Этот щеголёнок, оравший на заправке «Ты у меня попляшешь, тётка!», через час в отделении чуть не обгадился, глядя, как его всесильный батя-олигарх, только что грозивший «всё решить», вдруг побелел, как полотно, и потерял дар речи, услышав моё звание — полковник
Три дня бессонницы легли на плечи свинцовой пеленой. Не спала третьи сутки, и казалось, само время замедлило свой бег, стало вязким и тягучим, как холодный мед. Глаза горели нестерпимым огнем, будто в них действительно насыпали мелкого, колкого песка, а каждое моргание отдавалось сухой, болезненной резью. Все тело превратилось в одну сплошную ноющую струну, натянутую до того предела, за которым следует лишь тихий, окончательный разрыв. Смерть отца не просто оставила пустоту; она выжгла внутренний мир дотла, оставив после себя лишь беззвучный, вибрирующий холод и одно простое, животное желание — наконец добраться до кровати, утонуть в забытьи, пусть даже ненадолго.
За окном автомобиля ноябрь размазывал по стеклу свою унылую палитру. Дворники монотонно скребли по мутному стеклу, бессильные против грязной жижи, летящей из-под колес грузовиков. Трасса тянулась темной, мокрой лентой, уходя в промозглую даль. Когда на приборной панели загорелся предупреждающий желтый глазок, я без раздумий свернула на первую попавшуюся заправку — островок ядовитого света в этом темном море. План был прост и ясен: полный бак, стакан черного, обжигающего кофе, и еще двести километров этого отупяющего дорожного гула.
Подкатив к свободной колонке, я увидела, как от противоположного ряда отрывается массивный, сияющий безупречным хромом внедорожник. Он плавно, с наглой неспешностью, занял место поперек разметки, перекрыв выезд сразу от двух колонок. Водитель не торопился. Распахнулась массивная дверь, и на освещенный асфальт выплеснулась ватага молодых людей. Их было четверо. Шумные, раскатисто смеющиеся, в дорогих, но нараспашку расстегнутых куртках, словно пронизывающий ночной ветер был им нипочем.
Я заглушила двигатель и вышла. Холод, острый и влажный, мгновенно просочился сквозь ткань свитера, заставив сжаться. Сделала несколько шагов.
— Молодые люди, — мой голос прозвучал чужим, глухим и плоским, лишенным всяких эмоций. — Вы выезд перекрыли. Будьте добры, переставьте машину.
Они обернулись синхронно, как стая. Тот, что был за рулем — высокий, с тщательно уложенными волосами и взглядом, в котором читалась привычка не встречать сопротивления, — небрежно ухмыльнулся.
— А мы не спешим. Подождете немного.
В его руке болталась алюминиевая банка, но едкий, сладковато-горький запах, долетевший до меня, говорил о другом содержимом, куда более крепком, чем просто тоник. Они были навеселе. Основательно.
— А я — спешу, — произнесла я четко, вставляя пистолет в горловину бака. — У вас есть выбор: отъехать сейчас же или через полчаса объяснять свою версию событий дорожному патрулю. В вашем состоянии это будет сложно.
Парень замер. Его спутники громко загоготали, подталкивая друг друга.
— Серега, слышишь? Она тебя в гаишники пугает!
Сергей, видимо, воспринял это как вызов своему авторитету. Он швырнул пустую банку мне под ноги. Алюминий звякнул о мокрый асфальт.
— Слышь, ты. Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Ты знаешь, кто мой отец?
Он двинулся на меня. Его походка была развалистой, пьяно-неуверенной, но в ней сквозила претензия на абсолютное право. Я закрыла глаза на мгновение. Какая бесконечно утомительная, ненужная сцена.
— Сергей, просто сядь в машину и уезжай, — сказала я, и в голосе прозвучала неподдельная усталость.
— Щас я тебя уложу!
Его рука, раскрытая ладонью, описала широкую, неуклюжую дугу, направленную мне в лицо — жест не столько удара, сколько унизительного шлепка.
Мое тело среагировало раньше, чем сознание успело оценить абсурдность происходящего. Годы службы оставили в мышечной памяти свой след. Я сделала короткий шаг в сторону, и его рука пролетела мимо, а мое движение в ответ было жестким, точным и прикладным. Не удар, а скорее резкое, сковывающее воздействие.
Он рухнул на асфальт, тяжело и нелепо. Звук дорогой ткани о мокрую грязь был приглушенным, но отчетливым. Сергей лежал, широко раскрыв глаза и хватая ртом холодный воздух.
Его друзья остолбенели. В их взглядах читалось полное недоумение, сбой в самой матрице мироустройства: эта женщина в потрепанном пуховике и простых джинсах не должна была двигаться так, словно она часть какого-то иного, жесткого порядка.
— Ты… с@ка! — выдавил он, пытаясь приподняться. — Ты кончила! Я отцу позвоню! Щас ты у меня всё вспомнишь!
Дрожащими от ярости и унижения пальцами он вытащил телефон.
— Пап! Да, тут, на северной заправке! Какая-то психопатка напала! Да, меня! Нет, я ничего! Пап, приезжай срочно, тут полный беспредел!
Я спокойно вернула пистолет на место, щелкнула лючок бензобака. Топливо было залито. Теперь начиналось представление, которого мне так не хотелось.
Патрульная машина прибыла с пугающей оперативностью. Слишком быстро для обычного вызова. Папаша, очевидно, обладал весом в этих краях. Нас забрали всех. Мой автомобиль, вопреки всяким правилам, увез на штрафстоянку молодой сержант, даже не глядя в мою сторону.
Отделение пахло старым линолеумом, плохим кофе и безразличием. Меня поместили в так называемый «аквариум» — небольшую комнату за стеклянной перегородкой. Сергей и его свита расположились на скамье в коридоре, попивая напитки из автомата и бросая в мою сторону победные, наглые взгляды. Дежурный, майор с лицом землистого оттенка, даже не приступил к формальностям.
— Ждем, — буркнул он, уставившись в монитор. — Ждем заявителя и руководство.
Примерно через сорок минут дверь в отделение распахнулась с такой силой, что стекла задребезжали. Вошел мужчина. Виктор Сергеевич Крымов. Хозяин сети предприятий, человек со связями и репутацией того, для кого этот район — личная вотчина. Его лицо мелькало в старых сводках, но тогда ему удалось выйти сухим из воды.
— Где она? — его голос, низкий и густой, заполнил собой все помещение.
Сергей вскочил, мгновенно преобразившись в оскорбленного невинного агнца.
— Пап, вон! Видишь? Она чуть ли не профессиональная! Наверное, под веществами!
Крымов тяжело подошел к перегородке. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз — оценивающий, холодный, полный откровенного презрения.
— Откройте, — бросил он майору, не отводя от меня глаз.
Майор засуетился, загремел ключами. Решетка отъехала с металлическим скрежетом.
— Вот как будет, — Крымов шагнул внутрь. Его фигура казалась огромной в тесном пространстве. — Ты сейчас пишешь чистосердечное признание. Нападение, хулиганство, сопротивление. Можешь добавить попытку вымогательства.
— Вымогательства? — я не удержалась от короткой, беззвучной улыбки.
— Что скажу, то и будет на бумаге, — он наклонился чуть ближе, и от него потянуло дорогим парфюмом и сигарным дымом. — Ты думаешь, кто-то поверит, что ты в одиночку справилась с четверыми? Поедешь. Там тебе быстро объяснят, как себя вести. Мой сын — человек с положением. А ты кто? Безродная бродяжка с большой дороги?
— Меня зовут Вера Николаевна Орлова, — проговорила я тихо, но очень четко.
— Да мне хоть королева английская! Оформляй, майор, по всей строгости. И проверь ее. Взгляд неадекватный.
Майор, избегая смотреть мне в глаза, разложил бланки, щелкнул шариковой ручкой.
— Фамилия, имя, отчество. Место работы.
Я медленно, не совершая резких движений, полезла во внутренний карман куртки. Крымов инстинктивно отпрянул, но я достала лишь небольшую, потертую на уголках книжечку в темно-бордовой обложке.
— В настоящее время не работаю, — сказала я, кладя удостоверение на стол перед майором. — Полковник юстиции в отставке. Бывший старший следователь по особо важным делам.
Рука майора замерла. Бланк, на котором уже были выведены кривые буквы моей вымышленной фамилии, вдруг показался ему опаляюще горячим. Он бережно, с преувеличенной осторожностью, взял удостоверение, открыл его. Его глаза забегали от фотографии ко мне, затем снова к фотографии. Цвет лица из землистого стал молочно-белым.
— Виктор Сергеевич… — его голос сорвался на шепот. — Взгляните, пожалуйста…
— Что там еще? — Крымов почти вырвал корочку.
Он читал не торопясь, впитывая каждую строчку. Я видела, как меняется его лицо. Не страх перед законом — такие люди, как он, не боятся абстракций. Они боятся конкретных имен, тех, кто знает все механизмы и где лежат спрятанные рычаги. Фамилия Орлова была в нашем регионе хорошо известна в определенных кругах. Мой отец, судья в отставке, был неподкупной скалой, а я долгие годы методично разбирала хитросплетения дел, в которых фигурировали подобные Крымову персоны.
Тишина в комнате стала густой, осязаемой. Слышалось лишь мерное жужжание люминесцентной лампы да прерывистое дыхание Сергея за стеклом.
— Вера Николаевна… — наконец произнес Крымов. Голос его лишился металла и уверенности, в нем появилась трещина, слабое дрожание. — Простите… это вы? Дочь Николая Леонидовича?
— Да, — кивнула я. — Еду с его похорон. Вчера мы его похоронили. А ваш сын решил, что заправка — отличное место для того, чтобы поиздеваться над уставшей женщиной.
Крымов повернулся к сыну. Сергей, уловив резкую перемену в атмосфере, перестал ухмыляться, его осанка съежилась.
— Пап, да ладно тебе, она же…
— Замолчи! — рявкнул Крымов так, что даже майор вздрогнул за своим столом.
Он снова обратился ко мне. Вся его напускная мощь, весь лоск осыпались в тот момент, как шелуха.
— Вера Николаевна, мои глубочайшие соболезнования. Николай Леонидович был… человеком чести. Гигант. Мы не знали, конечно. Чудовищное недоразумение. Мальчишки… молодые, горячие, не рассчитали.
— Не рассчитали? — переспросила я, поднимая бровь. — Они сели за руль в нетрезвом виде. Они напали на меня. А вы, Виктор Сергеевич, только что требовали от сотрудника полиции сфальсифицировать дело, вплоть до вымогательства. Майор, вы подтверждаете эти слова?
Майор словно пытался влиться в спинку стула, стать его частью.
— Я… я не совсем расслышал… Виктор Сергеевич, возможно, был слишком эмоционален…
Крымов вытащил платок, промокнул лоб.
— Вера Николаевна, не губите молодого человека. Глуп он, пустой. Я его накажу по всей строгости. Машину отниму, дома под замок. Хотите, он перед вами на коленях извинится?
Он рванул сына за рукав, заставив того пошатнуться.
— Проси прощения! Сию же секунду!
— Пап, да ты что… — начал было Сергей, но звонкая, тяжелая пощечина прервала его. Удар был настолько неожиданным и звучным, что эхо от него повисло в тишине. Сергей замер, прижав ладонь к покрасневшей щеке, смотря на отца с немым ужасом и непониманием.
— Проси, дурак! Ты хоть осознаешь, на кого замахнулся?!
— Извините… — пробормотал он, уставившись в пол. — Я не хотел.
Я наблюдала за этой немой сценой и чувствовала не торжество, а лишь бесконечную, давящую усталость и брезгливость. Это был не крах тирана, а жалкое падение карточного домика, построенного на страхе и деньгах.
— Майор, мое удостоверение, — сказала я ровно.
Полицейский вскочил и почтительно, двумя руками, вернул мне маленькую книжечку.
— Мою машину. Со штрафстоянки. Немедленно.
— Сию секунду! — закивал Крымов, и в его движениях появилась карикатурная суетливость. — Мой водитель доставит! К самому подъезду! Все расходы, полный бак, химчистка…
— Мне не нужен ваш бензин, — я поднялась с табурета. Ноги ныли и гудели от усталости. — Я хочу просто уехать. И чтобы все бумаги, которые вы начали здесь сочинять, исчезли. Как и запись в журнале.
— Никаких бумаг не было! — голос майора сорвался на визгливую ноту. — Абсолютно чистые бланки! Клянусь!
Я вышла из «аквариума». Прошла мимо Сергея, который все еще прижимал руку к лицу, мимо Крымова, стоящего с вытянутым, серым лицом человека, только что избежавшего катастрофы, но уже видящего ее призрак в будущем.
У самой двери я остановилась, не оборачиваясь.
— Виктор Сергеевич.
Он вздрогнул, словно от удара током.
— Да-да, Вера Николаевна?
— Займитесь сыном. Пока еще есть что-то, что можно спасти. В следующий раз на моем месте может оказаться человек без этой корочки. Без имени. Без защиты. И тогда вина ляжет на вашу совесть тяжким, неподъемным грузом. А от этого, поверьте, не откупиться никакими деньгами.
Я вышла в ночь. Воздух был чист, холоден и свеж после спертой атмосферы участка.
Через несколько минут мой автомобиль подкатил к ступеням. Я села за руль, и только тогда позволила рукам дрожать — отзвук адреналина, запоздалая реакция на стресс. На заднем сиденье, завернутые в целлофан, лежали траурные венки, миртовые ветви и белые хризантемы — тихие спутники моего скорбного пути.
Я ехала по темной дороге, и мысли текли медленно, как тяжелые облака. Жизнь устроена причудливо и несправедливо. Мой отец оставил мне в наследство лишь старую, пахнущую книгами и покоем квартиру, библиотеку с потрепанными корешками и непоколебимое понимание, что такое честь. Этот же человек, Крымов, оставит своему отпрыску состояния, связи и уверенность, что мир — это пластилин в его руках. И в этой тишине, под мерный шум колес, я с холодной ясностью осознала, какое из наследств обладает подлинной, непреходящей ценностью. Одно строит дома на песке, другое — возводит незримый, но нерушимый храм внутри человеческого духа.
Впереди, за поворотом, показались огоньки родного города. Там ждал пустой, тихий дом, где в углу еще стояли его стоптанные тапочки, а на столе — недочитанная книга. Но там же ждала и тишина, не вражеская, а примиряющая, и рассвет, который рано или поздно рассеет эту долгую, мучительную ночь. Дорога домой подходила к концу, неся с собой не покой, но возможность когда-нибудь его обрести.
