Каждый вечер он прятался в кустах и следил за женщиной, которая носила письма мертвому мужу в гнилой ящик. А потом продал свой единственный мотоцикл, чтобы
Сержант Коля Дубинин отвечал в военкомате за всё, что могло сломаться, заржаветь или потеряться. На самом деле он отвечал за мобилизационный резерв, но в сонном районном центре, где даже голуби ходили пешком, чтобы не создавать лишнего шума, мобрезервом были три ящика противогазов, пахнущих аптекой, и списанный грузовик с вечно севшим аккумулятором. Коля числился в бумагах как «техник-смотритель», носил выцветшую гимнастерку, от которой пахло утюгом и сургучом, и больше всего на свете любил тишину, прерываемую только тихим жужжанием копировальной машины.
Вера вошла в эту тишину в середине мая, когда за окнами казенного учреждения бушевала сирень. Ее звали Вера Синичкина, и она разносила почту. Хотя слово «разносила» совершенно не подходило к тому, как двигалось это стихийное бедствие с тяжелой холщовой сумкой. Вера не ходила — она вплывала. У неё были светлые волосы, убранные под форменную синюю косынку, веснушки на носу и особое устройство ямочек на щеках, которое включалось при улыбке и работало как оружие массового поражения.
— Распишитесь, товарищ сержант, — сказала она, всунув ему в руку плотный конверт с печатью. — Срочное.
Коля взял конверт, но вместо подписи вывел в ведомости какую-то загогулину, потому что смотрел не в бумагу, а на ямочки. Палец дернулся, ручка оставила кляксу. Вера улыбнулась еще шире, и в кабинете стало светлее на одну настольную лампу.
— Вы новенькая? — спросил Коля, откашливаясь, хотя знал ответ. Кто угодно знал бы ответ. Вера была той новенькой, ради которой мужчины начинают внезапно выписывать по три газеты и проверять паспорт на предмет ошибок в прописке.
— Вторую неделю ношусь, — она поправила лямку сумки, и Коля заметил, что лямка протерта до дыр. — Деревня большая, а ноги у меня пока не казенные. До дальнего хутора идти — язык на плечо.
— До Заречного? Там же никто не живет, — удивился Коля, вспоминая заброшенный хутор, где только ветер в печных трубах воет.
Вера вдруг перестала улыбаться. Ямочки исчезли, лицо стало строгим и немного чужим.
— Там почтовый ящик висит, — сказала она тихо. — Исправный. А раз есть ящик, должна быть и почта. Таков порядок.
Она повернулась так резко, что коса ударила по косяку, и вышла, оставив после себя запах луговых трав и легкое ощущение землетрясения. Коля стоял с казенным конвертом в руке, который на поверку оказался всего лишь циркуляром о нормах хранения портянок, и понимал: тишина в его жизни закончилась навсегда.
Вечером того же дня, сидя в холостяцкой квартире с видом на пожарную каланчу, он сообразил, что даже не спросил, замужем ли она. Фамилия Синичкина — может, девичья? Коля достал чистый лист бумаги и написал на нем: «Выяснить по учетным данным», а потом смял лист, потому что использовать служебное положение в личных целях младший командный состав не имел права. Но имел право на личную разведку боем.
Глава 2. Деревенское радио
Деревня Покровское, над которой возвышался Колин военкомат, была местом, где новости распространялись быстрее, чем энцефалитный клещ в мае. Узнавать подробности личной жизни здесь было проще, чем получать справки в сельсовете. Достаточно было вечером выйти к колодцу или присесть на лавочку у дома бабы Клавы, которая держала неофициальное информационное бюро.
Коля, как лицо при исполнении, на лавочку сесть не мог, но мог наведаться в сельский магазин за папиросами, хотя не курил. За прилавком стояла продавщица Зина, мощная женщина с химической завивкой и манерами генералиссимуса. Зина знала всё.
— Зинаида Петровна, — начал Коля, делая вид, что изучает полку с консервами, — а что за новая почтальонша? Вроде не местная.
Зина поправила на груди брошь в виде стрекозы и поджала губы. Это означало, что информация готовится к выдаче, как блюдо высокой кухни — с соусом и гарниром.
— Верка-то? Из райцентра перевели, — Зина перегнулась через прилавок и перешла на трагический шепот. — Она с придурью, Коля. Ты с ней поаккуратнее.
— Это как?
— А вот так, — Зина выпрямилась и стала протирать стакан граненый полотенцем. — Каждый божий вечер, в любую погоду, Вера эта идет на Заречный хутор. А там, сам знаешь, с сорок третьего года никого. Только избы гнилые да колодец дохлый. У неё муж там, что ли, по бумагам прописан? Она ему письма носит. В ящик кидает, представляешь?
Коля почувствовал, как внутри что-то оборвалось, словно струна на гитаре. Во-первых, «муж». Во-вторых — он ничего не понял.
— Так муж есть?
— Был, да весь вышел! — Зина махнула полотенцем, как белым флагом. — Пропал без вести еще три года назад. Где-то на югах, в песках, где наши ребята последний раз воевали. Ни тела, ни похоронки точной. А она всё равно пишет ему и носит на хутор, где они когда-то с ним жили, видать. Кладет в ящик, а назавтра сама же и забирает. Говорит, что он их читает.
В магазине повисла тишина, нарушаемая только жужжанием мухи о стекло. Коля сглотнул. В горле стало сухо и горько, будто он все-таки выкурил эти дурацкие папиросы.
— Может, ей лечиться надо? — спросил он осторожно, хотя внутри у него совсем другое зашевелилось: не насмешка, не жалость, а странное, острое понимание чужой боли.
— Да кто ж её вылечит, Коль? — Зина вздохнула, и в этом вздохе прозвучала вся бабья мудрость деревни. — У нас тут доктор только один — фельдшер Лёва, а он сам с бодуна третий день трясется. Вера не буйная, просто тихая. Ходит и ходит. Трактористы наши местные за ней уж приударяли, да она ни в какую. Говорит, сердце занято.
Последняя фраза воткнулась в Колю, как заноза. Сердце занято. Занято тем, кто не придет. Тем, кто остался только на бумаге.
Он купил пачку папирос «Казбек», сунул в карман гимнастерки и вышел на крыльцо. Солнце садилось, окрашивая крыши домов в цвет разбавленного чая. Где-то на краю деревни лаяла собака, да протяжно гудел трактор. Коля закурил впервые за пять лет, закашлялся, выругался шепотом и принял решение.
Глава 3. Тень в сумерках
В тот же вечер Коля Дубинин взял полевой бинокль, оставшийся у него еще с армейских сборов, надел брезентовую куртку и вышел на околицу. Со стороны его маневры, должно быть, смотрелись глупо: взрослый мужик, сержант, прячется за кустами бузины, как мальчишка. Но в голове у него стучала только одна мысль: «Я только посмотрю. Провожу до хутора и обратно. Чтоб никто не обидел».
Вера вышла из своего дома ровно в восемь, когда солнце уже коснулось горизонта и тени стали длинными, как штыки. Она сменила форменную косынку на пуховый платок, накинула телогрейку и шла быстро, почти не глядя по сторонам. В руке у нее Коля разглядел пухлый сверток — не письмо даже, а целый пакет. Из пакета торчал уголок белого конверта.
Дорога на Заречный хутор шла через скошенный луг, потом ныряла в березовый колок, где даже днем было сумеречно, а потом петляла вдоль оврага. Места были дикие, глухие. В колке действительно водилиcь волки — в прошлом году они задрали теленка у пастуха Михея, а пьяные трактористы на мотоциклах были опаснее волков, потому что не боялись ни людей, ни милиции.
Коля шел параллельным курсом, метрах в пятидесяти, стараясь не хрустеть ветками. Несколько раз Вера останавливалась и оборачивалась, и тогда он замирал, сливаясь с кустом или стволом дерева. Один раз она долго вглядывалась в темноту, и ему показалось, что на её лице мелькнула тень тревоги. Но потом она поправила платок и пошла дальше, тихо напевая что-то без слов. Мелодия была простая, народная, и от неё у Коли защипало в носу.
Хутор встретил их тишиной. Три покосившиеся избы смотрели на мир пустыми глазницами окон. Крыши просели, заборы упали в лебеду. Только у крайней избы, той, что была чуть крепче остальных, сиротливо висел почтовый ящик. Ящик был старый, жестяной, с проржавевшим дном, но держался на одном гвозде с каким-то отчаянным упрямством. Коля, спрятавшись за развалинами сарая, смотрел, как Вера подошла к ящику.
Она не просто бросила конверт. Она остановилась, прижала письмо к губам и что-то прошептала. Потом аккуратно, почти благоговейно, опустила его в темную пасть ящика. И ушла, не оглядываясь. Обратно она возвращалась другой дорогой, через мостки, и Коля, облегченно выдохнув, двинулся следом, чтобы убедиться, что она благополучно дойдет до крайнего дома.
Так продолжалось неделю. Каждый вечер Коля становился её безмолвным конвоем. Он купил себе новые сапоги, потому что старые промокали от росы. Он выучил каждую тропинку, каждую корягу. Он знал, где кричит сова, а где в овраге журчит ручей. И каждую ночь, возвращаясь домой, он ловил себя на мысли, что уже не может без этого маршрута. Без этой тонкой фигурки впереди, без этого обряда у ржавого ящика.
Он начал влюбляться в неё с такой силой, с какой не влюблялся никогда в жизни. И самое странное — он влюблялся не только в её улыбку или ямочки. Он влюблялся в её верность, от которой веяло чем-то былинным, древним. В её безумную, обреченную надежду, которая была сильнее здравого смысла. И ему становилось стыдно за всех, кто называл её «с придурью».
Глава 4. Чужой
Случилось это на десятый день его дежурства. Ночь была безлунная, тревожная. Где-то далеко ворчал гром, и пахло дождем. Коля, как обычно, занял свою позицию в кустах и приготовился ждать, когда Вера поставит свою точку в этом ежедневном ритуале.
Но вместо удаляющихся шагов он услышал другие — тяжелые, шаркающие, чужие. Сначала он подумал, что это кто-то из деревенских забрел за грибами, но грибов в это время не было, а местные обходили хутор стороной. Затем из тени старой березы выдвинулась фигура. Мужчина в драной телогрейке, в шапке, надвинутой на самые глаза, быстро, по-хозяйски подошел к ящику, запустил руку внутрь и выгреб всё содержимое.
Коля увидел, как в руках у незнакомца мелькнули белые конверты — те самые, Верины. Мужчина сунул их за пазуху и бросился наутек не к деревне, а к оврагу.
Сержант Дубинин среагировал, как на полигоне. Мышцы сработали раньше мозга. Он рванул с места так, что брызнула грязь из-под сапог. Ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал боли. Только одно билось в голове: «Не уйдет. Только не уйдет».
Мужик был жилистый и бежал быстро, но у оврага споткнулся о корень и покатился кубарем. Коля налетел сверху, в падении выкрутил ему руку и прижал коленом к земле. Незнакомец захрипел, дернулся, но прием был армейский, мертвый — не вырвешься.
— Тихо, тихо, — выдохнул Коля, ощущая, как бешено колотится сердце. — Кто такой? Что в ящике забыл?
— Пусти, начальник! — прохрипел мужик. — Это мое!
— Сейчас разберемся, чье.
Коля свободной рукой обшарил телогрейку задержанного. Из-за пазухи посыпались конверты. Не один, не два — семь штук. Все адресованы «Синичкину Алексею Ивановичу, Заречный хутор». Почерк на всех — старательный, женский. И из одного конверта, разорванного, торчал уголок купюры. Десятка.
— Деньги? — Коля опешил. — Ты за деньгами лазил?!
— Так там каждую неделю десятка, — заскулил мужик. — Я думал, побольше будет. Я ж не знал, что у бабы фантазия такая — мужу на обратную дорогу.
Коля рывком поднял его на ноги, заломив руку за спину. При свете карманного фонарика он разглядел лицо — небритое, в шрамах, с бегающими глазками. Уголовная рожа. Не местный.
— Пошли в отделение, — сказал Коля. — Там расскажешь, кто такой и откуда узнал про ящик.
В отделении милиции, куда Коля доставил задержанного под проливным дождем, картина прояснилась быстро. Мужик оказался беглым заключенным по кличке Шнырь, который две недели скрывался в лесах. На хутор он набрел случайно, но, заметив, как какая-то женщина каждый вечер опускает в ящик конверты, проверил из любопытства. А когда нашел там десять рублей — потерял всякую осторожность. Вера действительно вкладывала в каждое письмо деньги — немного, сколько могла скопить с почтальонской зарплаты. «На билет домой», — было написано на бумажке, которую нашли при Шныре.
Участковый, немолодой уже капитан по фамилии Бородин, заполнил протокол и долго качал головой, глядя на разложенные на столе конверты. Их было девять. Девять писем, пропитанных дождем, верой и деньгами, которые никому не пригодятся.
— Ромео, — сказал Бородин, глядя на Колю. — Ты ее знаешь? Надо вернуть. И поговорить. Так нельзя, парень. Так и до беды недалеко.
Коля собрал письма, стараясь не смотреть на строчки, сложил их аккуратной стопкой и сунул в планшет. Гимнастерка его была мокрой от дождя, но внутри всё горело.
Глава 5. Промокшая гимнастерка
Утром он не пошел на службу. Впервые за три года. Он стоял у калитки Вериного дома и ждал, когда она выйдет. Руки держали планшет с письмами, как держат гранату с выдернутой чекой.
Она вышла в половине восьмого. В форменной юбке, в свежей косынке, с сумкой через плечо. Увидев Колю, остановилась как вкопанная. Ямочек на щеках не было. Лицо было бледным, под глазами — тени.
— Здравствуйте, товарищ Синичкина, — сказал Коля сипло. — Нам поговорить надо.
— Если насчет повесток, то я военнообязанная? — попыталась она пошутить, но голос дрогнул.
— Я насчет писем.
Он достал планшет и выложил на лавочку стопку конвертов. Тех самых. Вера посмотрела на них, потом на Колю. Глаза её в одну секунду превратились из утренне-сонных в колючие, острые. Она всё поняла.
— Вы следили за мной? — прошептала она, и в этом шепоте было столько льда, что Коля поежился.
— Я охранял вас, — сказал он честно. — Там волки. И люди всякие. Вчера нашел вора, он письма воровал. Ради денег.
— Вы читали их? — голос Веры сорвался на крик. — Вы читали?!
— Я прочитал, — соврал Коля, потому что в эту секунду понял: сказать «нет» будет трусостью. Ей нужна была правда, а не жалость. — Я прочитал каждое. Потому что я должен был знать. Я… я не мог иначе.
Вера шагнула к нему. Коля видел, как в её глазах блестят слезы, но лицо всё еще оставалось каменным. Она размахнулась и влепила ему пощечину — звонкую, хлесткую, от которой у него мотнулась голова. Ударила наотмашь, по-деревенски, сильно.
А потом случилось то, чего Коля не ожидал. Она всхлипнула один раз, второй — и рухнула лицом ему в грудь. Он неловко обнял ее, чувствуя, как её плечи трясутся от рыданий. Она плакала долго, навзрыд, по-бабьи, в голос, уткнувшись в его пропотевшую гимнастерку. Слезы были горячими и текли не переставая. Коля стоял столбом, боясь пошевелиться, гладил ее по голове, по мокрой косынке, и чувствовал, как ткань на груди промокает насквозь, до самой тельняшки, до кожи, до самого сердца.
— Три года, — проговорила она сквозь слезы. — Три года я пишу ему. А он не отвечает. Ты понимаешь? Не отвечает!
— Понимаю, — сказал Коля глухо. — Я всё понимаю.
— Ничего ты не понимаешь! — она отстранилась и посмотрела на него красными, опухшими глазами. — Он обещал вернуться. Я ждала похоронку, чтобы хоть какая-то определенность. А мне прислали «пропал без вести». Это как? Это значит, он жив где-то? Может, памяти лишился? Может, лежит в больнице, и никто не знает, кто он? А я тут. Я тут сижу и жду.
Она замолчала, вытерла лицо рукавом и добавила тихо:
— А вдруг ему нужны деньги? Вдруг он без билета? Я и вкладывала.
Коля смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее и огромное. Это была не жалость. Это была любовь — окончательная, бесповоротная, сжигающая всё на своем пути. И вместе с любовью пришла ясность.
— Я найду его, — сказал он твердо.
Вера подняла на него глаза.
— Что?
— Я найду вашего мужа. Или его могилу. Я военный человек. У меня есть связи, запросы, архивы. Я поеду и найду.
— Зачем тебе это?
— Затем, что я люблю вас, Вера, — сказал Коля просто, без рисовки. — И я хочу, чтобы вы перестали плакать. Даже если для этого мне придется найти того, кого вы любите больше.
Глава 6. Мотоцикл
Сказать проще, чем сделать. Коля начал с военкоматовских архивов. Поднял все старые списки, всю переписку по пропавшим без вести. Батальон, в котором служил Синичкин Алексей Иванович, ушел в рейд куда-то в горный Таджикистан три с половиной года назад. Операция была сложная, секретная, связи с частью обрывались на недели. Последнее донесение, где упоминался Синичкин, датировалось августом. В сентябре он уже числился пропавшим.
— Без шансов, — сказал Коле старый военком, подполковник в отставке Седых, попыхивая трубкой. — Там такие места, Дубинин, что не то что человека — танк не найдешь. Ущелья, пески, граница рядом. Ты на кой ляд туда собрался?
— Надо, — ответил Коля и вышел.
Денег на дорогу у него не было. Зарплата сержанта-смотрителя была такой, что даже с голоду не помрешь, но и далеко не уедешь. Тогда Коля пошел в гараж, выкатил свой мотоцикл «Иж-Планета» — единственную ценную вещь, которая у него была, — и отвез его на базар в райцентр. Мотоцикл был хорош: блестел на солнце бензобаком, довольно рычал движком и мог домчать куда угодно, лишь бы бензина хватило. Коля продал его за полторы тысячи первому же барыге, даже не торгуясь, чем вызвал у того приступ радости и подозрений, что мотоцикл краденый.
С деньгами в кармане он пошел в кассу железнодорожного вокзала и взял билет до Душанбе. Плацкарт, верхняя полка, трое суток пути. Перед отъездом он зашел к Вере. Она сидела на крыльце и перебирала крупу для кур. Увидев его с вещмешком, всё поняла.
— Я вернусь, — сказал Коля. — С ответом.
— Я буду ждать, — тихо ответила она. И добавила: — Ты только сам не пропади, дурак.
Он неуклюже кивнул и пошел к станции, чувствуя спиной её взгляд.
Три месяца в Таджикистане превратились для Коли в ад. Он не представлял, что бюрократия может быть такой же непроходимой, как горы. Его гоняли из военкомата в военкомат, из сельсовета в сельсовет. Он поднимал архивные папки, пересыпанные сухим песком, пил чай с местными аксакалами, которые помнили русских солдат, но путались в датах и лицах. Он нанимал ишака и пробирался в отдаленные кишлаки, показывая выцветшую фотографию Синичкина — Алексея Ивановича, высокого, русоволосого, с открытой улыбкой. Люди качали головами: нет, такого не видели.
Однажды старый пастух в горах Памира сказал ему, что был бой у реки. Группа попала в засаду. Выживших не осталось. Река быстрая, горная — кого пуля не взяла, того вода унесла. И показал место — каменную осыпь над ревущим потоком.
Коля стоял на этой осыпи и смотрел в ледяную воду. Внизу кружились водовороты, бились о камни белые буруны. Где-то здесь, возможно, закончился путь мужа Веры. Ни могилы, ни креста, ни таблички. Только ветер да шум воды. Он простоял так до темноты. А потом развернулся и пошел вниз, в долину. Он знал, что Вера не поверит. Что ей нужна не легенда, а факт. Но факта не было. Была только пустота.
Обратно он ехал в товарном вагоне с какими-то мешками сухофруктов, грязный, осунувшийся, постаревший на десять лет. В вещмешке у него лежала справка из местного военкомата с формулировкой «местонахождение установить не представляется возможным». И больше ничего. Ни подарка, ни радостной вести. Только горький пепел надежды.
Глава 7. Пакет с пирожками
Дверь Вериного дома была заперта. Коля постучал условным стуком, который они придумали когда-то, но никто не открыл. Он обошел дом кругом, заглянул в окна — тишина.
На гвозде, вбитом в дверной косяк, висел бумажный пакет. Коля снял его. Пакет был теплым и пах дрожжевым тестом. Внутри лежали пирожки с картошкой — его любимые, и записка, написанная знакомым старательным почерком:
«Коля! Я знаю, что ты вернулся. Пирожки ещё горячие. Я ушла искать тебя, дурака. Ты ведь в райцентр поедешь? Я на станции. Жду. В.»
Коля перечитал записку три раза. Сердце заколотилось так, что отдалось в висках. Она ушла искать его! На станцию! А он приехал через лес, товарняком, чтобы сократить путь. Они разминулись.
Он бросился бежать к полустанку, прижимая к груди пакет с пирожками. Дорога заняла полчаса, но когда он, задыхаясь, выбежал на перрон, небо уже затянуло тучами, и первые тяжелые капли забарабанили по жестяному навесу.
Она стояла у края платформы, под открытым небом, промокшая насквозь. Косынка прилипла к голове, телогрейка потемнела от воды. Она всматривалась в железнодорожные пути, туда, откуда должен был прийти пассажирский. И даже под дождем она улыбалась своим ямочкам, будто ждала не безнадежности, а праздника.
— Вера!
Она обернулась. В следующую секунду Коля уже сгреб ее в охапку. Пакет с пирожками хлопнулся на мокрый асфальт, но им было всё равно.
— Нашлась, дурочка, — прошептал он в её мокрую макушку.
— Сам дурак, — ответила она, вжимаясь лицом в его гимнастерку, которая опять намокла, но теперь уже от дождя. — Я тут битый час стою. Думала, ты на поезде приедешь. Вся продрогла.
— Я на товарняке. С пирожками, — сказал Коля, поднимая пакет. — Смотри, теплые еще.
Вера засмеялась сквозь слезы. Он смотрел на неё, на её мокрое, счастливое лицо, и понимал, что момент настал.
— Вера, — сказал он, держа её за плечи. — Я не нашел его. Я искал везде. Но горы… река… Я привез только справку. Прости меня.
Она покачала головой.
— Ты живой, — сказала она. — Ты вернулся. Это главное.
— Нет, не главное, — Коля набрал в грудь побольше воздуха. — Я поклялся себе там, в горах. Я не смогу его заменить. И не хочу. Но я хочу, чтобы ты больше никогда не плакала одна. Я хочу, чтобы ты больше не опускала письма в гнилые ящики. Я хочу, чтобы ты писала письма только мне. Живому. Каждый день, если захочешь. Я буду читать их и отвечать. Слышишь?
Вера смотрела на него, не мигая. Дождь хлестал по лужам, гремел гром, а они стояли на пустом полустанке, как два последних человека на земле.
— Я согласна, — выдохнула она.
Он наклонился и поцеловал её. Вкус был соленый от слез и сладкий от пирожков, которые они всё-таки съели прямо там, на станционной лавке, под шум ливня.
Глава 8. Первое письмо
Через неделю они расписались в сельсовете. Свидетелем был участковый Бородин, который принес им в подарок новый замок для почтового ящика. Старый, с Заречного хутора, Коля снял собственноручно и утопил в овраге.
Утром после свадьбы Вера проснулась рано, надела свою форменную косынку и взяла сумку. Коля поймал её за руку.
— Ты куда?
— На работу, — она улыбнулась, и ямочки засияли. — Почта сама себя не разнесет.
— А мужу письмо писать будешь? — спросил он, глядя ей в глаза.
Вера на секунду замерла. Потом подошла к столу, взяла лист бумаги и написала всего одно слово: «Жди». Положила в конверт и вышла на крыльцо. Коля видел в окно, как она подошла к их новому, блестящему ящику, и аккуратно опустила письмо внутрь.
Вечером он проверил ящик. Конверт лежал там. Коля достал его, вскрыл, прочитал «Жди», улыбнулся, сел за стол и написал ответ. Он писал долго, старательно выводя буквы. Когда через час Вера заглянула через плечо, она увидела только одно предложение, но от него у неё опять защипало в носу.
«Я дождался. Навсегда твой, сержант Коля Дубинин».
Они просидели на кухне до рассвета, разговаривая обо всём на свете. О будущем, о детях, о том, что они посадят яблоню у забора. О том, что прошлое — это старая фотография, которую можно носить в кармане, но не обязательно вешать на стену вместо зеркала.
А через месяц Вера принесла в своем почтовом рейсе необычный конверт. Он был казенный, с гербовой печатью, и адресован лично ей.
— Что там? — спросил Коля, отрываясь от ремонта старого патефона.
Вера вскрыла конверт и прочитала. Лицо её вдруг стало очень серьезным.
— Ответ на запрос, — прошептала она. — Из Таджикистана. Официальный.
Коля встал. В груди похолодело.
— Нашли?
— Да, — Вера подняла на него глаза, и в них стояли слезы, но это были спокойные, светлые слезы. — Нашли. В ущелье. Медальон. Подписан. «Синичкин А. И.». Засыпало тогда камнепадом. Он погиб сразу. Сразу, Коля.
Она замолчала. Коля подошел и обнял её.
— Теперь всё? — спросил он тихо.
— Теперь всё, — ответила она. — Конец.
— Нет, — Коля покачал головой. — Не конец. Просто начало.
Вера уткнулась в его плечо, и они долго стояли так посреди комнаты, залитой утренним солнцем. На столе лежала казенная бумага с сухими строчками, положившая конец трехлетней неизвестности. А на подоконнике, придавленный камнем, лежал свежий конверт. Без адреса. С одним только словом внутри.
«Люблю».
И да пребудет с вами свет, который сильнее любой разлуки.
