Он прятался в кустах, следил за её окнами. Здоровенный детина год преследовал девушку, искренне считая свою одержимость великой любовью
Егор заметил её в первых числах июня, когда над Прогальском стояла сухая, звенящая от зноя тишина. Он сидел в тени старой ветлы, что склонилась над излучиной реки Снежеть, и строгал неподатливый брусок липы, пытаясь выточить фигурку сокола — просто так, для души. Солнце плавилось в медленной воде, дробилось золотыми чешуйками, а потом в эту воду вошла она. Остальные девчата, что прибежали купаться, с хохотом и брызгами бросились в омут, подняв тучу сверкающих брызг, но эта, светловолосая, с пепельным отливом волос, вошла иначе. Она не прыгала, не повизгивала, а ступила осторожно, и река приняла её с какой-то странной, почти материнской лаской, обняв за плечи и унося всю суету дня. Егор замер, чувствуя, как дерево скользит из ослабевших пальцев. Девушку звали Таисия Гущина, но в посёлке её всё больше звали Таей. Ей едва-едва стукнуло девятнадцать, она работала лаборанткой на местном маслосырозаводе и казалась существом совершенно нездешним, вышедшим из прозрачной утренней дымки.
Егору Хлебникову в ту пору было двадцать три. Мужик он был основательный, кряжистый, с руками, привыкшими к тяжести слесарного инструмента. Работал он на ремонтной базе сельхозтехники, и в его внешности действительно угадывалось что-то медвежье — надежное, но немного пугающее. Он не был красив в привычном смысле, скорее монументален. С девушками у него не ладилось — одна, с которой он тайно виделся прошлой осенью, женщина разведенная и легкомысленная, оставила в душе лишь горький осадок, научив не доверять внешней ласке. Егор давно решил: если уж полюбит, то всерьёз, навсегда, с тем самым чувством, от которого внутри всё встаёт на место, словно шестеренки в сложном механизме совпадают зубчиками. И теперь это чувство неумолимо настигло его на пустынном речном берегу.
Он не выдал себя, продолжил лежать в жёсткой осоке, боясь спугнуть видение. Тая, наплескавшись, вышла из воды, отжала длинные волосы, и солнце обняло её стройную фигуру, пронизывая ситцевое платье насквозь и делая похожей на юную русалку из бабкиных сказок. В этот момент Егор понял: его спокойной жизни пришёл конец. Отныне он будет искать с ней встреч, словно паломник, ищущий благословения.
Начались странные, томительные для Егора дни. Он, никогда прежде не отличавшийся робостью, вдруг стал застенчив. Здоровенный детина, легко перекидывающий мешки с комбикормом, боялся подойти к девушке с цветами. Он просто начал появляться на её пути. Сначала случайно — у почты, возле универмага «Рассвет», на дощатом тротуаре, ведущем к проходной завода. Потом, осмелев, стал провожать её взглядом, когда она шла домой к небольшому дому под зеленой крышей на улице Васильковой. Он садился на лавочку возле дома своей двоюродной бабки, Полины Дмитриевны, что жила аккурат напротив Гущиных, и делал вид, что курит, а сам всматривался в окна. Он сам себе напоминал большого сторожевого пса, который знает, что его хозяйка где-то рядом, просто нужно подождать.
Баба Полина, старуха проницательная и острая на язык, быстро разгадала его маневр. Однажды вечером она вышла с кружкой холодного узвара и присела рядом.
— И долго ты, Егорушка, ещё в кустах отсиживаться станешь, словно диверсант какой? — хитро прищурилась она, кивая в сторону дома Гущиных. — Глаза-то вон как горят. Смотри, пересохнут, пока ты раздумываешь.
— Да я так просто, баб Поль, воздухом дышу. Жарко в избе, — неловко отозвался Егор, пряча взгляд.
— Воздухом он дышит, — хмыкнула старуха, толкая его локтем в бок. — Ты мне зубы не заговаривай. Клин клином вышибают, а невесту — сватовством. Коли запала на сердце, так шли сватов, пока иные не набежали. Ишь, спрятался, медведь-батюшка.
— Да как я к ней сунусь? Она ж, как цветок, а я со своими ручищами что? Испугаю только. Пусть привыкнет сначала. До Покрова время есть.
— А она знает, что должна привыкать-то? — усмехнулась Полина Дмитриевна. — Ты хоть словом с ней перемолвился?
— Узнает, — буркнул Егор, чувствуя, как запылали кончики ушей. — Я ей на той неделе всё скажу. А пока… присматриваюсь я к характеру.
— Ну-ну, присматривайся, — покачала головой бабка. — Только не засмотрись до той поры, пока другие рассмотрят.
Отец Таисии, Никифор Гущин, мужчина рослый и насмешливый, тоже заметил маневры Егора. Как-то за ужином, когда Тая задумчиво ковыряла вилкой вареную картошку, он бросил вскользь:
— Слышь, мать, а не караулит ли нашу Таисию Хлебников-младший? Я его третий день напротив ворот вижу. Сидит, словно памятник усталому партизану.
— Может и караулит, — тихо ответила Тая, не поднимая глаз. — Ходит за мной от остановки, как тень.
— А ты чего молчишь-то? — удивился Никифор. — Может, шугануть его?
— Да не надо, пап. Он ничего плохого не делает. Идет себе и идет. Откуда я знаю, что у человека на душе? Может, ему так спокойнее.
Время шло, и вскоре в Прогальск вернулся Марат Авдеев. Вернулся шумно, эффектно, как и подобает молодому юристу, только что защитившему диплом в областном университете. Раньше его звали просто Маратик, мальчишка в драных кедах, гонявший голубей по крышам, а теперь это был Марат Савельевич — в отутюженном сером костюме, при галстуке, с блестящим кожаным портфелем. Посёлок ахнул. Марат вернулся не просто так, а по приглашению главы администрации, чтобы занять место юрисконсульта в местном муниципалитете. Теперь у него был свой кабинет с табличкой на двери, ключи от служебного «уазика» и планы на будущее.
В первый же вечер после возвращения Марат, прогуливаясь по центральной аллее, увидел Таисию. Она сидела на скамейке у фонтана, читала книгу, и заходящее солнце золотило её аккуратный профиль. Марат, успевший привыкнуть к городским ярким, но часто пустым красавицам, вдруг ощутил острую тоску по чему-то настоящему. В Таисии не было броской дерзости, но было то, что художники называют «тихим светом» — спокойное достоинство, мягкая, почти иконописная красота. Он подошел, заговорил легко, с той долей уверенного самообладания, которое даётся годами учёбы и общежитий. И Таисия, уставшая от молчаливого преследования Егора, вдруг оттаяла.
— Вы так увлечены книгой, что не замечаете, как промокли, — соврал он, указывая на пыльный асфальт. — Шучу. Просто не мог пройти мимо. Я Марат Авдеев, теперь работаю здесь.
— Я знаю, вас уже все обсуждают, — улыбнулась Тая. — Говорят, вы теперь большая шишка.
— Шишка — это слишком грубо, я бы сказал, полезный винтик в механизме, — засмеялся он. — А вы, Таисия, всё так же прекрасны, как и в школе, только стали еще загадочнее.
С того дня Марат начал красивое, продуманное наступление. Он приезжал к проходной завода на новеньком мотоцикле «Чезет», импортном, с хромированными дугами и мягким сиденьем. Он дарил не цветы, а книги — томики Ремарка и Есенина, зная её страсть к чтению. С ним было интересно, он говорил о судах, о городе, о том, как важно человеку иметь цель. Таисия и сама не заметила, как стала ждать этих вечеров. Ей льстило внимание образованного, перспективного мужчины. Егор, со своей молчаливой, косолапой преданностью, стал казаться ей чем-то вроде старого, надоевшего эха.
Егор понял, что проигрывает, когда увидел их вместе на танцплощадке в парке «Энергетик». Тая кружилась в вальсе с Маратом, и лицо её светилось тем восторгом, которого Егор никогда не видел раньше. Внутри у него что-то оборвалось, не с грохотом, а глухо, будто лопнула стальная тетива. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ревность, жгучая и липкая, залила разум. Он решил действовать грубо, по-мужски.
Подловив Марата у гаража, Егор вырос перед ним словно скала.
— Ты, хлыщ городской, — пробасил он, перекрывая путь. — Уматывай отсюда. Нечего тебе тут ошиваться возле Таисии. Она моя невеста, понял? Ищи себе такую же грамотную.
Марат не испугался, лишь поправил галстук и усмехнулся, глядя на Егора снизу вверх.
— Слушай, Егор, давай без этих пещерных замашек. Во-первых, на ней клейма нет. Во-вторых, она не вещь, чтобы ты на неё права качал. А в-третьих, ещё раз подойдёшь с угрозами — я не в милицию пойду, а сразу прокурору напишу, как юрист юристу. И полетит твоя характеристика с базы в два счёта. Ты меня знаешь — я слов на ветер не бросаю.
Егор сплюнул в сердцах. Бить интеллигента было нельзя — себе дороже. Но и сдаваться он не собирался.
Помогла младшая сестра Егора, Нюра, работавшая диспетчером на междугородней станции. Она, в силу профессии, слышала много лишнего. Однажды вечером она прибежала к брату запыхавшаяся и выпалила:
— Егор, я тут такое узнала про твоего соперника… Слухом земля полнится, но звонок был из города. Этот Марат, пока учился, с одной барышней жил, чуть ли не женой её называл. А как она в положение попала, он в кусты. Денег прислал на врачей и забыл. Адрес дали мне той девицы, если надо. Зовут Василиса.
Глаза Егора загорелись недобрым огнём. Это был шанс. Он не стал медлить, а взял адрес и отправился в областной центр, в тот самый университетский район, где находилось общежитие. Он нашёл Василису — тонкую, измученную, но гордую девушку с обжигающим взглядом. Ей не нужны были деньги Марата, ей нужно было возмездие. И Егор пообещал ей сцену.
Развязка наступила в субботу, во время народных гуляний на День посёлка. Центральная площадь была расцвечена флажками, играл баян, крутилась карусель. Марат, уверенный в своей победе, уже официально объявил родителям, что намерен жениться на Таисии. В этот вечер он стоял в центре внимания, поправляя новенький мотоциклетный шлем и рассказывая Тае о том, как они уедут отсюда в областной центр, в свою квартиру, как она поступит в институт…
В самый разгар веселья Егор вывел из толпы Василису. Девушка была одета скромно, но лицо её, полное боли и решимости, мгновенно приковало внимание. Увидев её, Марат побледнел, шлем выскользнул из его рук и с глухим стуком покатился по брусчатке.
— Марат, — голос Василисы дрожал, но звучал отчетливо в наступившей тишине. — Я пришла поздравить тебя. Говорят, у тебя свадьба намечается. А я вот всё думаю, каково это — стоять у алтаря, зная, что где-то далеко твой ребёнок так и не увидел свет, потому что ты испугался?
Таисия замерла. Кровь отхлынула от её лица. Толпа загудела, перешёптываясь.
— Тая, не слушай! — вскричал Марат, делая шаг к ней. — Это клевета! Она сумасшедшая, это всё Егор подстроил!
— Это правда? — тихо спросила Таисия, глядя не на Марата, а на Василису. И в глазах незнакомки она увидела приговор.
— Правда, — сказала Василиса. — Только правда намного страшнее, чем вы думаете. Он не просто бросил, он меня обокрал. Снял со счета деньги, которые мы копили на ребёнка, и купил вот этот самый мотоцикл.
Площадь ахнула. Марат рванулся к Тае, пытаясь схватить её за руку, но та отпрянула, как от прокаженного. А в это мгновение на площади появилось новое действующее лицо — Степан Зарубин, старый участковый, который до этого момента с усмешкой наблюдал за суетой. Но когда речь зашла о краже, он лениво оторвался от перил и направился к Марату.
— Марат Савельевич, а ну-ка, попрошу задержаться, — прогудел он. — Поступил сигнал о хищении денежных средств. Мотоцикл ваш пока постоит у нас в участке, для выяснения обстоятельств.
Это был крах. Марата, красного от стыда и бессильной злобы, тут же окружили дружинники. Таисия, не выдержав этого унижения, развернулась и побежала прочь, сквозь ошарашенную толпу, подальше от криков, сплетен и грязи. Егор бросился за ней, нагнал у старой пожарной каланчи.
— Тая, стой! — он преградил дорогу. — Я же хотел как лучше. Чтобы ты правду знала. Я ж надёжный, слышишь? Плевать на мотоциклы и дипломы. У меня руки есть, я дом построю, простой, каменный. Я тебя на руках носить буду всю жизнь. Выходи за меня, и этот кошмар забудется!
Таисия остановилась. Она тяжело дышала, в глазах блестели слёзы, но не боли, а гнева. Она подняла голову и посмотрела на Егора так, что ему стало неуютно.
— И ты… — прошептала она. — И ты туда же. Ты как устроил этот спектакль, Егор? Руками этой несчастной? Ты чем лучше него? Ты тоже решил, что я — приз, который можно разыграть в лотерею грязи? Вы оба… вы оба отвратительны. Ты со своей слежкой, он со своим враньём. Уйдите все.
— Тая, да ты что… Я ж любя! — опешил Егор.
— Любя? — она горько усмехнулась. — А душу мою ты спросил? Ты хоть раз спросил, чего я хочу, о чём мечтаю? Вы оба меня делили, словно вещь. Один купить хотел успехом, второй — домом. А мне никто из вас не нужен. Слышишь? Ни-кто. Я не вещь. Я ничья. И больше никогда ею не буду.
Она резко развернулась и пошла не домой, а к автобусной станции. Отец, видя состояние дочери, поддержал её решение уехать. Степан Зарубин, проезжая мимо на служебном «уазике», увидел заплаканную девушку и подбросил её до райцентра. Так Таисия уехала в областной город, в никуда, сжимая в кармане старого плаща несколько смятых купюр. Родителям она написала лишь короткую записку: «Я уехала работать на швейную фабрику «Весна». Не ищите, мне надо забыть этот кошмар. Я в порядке».
Домой к Гущиным приходили оба. Сначала Егор, мрачный, словно грозовая туча. Никифор вышел к нему с лопатой в руках, демонстративно очищая её от земли.
— Тебе чего, сват несостоявшийся? — грубо спросил он.
— Дядь Никифор, адрес дайте, — почти взмолился Егор. — Я всё исправлю.
— Адрес? — Никифор стряхнул землю с лопаты. — Адрес её сердца ты потерял. Иди уже, Хлебников, ищи своё счастье в другом месте. Не дай бог, ещё раз её обидишь — я за себя не отвечаю.
Марата и вовсе не пустили на порог. Никифор молча захлопнул перед ним калитку.
Прошёл год. Над Прогальском кружил первый снег, заметая старые обиды. Таисия работала на фабрике и заочно училась в текстильном техникуме. Однажды вечером, возвращаясь с лекций, она поскользнулась на обледенелой ступеньке общежития и подвернула ногу. Сидя на холодном бетоне, она вдруг поняла, как одинока. И в этот миг над ней склонился незнакомый парень в очках и с чертёжной трубкой в руках.
— Сильно ударились? Давайте помогу, тут скользко, как на катке, — у него был тихий, спокойный голос. Он представился Глебом, студентом-архитектором из соседнего общежития. Он помог ей доковылять до комнаты, вызвал медсестру, а наутро принёс свежего молока и гематоген. Глеб был полной противоположностью Егору и Марату. Он не обещал золотых гор и не следил исподтишка. Он просто был рядом: помогал с черчением, встречал после смен, читал вслух журналы и смешил глупыми карандашными шаржами.
Их роман был похож на медленный, но верный рост дерева — без надрыва, но с глубокими корнями. Однажды, когда они гуляли по набережной, держа в руках по стаканчику горячего какао, Глеб просто сказал:
— Знаешь, Тая, я, наверное, неправильно всё делаю. Я тебе до сих пор не подарил ни одного дорогого подарка и не катаю на мотоцикле.
— И слава Богу, — тихо ответила она.
— Я просто хочу строить дома, — продолжил Глеб. — И я хочу построить один, самый лучший, для нас. Но мне важно знать, согласна ли ты ждать? Я не Егор, я не могу сейчас всё бросить к твоим ногам, я только учусь.
— А я не хочу, чтобы ты бросал, Глеб, — Таисия впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась. — Мне не нужны жертвы. Мне нужен ты. Просто ты.
Спустя ещё год, когда диплом Глеба был готов, а Таисия получила повышение до технолога цеха, они расписались. Скромно, без гостей из прошлого, просто поставили подписи и поехали в Прогальск, к родителям Таисии, узаконить свой союз по-семейному.
На въезде в посёлок они встретили Егора. Он стоял у ремонтной базы, всё такой же кряжистый, но уже с сединой на висках, и курил, глядя на дорогу. Увидев «Ниву» с молодыми, он замер, не донеся сигарету до рта. Таисия попросила Глеба остановиться.
Она вышла из машины, подошла к Егору. Он смотрел на неё долго, внимательно, а потом кивнул на её попутчика.
— Это он? — хрипло спросил Егор.
— Он, — просто ответила Таисия. — Егор, я хочу, чтобы ты знал. Я не держу зла. И хочу, чтобы ты был счастлив.
— Счастье, — Егор горько усмехнулся, отбросив окурок. — Счастье я своё тогда, на речке, увидел. Да упустил. Глупый был, медведь-батюшка, как баба Поля говорила. Думал, силой да терпением всё возьму. А оно, счастье-то, добротой берётся.
— Ты найдёшь своё, Егор. Обязательно, — сказала Таисия, и впервые в её взгляде не было страха или осуждения, а только тихое прощение.
Вечером, сидя за столом в доме Гущиных, Глеб показывал Никифору чертежи их будущего дома — светлого, с большими окнами в сад. А Марат, уволенный с позором и живущий теперь где-то на северах, стал в этих краях забытой легендой о том, как блестящая мишура не смогла заменить настоящее золото души.
Когда луна поднялась высоко над Снежетью, Глеб обнял Таисию за плечи, стоя на том самом мосту, где когда-то давно её мечтал случайно встретить Егор.
— Ты чего улыбаешься? — спросил Глеб.
— Я тут когда-то сказала, что я ничья, — ответила Тая. — Это была глупость. Просто я не знала тогда, что быть «своей» — это не плен. Это свобода.
— А теперь?
— А теперь я твоя. И это самое лучшее звание на свете, архитектор ты мой, — она легко поцеловала его, и вода в реке, равнодушная к людским драмам, продолжила свой вечный бег к морю.
