1974 год. В панике я швырнула в рога разъяренного быка бабушкин пирожок, будучи уверенной, что это конец моей дерзкой молодости. А тот нелюдимый парень

Солнце только еще пробовало свои силы, несмело вызолачивая краешек горизонта за Камышовой бухтой. В распахнутое окно старого флигеля струилась пряная утренняя свежесть, смешанная с горьковатым ароматом полыни и речной воды. Прохлада еще пыталась удержаться в углах комнаты, цеплялась за выбеленные стены, но теплый, почти осязаемый луч уже пробрался сквозь кисею занавески и лег на подушку, коснувшись лица спящей Аси.

Она вздохнула, не открывая глаз, отбросила легкое льняное покрывало и сладко потянулась всем телом, чувствуя, как звенит в мышцах вчерашняя усталость после купания. На стареньком комоде, инкрустированном перламутром, тикал пузатый будильник «Заря». Ася приподнялась на локте, взглянула на циферблат и резко села на кровати.

– Ли-иля! – тихо позвала она, обернувшись ко второй кровати. – Лиля, просыпайся.

Елизавета, её двоюродная сестра и тезка по святцам (в семье их звали просто Лиля и Ася, чтобы не путать), приехала в Светлогорку всего три дня назад. Высокая, чуть угловатая, с длинной русой косой, она сейчас спала, уткнувшись носом в подушку. Девушкам было по семнадцать, они родились с разницей в две недели и с пеленок росли как родные сестры – Лиля была дочерью местного агронома, брата Асиной матери, и приезжала сюда каждое лето из шумного Новочарска.

– М-м-м, – промычала Лиля, не шевелясь. – Куда в такую рань?

– Рано? Ты на часы смотрела? Сегодня же Нептунов день, весь поселок на берегу будет! Пока соберемся, пока позавтракаем… вставай, соня!

Наскоро ополоснув лица ледяной водой из рукомойника, висевшего на веранде, девушки принялись за сборы. Мать Аси, тетя Вера, уже хлопотала в палисаднике, подвязывая плетистые розы, а отец, дядя Григорий, ушел к соседу Трофимову чинить сепаратор. В доме стоял густой запах свежеиспеченных пирожков с вишней.

Облачившись в приготовленные с вечера наряды, Ася надела легкий сарафан из набивного ситца с открытыми плечами, а Лиля – ярко-бирюзовое платье-трапецию, чуть выше колена. Они покрутились перед старым зеркалом в тяжелой дубовой раме, поправляя ленты в волосах, и, заливаясь смехом, уже выскочили на крыльцо, как вдруг дорогу им заступила баба Поля.

Прасковья Матвеевна, сухонькая, прямая как струна старуха с выцветшими, но все еще пронзительными глазами, жила в доме напротив. В руках она держала деревянную миску, накрытую расшитым рушником. Увидев внучек, она замерла, и в её глазах мелькнула тень того строгого, почти ветхозаветного уклада, который она несла в себе всю жизнь. Её взгляд скользнул по открытым плечам Аси, по короткому подолу Лилиного платья, и во дворе словно повеяло холодом.

– Куда это вырядились ни свет ни заря? – спросила она, и голос её прозвучал, как треск сухого дерева.

– Бабушка, на праздник! Сегодня же Нептунов день у реки, вся молодежь будет! – выпалила Ася.

– И что же, все там такие срамоты будут? – Прасковья Матвеевна поджала губы. – Стыд-то какой… Плечи голые, коленки сверкают… В наше время за такое из дому бы не выпустили. Не годится. Идите-ка, переоденьтесь в платья поприличнее.

– Ну ба-аб, – протянула Лиля, – сейчас все так ходят, это же мода! Вон, в журналах «Юность» даже, там такие платья…

– Может, в вашем городе и «так ходят», а у нас в Светлогорке испокон веку скромность блюли, – отрезала старуха. – Особенно вы, девки незамужние. Это что ж, всякий ветер гуляет под подолом, тьфу!

На шум из палисадника вышла тетя Вера с секатором в руке.

– Мама, ну что вы право, – мягко вступилась она. – Время-то другое нынче. Молодость, она и есть молодость, пусть наряжаются, пока годы такие. Посмотрите, какие они красивые, как маков цвет.

– Красивые, да только красоту эту напоказ… – не унималась баба Поля. – Хоть бы накинули что сверху. Не рановато ли по таким гулянкам шастать? Семнадцать стукнуло, а туда же…

– Нам уже по семнадцать, бабуль! – с вызовом, но любя, возразила Ася. – Мы уже не дети.

Тут на крыльцо, потягиваясь после работы, поднялся дядя Григорий.

– Чего за шум, а драки нет? – усмехнулся он, оглядев собравшихся. – А, опять гвардия на смотру?

– Пап, ну скажи ты ей! – взмолилась Ася. – Мы же ничего такого… Ну праздник ведь! Там и музыка, и конкурсы, самодеятельность…

Григорий Ильич подошел, положил тяжелую руку на плечо матери.

– Ладно, мам. Пусть идут. Главное ведь не то, в какой юбке девка, а то, что у нее в голове и на сердце. А у наших девчат голова на плечах имеется, ну и сердце доброе. – Он подмигнул дочери. – И то верно, праздник у них, пусть порадуются. Самый комсомольский актив там соберется, ничего худого не будет.

Баба Поля поняла, что битва проиграна. Сын и невестка встали на сторону молодежи. Она вздохнула, смиряя гордыню, и протянула миску.

– Ну, коли так… то хоть пирожков моих возьмите с собой. Негоже голодными на гулянку идти.

– Ба, ну куда нам с миской-то? – улыбнулась Ася.

– А в платок завяжите! – подсказала тетя Вера, доставая из кармана передника чистый льняной платок.

Понимая, что спорить дольше – только обижать старушку, девушки быстро завернули горячие пирожки в узелок и чмокнули бабу Полю в щеку. Она все еще хмурилась, но в уголках губ уже пряталась улыбка.

– Бегите уже, стрекозы. И чтоб к закату домой, нечего в потемках шастать!

– Хорошо, бабуль!

Чтобы срезать путь и не идти через всю деревню пыльной дорогой, девушки свернули в огород. Здесь, среди высоченных стеблей подсолнуха и пышных кустов черной смородины, вилась узкая тропинка, известная только местным. Земля была мягкой, усыпанной лепестками, а воздух звенел от пчелиного гула.

Они пробрались к дальнему забору, туда, где доски немного разошлись, и, царапая загорелые руки о шершавое дерево, ловко перемахнули на другую сторону. Лиля зацепилась подолом, раздался треск ткани, и она охнула.

– Вот тебе и на! Платье новое…

– Ничего, – отозвалась Ася, развязывая узлы на старой калитке, ведущей в поле. – Дома зашьем, никто и не заметит. Главное, на свободе!

За огородами открывался простор – безбрежное море разнотравья, колышущееся под легким утренним ветром. Горизонт сливался с бледно-голубым небом, и где-то там, за рощицей диких яблонь, блестела серебряная лента реки Светлой. Девушки, подобрав подолы, побежали по узкой тропе, поднимая босыми ногами облачка пыльцы. Чувство свободы пьянило сильнее всякого вина.

Но как только они поравнялись с густыми зарослями орешника, где тропа делала крутой изгиб, Ася вдруг остановилась как вкопанная. Где-то совсем близко раздался низкий, утробный, вибрирующий звук, от которого земля, казалось, задрожала под ногами. Это был не мык, а скорее рокот, идущий из глубины мощной груди.

– Что это? – прошептала Лиля, округлив глаза.

Ася уже поняла. Сердце ухнуло в пятки.

– Буцефал… – выдохнула она. – Бык Ерохиных. Говорили же, что они его на дальний выгон не вывели, а он, видать, подкоп сделал…

Из-за кустов, ломая ветки, показалась огромная, почти мифическая фигура. Черный, с белой звездой во лбу, бык стоял метрах в двадцати, наклонив голову с мощными, выгнутыми, как ятаганы, рогами. Ноздри его раздувались, вдыхая запах незнакомцев. Он рыл копытом землю, вздымая комья чернозема.

– Лиля… – одними губами произнесла Ася. – Стой. Не двигайся.

Но страх оказался сильнее. Лиля, увидев чудовище, взвизгнула и инстинктивно попятилась.

– Бежим!!!

Этого делать было нельзя. Бык, восприняв резкое движение как вызов, издал оглушительный рев и ринулся вперед. Тяжелый топот сотрясал землю. Девушки бросились бежать, петляя между кустов, но куда там – у страха ноги ватные. Ветки хлестали по лицу, узелок с пирожками выпал из рук Лили.

– Бросай в него! – крикнула Ася, и сама швырнула в надвигающуюся черную гору подвернувшимся под руку камнем. Булыжник отскочил от широкого лба быка, даже не замедлив его.

Лиля в панике сорвала с головы косынку, кинула в сторону, надеясь отвлечь, но Буцефал неумолимо сокращал расстояние. Они выскочили на открытое пространство у старой водокачки, когда стало ясно – не уйти. Бык настигал. Ася обернулась, заслоняя собой сестру, и в этот момент откуда-то слева, с проселка, взревел двигатель.

Мотоцикл, подпрыгивая на ухабах, вылетел прямо наперерез быку. Это был тяжелый «Урал» с коляской, выкрашенный в цвет хаки. Парень на мотоцикле, в выгоревшей на солнце клетчатой рубашке, резко развернул машину, встав между девушками и разъяренным животным. Он газанул, мотор взвыл на высоких оборотах, выбросив облако сизого дыма. Буцефал, ослепленный и оглушенный, затормозил, роняя клочья пены, и яростно замотал башкой.

– Не поворачиваться спиной! – рявкнул мотоциклист, не оборачиваясь. Голос был хрипловатый, но твердый, как сталь. – Тихо, без паники отходите к насосной станции! За спину мне! Быстро!

Это был Артем Лавров, сын местного кузнеца. Ася знала его – на два года старше, он держался особняком, вечно пропадал в лесу или возился в мастерской с железками. Считался нелюдимым и гордым.

Артем играл с быком, как тореадор. Он чуть сдавал назад, провоцируя, а когда Буцефал бросался на мотоцикл, резко выкручивал руль в сторону, поднимая пыль. Бык бесновался, но не мог достать ревущего железного противника. Девушки, вжав головы в плечи, добежали до спасительной кирпичной будки станции и заскочили внутрь, захлопнув за собой ржавую дверь.

Сквозь мутное окошко они видели, как Артем, убедившись в их безопасности, дал полный газ и, ведя за собой быка, поехал прочь, заманивая его к старому силосному рву. Сердце Аси колотилось где-то в горле, а Лиля, сползя по стене, беззвучно плакала. Вся их бравада слетела, оставив только дрожащих от страха девчонок. Прошло минут десять, прежде чем гул мотора не стих, а затем послышались шаги. Дверь приоткрылась, и Артем заглянул внутрь. На лбу блестела испарина, рубашка промокла насквозь, но он улыбался краешком рта.

– Ну что, героини, живы? Увел я вашего кавалера. Загнал в загон к Ерохиным, теперь не скоро выберется.

Ася вышла на свет, чувствуя, как от пережитого ужаса сменяется жгучей волной благодарности и восхищения.

– Спасибо тебе, – тихо сказала она, глядя ему в глаза. – Мы думали… всё.

– Не за что. – Артем смахнул пот. – Хотя, если бы не ты, – он кивнул на Лилю, – которая оладьями в него кидаться вздумала, я б мимо проехал. Решил посмотреть, что за цирк.

Ася невольно прыснула.

– Это пирожки были. Бабушкины.

– Тем более. – Артем усмехнулся уже по-доброму, и Ася заметила, какие у него светлые, серые, как грозовое небо, глаза. – Ну что, довезти вас до берега? А то вы, гляжу, без кавалера никак.

Он кивнул на коляску мотоцикла. Лиля, все еще всхлипывая, с сомнением покачала головой, но Ася уже решительно шагнула к мотоциклу.

– Поехали. Только ты тоже на праздник едешь?

– Запчасть одну везу Мишке Громову для гитары, он там выступать будет. А так… ну, и на праздник, значит.

На берегу уже кипела жизнь. Разноцветные флажки трепетали на ветру, растянутые между стволами старых ветел. Радиола «Ригонда», подключенная через самодельный усилитель к сети, привезенной из клуба, гремела на всю округу песнями «Песняров». Парни в белых рубашках навыпуск играли в волейбол, девушки, сбившись в стайки, яркие, как луговые цветы, обсуждали последние городские новости. Почти все были в коротких сарафанах – мода диктовала свое, и баба Поля была бы в ужасе.

1974 год. Середина лета, канун Петрова дня, теплынь, от реки пахнет свежестью и рыбой. День молодежи в Светлогорке отмечали с размахом, и для Аси с Лилей это был первый настоящий «взрослый» праздник.

Артем лихо затормозил прямо у кромки песка, подняв тучу брызг. Все головы повернулись в их сторону – еще бы, загадочный Артем Лавров и с ним две сестры, о которых тут же зашептались. Ася почувствовала на себе десятки взглядов – любопытные, завистливые, восхищенные. В этот момент она впервые ощутила себя не просто девчонкой, а женщиной, за которой стоит мужчина.

Весь день крутился вокруг них тугой, солнечный узел событий. Был конкурс на лучшую фигуру из песка, где Артем помог им вылепить огромного кита, был самодеятельный концерт, где Мишка Громов, долговязый мечтатель, пел под гитару песню собственного сочинения, посвященную «девушке в бирюзовом платье» – Лиля сидела пунцовой, пока все хлопали. Были танцы на дощатом настиле импровизированной танцплощадки, где Артем неловко, но бережно вел Асю в вальсе под баян, а она чувствовала, как его горячая ладонь лежит на её талии.

Но самое главное случилось позже, вечером, когда алое солнце наполовину погрузилось в реку, расплавившись в ней жидким золотом. Объявили поиск «цветка папоротника», и молодежь разбрелась по прибрежным зарослям. Ася и Артем, незаметно отделившись от остальных, ушли вниз по течению, туда, где старый, полусгнивший причал выдавался далеко в воду. Они сидели на теплых досках, опустив босые ноги в воду, и молчали. Но это молчание было громче любых слов. Именно там, над уснувшей рекой, когда первая звезда уколола небесную твердь, Артем просто взял её за руку, и она не отняла.

– Ася Николаевна, ты опять в телефоне сидишь? – раздался бодрый голос с кухни, вернув Асю к реальности.

Она моргнула. Яркий утренний свет заливал спальню их городской квартиры. За окном шумел мегаполис, Новочарск просыпался, громыхая трамваями. На экране телефона светилось сообщение от Лили: «С Днем молодежи, дорогая моя! Помнишь, как нас бабуля за короткие юбки ругала? И быка? Как думаешь, нашла б я сейчас в себе силы швыряться в быка пирожками? Смеюсь и плачу. Целую. Лиля Михайловна». И смайлик-сердечко.

Ася, а теперь уже Ася Николаевна, улыбнулась. Она отложила телефон и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. Сорок пять лет минуло с того лета. Бабы Поли давно нет, царствие ей небесное. Нет и старого флигеля в Светлогорке – его разобрали, когда строили новое шоссе. Но память осталась – острая, яркая, пахнущая полынью и речной водой.

Она позвонила дочери и внукам – поздравила, выслушала радостный щебет и приглашения в гости. Потом, накинув халат, прошла на кухню. Там, позвякивая посудой, колдовал над плитой муж. Артемий Львович, все такой же поджарый, только волосы совсем седые, да глубокие морщины у глаз стали заметнее, но глаза те же – серые, как грозовое летнее небо.

– Артем! – позвала она с порога. – Ну чего ты там гремишь с утра пораньше?

– О, проснулась, красавица. – Он обернулся. – Иди, твой любимый чай с чабрецом заварил. А себе – кофе.

– Тебе же нельзя, давление…

– Мне нынче всё можно. У нас с тобой праздник. И не смотри так строго, я только пол-ложки сахара.

– И то верно, – Ася села за стол, обхватив горячую кружку ладонями. – Лиля уже прислала поздравление. И знаешь, что мне сегодня вспомнилось? Как мы первый раз на этот праздник попали. И баба Поля нас чуть не заперла дома из-за моих голых плеч.

Артем усмехнулся, помешивая кофе.

– Да уж, баба Поля – это была гвардия. А я вот другое помню. Как ты на старом причале сидела, и ноги в воду опустила. Я тогда смотрел на тебя и думал: «Вот же вертихвостка городская, а глаз не оторвать».

– Правда что ли? – Ася лукаво прищурилась. – А ты ведь за мной и не ухаживал тогда толком. Просто взял за руку и сидел, как воды в рот набрал.

– А зачем слова? – он пожал плечами, ставя перед ней тарелку с гренками. – Я в тот день понял: либо я на этой вертихвостке женюсь, либо пропаду. Страшно было – второй раз за день. Сначала бык, потом ты.

Она рассмеялась – звонко, совсем как та семнадцатилетняя Ася.

– Представь, если б не Буцефал этот проклятый… Ведь мог бы и мимо проехать.

– Не мог, – серьезно сказал он, подсаживаясь напротив. – Судьба, Ася. Никуда не денешься. Ты пирожками в быка кидалась, я смотрел и думал: «Ненормальная. Моя».

За окнами просыпался 2024 год. Шумел Новочарск, спеша на работу, гудели машины, где-то в парке уже играла музыка – готовились к праздничным гуляниям. День молодежи снова вступал в свои права, напоминая о том, что молодость – это не цифра в паспорте.

Ася встала из-за стола, подошла к окну и распахнула его настежь. В комнату ворвался гул большого города, но ей показалось, что она слышит, как где-то далеко-далеко, за гранью времени, бьется о берег река Светлая, шелестит ветер в кронах диких яблонь, и слышен удаляющийся тяжелый топот черного быка. А еще – гул мотоциклетного мотора «Урал» и голос, кричащий: «Быстро! За спину мне!».

– О чем задумалась? – спросил Артем, подойдя сзади и положив руки ей на плечи.

– О том, что мне снова семнадцать, – ответила она, прикрыв глаза. – И у меня впереди целая жизнь, чтобы влюбиться в тебя. И сегодня – День молодежи.

Он поцеловал её в макушку.

– С праздником, Ася. С нашим праздником. Молодость-то – она внутри нас, видать, и не кончается. Пока мы друг у друга есть – так и будем встречать рассветы на причале.

Она сжала его ладони, чувствуя, как сквозь шум времени пробивается тот самый несмелый летний луч – теплый, ласковый, обещающий вечность.