ОНА ПРОДАЛА ДУШУ, ЧТОБЫ ЕГО ЗАПОЛУЧИТЬ. Но цена за счастье оказалась смертельной. История серой мыши, которая пошла к колдунье за мужчиной мечты, но разбудила в себе такого демона, что Губернск до сих пор вздрагивает. Первая ночь с красавцем-офицером стала для нее последней. Читать, мурашки по коже
Солнце в то утро пробивалось сквозь кружевные занавески робко, будто извиняясь за свою майскую свежесть. Анна Ивановна стояла на крыльце, опершись на перила, и смотрела, как по проулку, вздымая ленивую пыль, проехал старенький грузовик соседа. Пыль осела на листья одуванчиков, сделав их седыми.
– С праздником вас, теть Аня! – звонкий голос разорвал утреннюю тишину.
К калитке подбежала Вероника, дочка Петровны из дома напротив. Вся в белом, с георгиевской ленточкой на груди, приколотой криво, но от души.
– И тебя, Ника! – отозвалась Анна, вытирая руки о влажную тряпицу. – Уже на пробежку? По такой-то день?
– Какая пробежка! – рассмеялась девушка. – Праздник великий, а нам в магазине смену открывать. Люди приедут, гулять будут, значит, и хлеб нужен, и вода.
Анна Ивановна понимающе кивнула. Сама она с рассветом уже успела пройтись по грядкам – руки тянулись к земле, к жирному чернозему, пахнущему прелью и надеждой. Весна в этом году выдалась ранняя, дружная.
Следом за Вероникой из дома выпорхнула квартирантка. Молоденькая, тоненькая, в узкой юбке и пиджачке, накинутом на плечи.
– Я ушла, Анна Ивановна! – проговорила она, поправляя челку в маленькое зеркальце. – Сегодня на центральной площади митинг, мы детей ведем. А вы не пойдете?
– Нет, милая, – покачала головой хозяйка. – Пирог в печи. Внуки набегут, шустрые, как воробьи. Их кормить надо.
Квартирантка, которую звали Алиса, легко захлопнула калитку. Анна проводила ее взглядом. Ладная девка, ничего не скажешь. Вот только юбка… ну да ладно, время другое. Она вздохнула и вернулась к грядкам.
Через час в калитку заглянула Петровна. Выглядела она непривычно: вместо старого халата – белая блузка с вышивкой, туфли на каблуках, а голову покрывал новый голубой платок, прозрачный, как майское небо.
– Здорово, соседка! – пропела Петровна. – Ань, у тебя редиска на посадку не завалялась? Моя-то вся взошла, да погрыз кто-то…
– Нет, всю посеяла, – Анна вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Сама думала, много ли надо?
– Ну и ладно, – Петровна кокетливо поправила платок. – Мне много и не надо. Пойду к своим, потом на площадь.
– Ишь ты, какая нарядная! Чисто невеста! – усмехнулась Анна.
– А чего ж не принарядиться? – Петровна, слегка переваливаясь на непривычных каблуках, зашагала через дорогу. Анна знала: не за редиской та приходила. Показать себя, обойти весь поселок, чтобы все видели – вот она, Петровна, еще хоть куда.
Дом Анны Ивановны стоял напротив школы, где она проработала без малого сорок лет. Дом строили с мужем на совесть, думали, будет полная чаша: дети, внуки, правнуки. Но дочь с зятем жили отдельно, хотя и в том же поселке, сын и вовсе уехал в областной центр. Однако пустым дом не был. Он гудел детскими голосами, когда внуки прибегали, и хранил тишину долгих зимних вечеров.
После смерти мужа Анна, по договоренности с директором школы, пускала квартиранток – студенток педучилища, которые приезжали на практику. Одной в большой избе было тоскливо, да и пенсия невелика, а так и помощь по хозяйству, и живая душа рядом.
Поселок готовился к празднику. У соседей напротив из распахнутых окон машины лилась музыка, но не та, что обычно бухала басами в такт чему-то непонятному. Сегодня играли песни военных лет:
– С берез неслышен, невесом слетает желтый лист…
Анна замерла, прислушиваясь. Голос был чистый, высокий. Это Вероника пела когда-то на школьном концерте. Хорошо пела, за душу брала. Воспоминания нахлынули теплой волной, и она чуть не забыла про пирог в духовке.
Вернувшись в дом, Анна привычно включила телевизор. Оттуда, с экрана, гулко дышал парад. Диктор чеканил слова:
– …Колонны самоходных ракетных установок проходят по брусчатке Красной площади!
Гул моторов, лязг гусениц наполнил комнату. Казалось, тяжелая техника идет прямо сквозь стены, сквозь время, сквозь память. Анна родилась через год после Победы, но отец ее воевал, дед погиб подо Ржевом, и свекор не вернулся с фронта. Война для нее была не просто страницей учебника.
Но сейчас, глядя на экран, она думала не об отце, а о внуке. О Кольке.
Когда его забрали в армию, сердце Анны словно оборвалось. Предчувствие черной кошкой скребло душу. Дочь ругалась:
– Мама, ну что ты его хоронишь? Все служат, все возвращаются! Прекрати сырость разводить!
Но предчувствия не обманули. Коля попал в ВДВ, а через полгода – в командировку на южное направление. Потом был плен, ранение, и чудо – его вытащили свои, рискуя жизнями.
Год он пролежал в госпиталях. Худой, бледный, с потухшим взглядом. Анна тогда сама чуть с ума не сошла. Молодой красивый парень, которому жить да жить, таял на глазах, как восковая свеча. Его уже почти не было видно под больничной простыней.
Но они справились. Вытянули. Коля выжил, хотя врачи только плечами пожимали. Вот только вернулся он другим. Молчаливым, замкнутым. Казалось, вся его юность, вся беззаботность остались там, в том пыльном краю, а домой приехал уставший старик.
Медаль «За отвагу» и еще несколько наград лежали в бархатной коробочке. Он их не носил, только изредка доставал, смотрел и убирал обратно.
К бабушке Коля заходил часто, но по делу: забор подправить, картошку привезти, дров наколоть. Работал водителем в местном автопарке, всегда был на подхвате. Скромный до застенчивости. Когда в доме у бабушки появлялись квартирантки, он краснел, смущался и норовил поскорее уйти.
Вот и сейчас, глядя на парад, Анна подумала: «Женить бы его надо. Двадцать шесть лет, а все один. Стеснительный больно».
– На гостевых трибунах Кремля… – вещал диктор.
Анна вынула из духовки румяный пирог с яблоками, укрыла его белым полотенцем и принялась чистить картошку. Сегодня обязательно придут. И Коля придет. Его, как ветерана боевых действий, тоже наверняка позвали на митинг.
Часть вторая: Свет под солнцем
Они ввалились во двор гурьбой: трое внуков-школьников, зять Николай, а следом и Коля. Вместе с ними, чуть поодаль, шла Алиса.
– А Ванятка где? – выглядывая из-за их спин, спросила Анна.
– Они с классом, бабуль! – затараторила мелкая Настена. – Их Светлана Сергеевна в город повезла! На экскурсию!
– Ох, в город! – всплеснула руками Анна. – Глаз да глаз там нужен. Город – не деревня.
Она засуетилась у стола. Зять Коля (тезка внука, но старший) пошел осматривать лестницу на чердак – старая ступень совсем расшаталась. Внуки носились по дому, создавая радостный хаос.
Анна краем глаза наблюдала за Алисой. Та сидела на лавке у окна, но взгляд ее то и дело скользил в сторону Коли-младшего. И сегодня Коля был неузнаваем. Вместо старой куртки – парадная форма, на груди медали. Подтянутый, красивый, глаза блестят.
«И правда, герой», – подумала Анна с гордостью и тревогой. Она заметила, как Алиса смотрит на внука. Раньше, когда он забегал в рабочей робе или просто так, она на него внимания не обращала. А тут – распахнула глаза, улыбается.
«А что? – рассуждала про себя Анна. – Может, оно и к лучшему. Алиса, конечно, бойкая, резкая, но Кольке такая и нужна. А то Вероника из магазина все приветы передает, а он краснеет и молчит. А эта хоть с характером».
– Бабуль, – дернул ее за рукав мелкий Степка, – а если человеку руку оторвать, её обратно пришить можно?
– Чего? – опешила Анна. – Типун тебе на язык. Зачем такие мысли?
– Да дядька Семен с лодочной станции сказал, что если мы еще раз к лодкам полезем, он нам руки поотрывает. А мы только посмотреть…
– Поотрывает, – серьезно кивнула Анна, пряча улыбку. – Он такой. Не лазьте, поняли?
Семен этот когда-то, после смерти ее мужа, приходил свататься. Посмеялась тогда Анна, дала от ворот поворот. С тех пор он на нее обиду держит, через губу здоровается. А что поделать – не мил.
Заглянула Петровна, уже уставшая после прогулки, но довольная. Передала привет от Вероники Коле. Коля покраснел до корней волос и уткнулся в чашку. Анна махнула рукой на Петровну:
– Ну хватит тебе, как сорока, приветы таскать. Садись чай пить.
– Не, пойду. Ноги гудят, – отмахнулась соседка.
Внуки умчались так же быстро, как и пришли, оставив после себя шум, недоеденный пирог и ощущение праздника. Коля-старший ушел с досками. Алиса от пирога отказалась – диета, сославшись на фигуру.
Вечером Анна заметила, как квартирантка собирается: духи, платье, легкий макияж. «Не иначе с Колькой гулять», – довольно отметила про себя бабушка. И на следующий вечер история повторилась.
А потом их уже видели вместе на пруду. Дочь подтвердила:
– Мам, наш Коля влюбился. Летает по дому, в телефон смотрит, улыбается. Я его таким не помню. Как она хоть?
– Да вроде нормальная, – осторожно отвечала Анна. – Смелая, языкастая. В школе, говорят, у нее не очень ладится с дисциплиной, но кто ж из молодых без греха? Может, такая ему и нужна? Чтоб расшевелила.
Но на душе у Анны кошки скребли. Было в Алисе что-то чужое, нездешнее. Шутки у нее иногда были злые, и в разговорах проскальзывало такое, что Анну коробило. Однажды, когда речь зашла о Колином ранении, Алиса бросила небрежно:
– А он, оказывается, раненый? А я-то думаю, чего он такой… – и замолчала, не договорив.
Тон ей этой фразы не понравился. А Петровна тем временем нашептывала, что Вероника ходит сама не своя.
Часть третья: Услышанное
Случилось это в субботу. Солнце заливало заднюю комнату, которая почти не жилая – там Анна хранила банки с соленьями и старую одежду. Она подошла к окну, чтобы распахнуть шторы, и вдруг замерла. На крыльце, ведущем на чердак (том самом, где сломана ступенька), сидела Алиса. Она говорила по телефону, громко, не стесняясь, думая, что ее никто не слышит.
Анна не могла уйти. Она присела на край старой кровати, и каждое слово врезалось в память, как гвоздь в доску.
– …на «Вы» представляешь? До сих пор на «Вы»! – голос Алисы сочился насмешкой. – «Вы не замерзли тут у меня?». Чокнутые они тут, в этой глухомани. Я чуть не обделалась, когда он меня на руки через лужу понес. Деревня, блин. Скорей бы практика кончилась…
Пауза. Алиса слушала подругу.
– А вчера говорю: выдерни вон тот столбик из земли. Он полчаса ковырял, дурачок. Раненый же, куда ему… Смехота.
Снова смех.
– Крестик у него есть, черненький такой, красивый. Ну, тельник. Я говорю: подари! А он ломается. Я ему: тогда прощай. И чё ты думаешь? Подарил! Так пафосно, прям как обручальное кольцо вручал. Я чуть не лопнула от смеха…
В этот момент раздался треск, и что-то тяжело ударилось о землю.
– Бля-а-а… – протянула Алиса.
Анна сидела не шевелясь. Внутри все похолодело, потом сжалось в тугой комок, а потом этот комок взорвался горячей волной гнева. Такого гнева она не испытывала давно. Даже когда узнала о Колином ранении, там был страх и боль. А сейчас – именно гнев, праведный и ледяной.
Она вышла в кухню и встала у плиты, помешивая суп. Через минуту в дом влетела Алиса.
– Черт, теть Ань! – закричала она с порога. – У вас лестница развалилась! Я телефон разбила, спину расцарапала, чуть себе шею не сломала!
Она ждала сочувствия, жалоб, суеты. Анна молчала.
– Вы слышите? Там ступень сломана! – Алиса повысила голос. – Что у вас все ломается?
– Сидеть надо на скамейках, а не по лестницам лазить, – тихо, но твердо сказала Анна, не поворачиваясь.
Алиса опешила на секунду, но потом махнула рукой и ушла в свою комнату. Вскоре оттуда донеслись жалобы по восстановленному (видимо, телефон выжил) телефону на разбитое стекло и дурацкую деревню.
«Хорошо», – почему-то подумала Анна.
Весь день она ходила сама не своя. Хотелось позвонить дочери, выложить все. Но потом она поняла: нельзя. Дочери расскажешь – та к Коле кинется, начнет выспрашивать, запрещать. А запретный плод, как известно… Да и не поверит Коля матери. Он влюблен, он ослеп.
Ей нужно, чтобы он узнал сам. Узнал так, чтобы не усомниться.
План родился не сразу. Анна перебирала в голове варианты, отбрасывала их, снова возвращалась. А потом пришло простое решение. Не надо ничего придумывать. Надо просто дать ему услышать правду. Почти услышать.
Утром она позвонила Коле:
– Коль, приезжай, родной. Лестницу надо починить. Там ступень сломалась, Алиса вчера чуть не убилась, телефон разбила. А Коля (зять) все никак руки не дойдут.
Коля приехал после работы. Алиса была дома. Они все еще делали вид, что между ними ничего особенного, но Анна видела, как вспыхнули глаза у обоих при встрече. Коля взял инструмент, вышел на улицу. Анна, словно помогая, вышла следом. Сердце колотилось где-то в горле.
Она стояла рядом, пока он осматривал поломку, и говорила, говорила, будто сама с собой:
– Я тут вчера в задней комнате была, окно открыть хотела. Слышу – хрясь! Думаю, что такое? Выглянула, а это наша постоялица с лестницы кубарем летит. А перед тем, как упасть, она по телефону с кем-то говорила. Громко так, я невольно услышала. Рассказывала, что парня себе нашла местного. Говорит, дурачок такой, смешной. То он ей бочку из земли выкапывает, то на руках носит, то крестик свой подарил. А она ржет над ним…
Коля замер. Рука с молотком остановилась на полпути.
– И так она весело рассказывала, так заливисто смеялась, а тут – хрясть! И кубарем вниз. Телефон-то и разбила.
Тишина повисла в воздухе, густая, как смола. Коля медленно повернул голову и посмотрел на бабушку. Взгляд его был тяжелым, испытывающим. Анна выдержала его. Она не отвела глаз.
– Так и сказала? – глухо спросил он. – Дурачок?
– Дурачком назвала, – кивнула Анна. – Смеялась, что крестик выпросила.
Коля молчал долго. Потом, с какой-то страшной, обреченной тщательностью, принялся пилить новую ступень. Он работал молча, яростно, и каждая доска, каждый гвоздь вколачивались с такой силой, будто он заколачивал гвозди в крышку своего собственного гроба.
Когда ступень была готова, он собрал инструмент.
– Пойдем, поешь, – тихо сказала Анна.
– Спасибо, бабушка. Не хочу.
Он ушел, не оглянувшись. Анна присела на крыльцо, и слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули ручьем. Правильно ли она поступила? Или зря сунулась? Может, пусть бы сам обжегся, сам бы понял? Но цена обжигания была слишком высока – его душа, его вера в людей, его и так еле теплящееся доверие к жизни.
Часть четвертая: Осенний лист
Утром следующего дня, когда Алиса была на уроках, во двор влетела запыхавшаяся Петровна.
– Анька! – закричала она еще с калитки. – Что у вас стряслось-то?
Анна побелела:
– А что? Коля?
– А то! Вчера моя Вероника твоего Колю еле до дома доволокла. Он в магазин пришел, водки купил. Ему ж нельзя с его ранением! А он, видать, накатил. Никогда в рот не брал, а тут… Светка его под руку вела, он еле ноги переставлял. Что случилось, Аня?
Анна опустилась на табуретку, руки ее бессильно упали на колени, темные, в мелких трещинках, натруженные.
– Ох, Катя… – только и выдохнула она.
Петровна, несмотря на свое любопытство, была женщиной чуткой. Она молча присела на лавку у входа, давая время соседке собраться с мыслями.
– Давай чаю, – наконец сказала Анна. – Вон блины остались. Пойдем.
Они уже разливали заварку, когда дверь распахнулась и влетела Алиса. Растрепанная, злая, с горящими глазами. Время было не учебное, и Анна удивилась.
– Ты чего так рано?
– Да плевала я на вашу школу! Надоело! – выпалила Алиса. – Уезжаю я. Пусть ставят, что хотят. Двойку, тройку – плевать! В городе доработаю. В этой дыре больше ни дня!
Петровна открыла было рот, чтобы вступиться за родной поселок, но Анна жестом остановила ее.
Алиса заметалась по своей комнате, собирая вещи. Через пять минут она уже звонила:
– Коль, привет! Мне срочно в город надо. Отвезешь?
Анна замерла. Тишина в кухне стала звенящей.
– В смысле – нет? – голос Алисы дрогнул и стал выше. – Я уезжаю! Совсем! Ты понял? Что-о? Да пошел ты!
Она швырнула телефон на кровать и выскочила в кухню:
– Ваш внук мне такое сказал! Скатертью дорога, говорит! Это нормально, да? Вот так у вас принято?!
Петровна, глядя на подругу, не выдержала. Она расправила плечи и спокойно, с достоинством ответила:
– А что, милая? Хорошее пожелание. Раз наше село тебе не угодило, так пусть хоть дорога скатертью будет. Ровной тебе дорожки, без ухабов.
Анна молчала, но взгляд ее, обращенный на квартирантку, был красноречивее всяких слов. В этом взгляде не было злорадства. Была ледяная усталость и презрение.
Алиса захлопала глазами, растерянно оглядываясь. Она ждала другого. Ждала, что ее будут упрашивать остаться, что Коля прибежит, упадет на колени. Но никто не бежал. Она сама, с трудом, выволокла тяжелый чемодан на улицу и села на лавку ждать такси.
Когда за ней закрылась калитка, Анна медленно прошла в ее комнату. На полу, возле кровати, валялся черный крестик на кожаном шнурке – Колин нательный знак «За службу на Кавказе». Анна подняла его, бережно обтерла и зажала в кулаке.
Вернуть надо будет.
Вечером прибежала Вероника. Она была запыхавшаяся, щеки горели.
– Теть Ань, можно я в комнату Алисы зайду? – спросила она, теребя край кофты. – Я ей плойку давала, хорошую, дорогую. Может, она забыла? Можно посмотреть?
– Смотри, конечно, – кивнула Анна.
Вероника долго шарила по углам, заглядывала в тумбочку, под кровать. Анна стояла в дверях, сжимая в руке крестик.
– Нету, – расстроенно вздохнула Вероника. – Увезла, наверное… – она уже направилась к выходу.
– А может, не это ты искала? – тихо спросила Анна и разжала ладонь.
На ладони лежал черный крестик. Вероника подошла ближе, всмотрелась, и вдруг глаза ее наполнились слезами. Она бережно, как величайшую драгоценность, взяла крестик в руки.
– Ой, теть Ань… Простите нас… – прошептала она. – Это Колин? Я ему отдам. Честное слово, отдам.
– Отдай, – Анна смотрела на девушку. В ее взгляде была теплота, которой не было для Алисы. – И… береги его, Ника.
– Не волнуйтесь, – Вероника подняла глаза, полные слез и света. – Я как лучше… Я точно передам.
– Я не про крестик, – улыбнулась Анна Ивановна, и морщинки у глаз собрались лучиками. – Я про Колю. Береги его, если что. Приходите вечером. Я пирог испеку.
Вероника покраснела, кивнула и выбежала, сжимая крестик в кулаке.
Анна подошла к окну. Солнце садилось за крыши домов, золотя верхушки тополей. Где-то вдалеке все еще играла музыка, но уже тише, спокойнее. И вдруг, будто ветер донес, она снова услышала ту самую песню, что пела когда-то Вероника:
«С берез неслышен, невесом слетает желтый лист…»
Часть пятая: Исцеление
Прошла неделя. Алисина комната стояла пустая, и Анна подумывала, не сдать ли ее кому-то еще, но душа не лежала. Хотелось тишины.
Коля не появлялся. Дочь звонила, говорила, что ходит мрачный, молчит, на работу ездит, а вечерами сидит в гараже. Вероника, по словам Петровны, тоже сама не своя – то красная, то бледная, в магазине улыбается покупателям, но глаза грустные.
Анна не лезла. Она ждала.
И дождалась.
В субботу утром, когда она полола грядки с клубникой, калитка скрипнула. Она подняла голову и увидела Колю. Он стоял, опершись на калитку, и смотрел на нее. Не хмуро, не угрюмо, а как-то… спокойно. Новым взглядом.
– Здравствуй, бабушка, – сказал он и вошел.
– Здравствуй, Коль.
Он подошел, присел на корточки рядом с грядкой и, к удивлению Анны, взялся выдергивать сорняки. Молча. Она тоже молчала. Солнце припекало, пахло свежей землей и мятой, что росла у забора.
– Я поговорил с Вероникой, – вдруг сказал он, не поднимая головы. – С Никой.
Сердце Анны дрогнуло. Она не перебивала.
– Она крестик принесла. Сказала, что вы отдали. Сказала, что… в общем, долго говорили мы. Всю ночь просидели на лавочке.
Анна ждала.
– Я дурак был, бабушка, – Коля вырвал особо жирный осот и бросил в ведро. – Поверил в сказку. Красивая, городская, смелая. А она… – он замолчал, подбирая слова. – Она чужое. А свое – оно всегда рядом было. В магазине за прилавком. С приветами дурацкими от Петровны. Я просто не видел. Ослеп.
– Молодой был, – тихо сказала Анна. – Это бывает.
– Ника говорила, что когда меня ранило, она каждый день в церковь ходила. Свечки ставила. Я не знал. Мать не говорила, Ника не рассказывала. А она ходила. И когда я в госпитале лежал, она письма писала. На конвертах адреса не было, просто имя и госпиталь. Я их не получал. А она писала. Тридцать семь писем. Тридцать семь, бабушка! Она их хранит все.
У Анны защипало в глазах. Она отвернулась, делая вид, что поправляет усы клубники.
– Я вчера ей сказал, – Коля выпрямился и посмотрел на бабушку. – Попросил прощения. За то, что не замечал. За то, что на ту, пустую, променял. Долго говорили. Она плакала. И я… тоже, – он усмехнулся невесело. – Давно не плакал. С того самого года.
Анна наконец подняла на него глаза. Внук стоял перед ней, высокий, плечистый, с медалью на груди (он был в старой футболке, но крестик, тот самый, висел на шее), и в глазах его была такая чистота и боль, и надежда, что Анна поняла: всё. Прошло. Отболело.
– Так что теперь? – спросила она, хотя уже знала ответ.
– А теперь, бабушка, – Коля улыбнулся, впервые за много дней, по-настоящему, светло, – теперь мы вместе. С Никой. Она согласилась. Сказала, что тридцать семь писем ждала, еще сколько угодно подождет. Но я больше ждать не хочу.
Анна встала, отряхнула колени и обняла внука. Крепко, как в детстве, когда он прибегал к ней с разбитой коленкой.
– Ну, слава богу, – прошептала она. – Слава богу, Коля.
Эпилог: Невесомый свет
Осенью в доме Анны Ивановны играли свадьбу.
Гуляли всем поселком. Петровна надела новый голубой платок и туфли на каблуках, в которых уже научилась ходить без перевалки. Дядя Семен с лодочной станции принес бочонок соленых огурцов и, чокаясь с Анной, наконец-то улыбнулся ей не через губу, а по-человечески.
Вероника была в белом платье, с фатой, и даже сквозь кружево было видно, как на груди блестит черный крестик на кожаном шнурке – Колин подарок. Не вместо кольца, а вместе с кольцом.
Коля сидел рядом с ней, не пил, только смотрел и улыбался. Ранение давало о себе знать, но врачи сказали: жить будет долго, если беречь себя. А беречь было что.
Анна хлопотала у стола, выносила пироги, блины, соленья. Внуки носились под ногами, мешая всем и создавая тот самый радостный хаос, без которого нет настоящего праздника.
Под вечер, когда гости высыпали во двор, кто-то включил музыку. И снова, как в мае, полилась та самая песня:
– С берез неслышен, невесом слетает желтый лист…
Вероника, у которой уже съехала фата набок, встала и запела. Голос ее, чистый и сильный, взлетел над поселком, над крышами, над тополями, что уже начинали желтеть.
Коля смотрел на нее, и в глазах его стояли слезы. Теперь уже не горькие, а светлые.
Анна стояла на крыльце, опершись о перила. Рядом пристроилась Петровна.
– Хорошо поет, – сказала она.
– Хорошо, – согласилась Анна.
– А ты думала, Жень… ой, Аня, прости, – поправилась Петровна. – Думала, что так все обернется?
– Не думала, – покачала головой Анна. – Я, Катя, знаешь, что поняла? Жизнь – она как этот лист. Падает, кружится, а куда ляжет – не угадаешь. Главное, чтоб не мимо.
Она посмотрела на молодых. Коля обнимал Веронику, которая допевала последние строчки, и тихонько подпевал ей. Неумело, фальшиво, но от всего сердца.
– …Над вечным покоем.
– Над вечным покоем, – повторила про себя Анна.
В доме, на столе, остывал пирог с яблоками, накрытый белым полотенцем. Жизнь продолжалась. Простая, сложная, единственная.
И где-то там, в далекой Москве, на Красной площади, может быть, снова гремели парады и проходили колонны. Но здесь, в маленьком поселке, была своя правда. Правда любви, прощения и надежды.
Та, что невесомым желтым листом ложится на ладони.
