и даже ему помогает.
– Сань, ты как лошадь пашешь, – удивлялся он. – И не устаёшь?
– А как не пахать? – отвечала она. – Сама себя не похвалишь – никто не похвалит. И не помогут, если сама не умеешь.
Пашка смотрел на неё и думал: вот бы ему такую жену. Сильную, самостоятельную, но в то же время добрую и заботливую.
Валя тем временем развелась со своим Валеркой – тот оказался маменькиным сынком и гулякой. Плакала у Сашки на кухне:
– Саня, ты права была. Надёжность – это не деньги. Надёжность – это человек. Вот был бы у меня такой, как твой Андрей Ильич…
– Какой ещё Андрей Ильич? – не поняла Александра.
– Ну, преподаватель наш, Верещагин. Помнишь, ты за него тогда заступилась? Я его недавно в городе видела. Он развёлся, говорят. Один живёт. И очень даже ничего… – Валя загадочно улыбнулась.
Александра промолчала. Она уже несколько лет не вспоминала о нём. Но имя отозвалось в душе теплом. Странно.
Встретились они случайно. На рынке, поздним осенним вечером. Александра возвращалась с работы, зашла в кафе «Стекляшка» – так его называли за огромные окна – выпить чаю. Народу мало. За одним из столиков, уткнувшись в книгу, сидел мужчина.
Она заказала чай с пирожным, села за свободный столик. И вдруг услышала:
– Александра?
Подняла голову. Он. Андрей Ильич. Только постаревший, с сединой в волосах, и глаза уставшие. Но взгляд – тот же, умный, спокойный.
– Здравствуйте, – растерялась она.
– Можно просто Андрей, – улыбнулся он. – Присяду?
– Конечно.
Так и начался их разговор – долгий, откровенный, как будто они знали друг друга всю жизнь. Она рассказала о себе, о разводе, о дочке, о работе. Он – о том, как разошёлся с женой, о сыне, который учится в институте, о том, что живёт сейчас на даче, строит дом.
– А вы… ты почему одна? – спросил он.
– Да как-то так, – вздохнула она. – Всё сама да сама.
– А я вот тоже один, – сказал он. – И, знаешь, подумал сегодня: как же хорошо, что я тебя встретил.
Она смутилась, покраснела. А он смотрел на неё и видел не суровую старосту группы, а просто красивую, уставшую женщину, которой так нужна была поддержка.
Провожал до дома. Шли медленно, молча. У подъезда он взял её за руку:
– Я позвоню?
– Позвони, – тихо ответила она.
И он позвонил.
В то воскресенье Андрей пригласил её на свою дачу. Хотел показать, как живёт, чем дышит. Александра оставила Свету с Валей и поехала за город.
Место было глухое. Новый посёлок только строился, кругом – пустыри, заборы, недостроенные коробки домов. Участок Андрея стоял на отшибе. Дом – сруб под крышей, внутри ещё пусто, но уже чувствовалась рука хозяина: везде порядок, инструменты разложены по местам.
– Нравится? – спросил он, обводя рукой владения.
– Красиво, – искренне сказала она. – Место тихое. Спокойное.
– Пока тихое, – усмехнулся он. – А там, глядишь, и соседи подтянутся.
Они пили чай во времянке, маленьком домике с печкой. Андрей рассказывал о планах, о том, как будет достраиваться, как мечтает о саде. Александра слушала и чувствовала: вот оно, счастье. Просто сидеть рядом с этим человеком, слушать его голос, смотреть, как он поправляет очки.
Неожиданно за забором послышался шум мотора. Андрей выглянул в окно и нахмурился:
– Машина какая-то… Грузовая.
Из грузовика выскочили двое, быстро перелезли через забор и направились к дому.
– Саша, – тихо сказал Андрей, – это, кажется, нехорошие люди. В последнее время здесь воруют стройматериалы. Отсидись пока во времянке.
– Нет, – она решительно встала. – Я с тобой.
Мужчины уже подошли к дому. Один, коренастый, в спецовке, крикнул:
– Эй, хозяин! Выходи, поговорим!
– Чего вам? – Андрей вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь.
– Металл сдаёшь? – нагло спросил второй, щуплый, с блатными замашками. – Мы тут мимо ехали, думаем, дай заедем. Хозяин, небось, не против, если мы пару труб прихватим?
– Против, – твёрдо сказал Андрей. – Убирайтесь.
– Слышь, – коренастый шагнул вперёд. – Ты по-хорошему не хочешь? Мы заплатим.
– Я сказал – убирайтесь.
– Ах ты, очкарик! – щуплый выхватил из-за пояса нож. – Жить надоело?
В этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо выскочила Александра. В руках у неё был топор – она успела схватить его во времянке.
– А ну, назад! – крикнула она. – Убирайтесь, кому говорят!
Мужики опешили. Такая ярость была в глазах этой женщины, такая решимость, что они попятились.
– Ты чё, баба, с дуба рухнула? – пробормотал коренастый.
– Я сказала – вон! – повторила Александра, сжимая топор.
Грабители переглянулись, что-то неразборчиво выругались и полезли обратно через забор. Мотор грузовика взревел, и машина скрылась.
Андрей стоял бледный. Он смотрел на Александру, на топор в её руках, и в глазах его был не страх, а восхищение.
– Саша… – только и смог вымолвить он. – Ты… ты с ума сошла?
– Они бы тебя убили, – сказала она, опуская топор. – Я не могла иначе.
Он шагнул к ней, обнял. Она прижалась к нему, чувствуя, как колотится его сердце.
– Я никому не дам тебя в обиду, – прошептала она. – Никогда.
Тот случай всё изменил. Между ними больше не осталось недомолвок. Андрей понял, что эта женщина – та, с которой он готов пройти весь остаток жизни. Сильная, верная, бесстрашная.
Александра, в свою очередь, впервые почувствовала себя не просто «мужиком в юбке», как она себя иногда называла, а женщиной, которую любят, которой восхищаются, которую готовы защищать. Хотя в тот момент защищала она.
Через месяц Андрей сделал ей предложение.
– Выходи за меня, – сказал он просто, глядя ей в глаза. – Я не богат, дом только строю. Но я люблю тебя. И Свету твою люблю. И сделаю всё, чтобы вы были счастливы.
Александра молчала долго. Потом на глазах её выступили слёзы – впервые за многие годы.
– Да, – сказала она. – Да, Андрюша.
Свадьбу играли скромно, но весело. Собрались самые близкие: Валя с сыном, Пашка с женой, Наташка с мужем. И Агафья с Трофимом. Трофим ехать не хотел, но Агафья настояла:
– Поедем, Троша. Дочь замуж выходит. Не каждый день.
И он поехал.
В городском ЗАГСе было тесно от цветов и улыбок. Александра в простом, но красивом кремовом платье, с распущенными волосами, выглядела непривычно женственно и счастливо. Андрей – подтянутый, в строгом костюме, волновался как мальчишка.
Света, державшая подушечку с кольцами, сияла. Она уже называла Андрея «папой».
После росписи все поехали в квартиру Александры. Стол ломился от угощений, которые готовили вместе. Трофим сидел в углу, хмурый, но внимательно наблюдал за зятем. Андрей, заметив его взгляд, подошёл с рюмкой:
– Трофим Егорович, спасибо, что приехали. Спасибо за дочь.
Трофим крякнул, поднялся. Посмотрел на Александру, которая стояла рядом с мужем, на внучку, прижимавшуюся к отчиму, и вдруг в глазах его мелькнуло что-то… тёплое?
– Береги её, – сказал он хрипло. – Она у нас… с характером. Но добрая. На мать похожа.
Александра удивлённо подняла брови. Отец впервые сказал о ней добрые слова.
– Сберегу, – твёрдо ответил Андрей. – Обещаю.
Вечером, провожая родителей на автобус, Александра обняла мать:
– Мам, приезжайте. Мы теперь вас ждём.
Агафья плакала от счастья. Трофим стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, потом неловко потрепал Свету по голове:
– Ну, внучка, расти большая. Учись хорошо.
– Буду, дедушка, – серьёзно ответила девочка.
Автобус уехал. Александра с Андреем стояли на остановке, держась за руки. Зажигались фонари, город погружался в сиреневые сумерки.
– Ну что, жена? – тихо спросил Андрей. – Домой?
– Домой, – ответила она и улыбнулась.
Они пошли по пустынной улице, и в душе у Александры было так светло и спокойно, как не было никогда. Впереди была целая жизнь. И она знала: теперь всё будет хорошо. Потому что рядом – надёжное плечо, любящее сердце и дом, который они построят вместе.
Прошло несколько лет.
Дом Андрея, тот самый, который едва не сожгли грабители, был достроен и обжит. Теперь это был уютный двухэтажный особняк с большими окнами, верандой, увитой диким виноградом, и яблоневым садом, который посадила Александра.
Света заканчивала школу, собиралась поступать в медицинский. Пашка выучился на шофёра, женился, работал в автобусном парке. Наташка вышла замуж за тракториста из соседней деревни, родила двойню. Агафья приезжала часто, помогала с садом, нянчилась с внуками. Трофим… Трофим тоже стал наведываться. Сначала редко, потом всё чаще. Сидел с Андреем на веранде, пил чай, говорил о жизни. Иногда брал Свету и вёл гулять вдоль реки. И Александра, глядя на них из окна, думала: «Как же всё-таки жизнь удивительно устроена. Всё, что было плохого, уходит. Остаётся только хорошее».
Однажды вечером, когда сад уже отцвёл и готовился к осени, они сидели на веранде втроём: Александра, Андрей и Света. За окном догорал закат, окрашивая небо в розовые и золотые тона.
– Мам, – спросила Света, – а ты счастлива?
Александра посмотрела на мужа, на дочь, на уютный дом, на сад за окном. Вспомнила всё: тяжёлое детство, унижения, одиночество, страхи. И поняла, что всё это было не зря.
– Счастлива, – сказала она просто.
Андрей обнял её за плечи, притянул к себе.
– Я тоже, – тихо сказал он.
Света улыбнулась и вышла в сад. А они остались вдвоём, слушая, как затихает вечерний ветер в кронах яблонь.
За окном догорал закат. И это был только один из многих вечеров, которые им предстояло прожить вместе. Впереди была целая жизнь, и она обещала быть долгой и счастливой.
Конец.
