НЕГОЖАЯ. Родная сестра продала меня чужому мужчине как бракованный товар, скрепив эту сделку черным приворотом через старую фотографию. Но она и представить не могла

Глафира мерно раскачивалась в такт стрекоту старенького «Зингера». Латунная игла мелькала, оставляя ровную строчку по краю батистового платка. Девушка сосредоточенно хмурила тонкие, словно нарисованные тушью, брови. Оставался последний штрих — ручная гладь. Она уже набросала мелом несколько вензелей, прикидывая, какой узор лучше ляжет на нежную ткань: строгий геометрический или витиеватый, с намеком на флер минувшего века. Платок для Глафиры был не просто аксессуаром. Это была броня.

Стоило ей выйти на улицу без этого клочка ткани, как мужчины начинали оборачиваться. Их привлекали глаза — огромные, цвета темного янтаря, опушенные длинными ресницами, и благородный изгиб лба. Но стоило им сделать шаг навстречу, как Глафира испуганно отшатывалась, натягивая платок до самых глаз. Она боялась, что порыв ветра или неосторожное движение откроет ее тайну — уродливый шрам, рассекающий подбородок.

Увечье это было родом из страшного 1942 года. Глаше тогда едва исполнилось три года. Старшая сестра, Раиса, оставила ее во дворе, пока сама убежала к подругам. Девочка залезла на поленницу, потянулась за котенком и рухнула лицом на торчащий ржавый штырь. Боль она не помнила, но навсегда запомнила крики матери и собственную кровь на переднике. Рана заживала плохо, губу буквально собирали по кускам, но шрам остался — бугристый, багровый рубец, спускающийся от нижней губы до ямочки на подбородке. С годами он побледнел, превратившись в белесый жгут, но Глафире казалось, что он горит на лице огненной печатью.

— Красавица, — с горечью шептала она, глядя в мутноватое зеркало. — Кому ты нужна такая, кроме улицы?

В их доме над зеркалом всегда висела веточка сухой полыни — от дурного глаза, как говорила бабка. Теперь Глафира думала, что дурной глаз ее настиг еще в детстве. Когда они с сестрой осиротели в 1947-м, Раиса, которой стукнуло семнадцать, стала для нее и матерью, и отцом. Глафира привыкла слушаться беспрекословно. Даже когда сестра вышла замуж за прибалтийского инженера Гунара — мужчину сухого, расчетливого, но крепко стоящего на ногах, — Глафира поехала за ней в город Выборг, став чем-то средним между бедной родственницей и прислугой. А после рождения племянника окончательно превратилась в няньку.

Платки и шарфы заполонили ее гардероб. Она шила их по ночам, подгоняя под цвет каждого платья. Глафира носила их даже в летний зной, не обращая внимания на насмешки прохожих. Пусть лучше считают ее странной и набожной сектанткой, чем смотрят с той смесью брезгливости и жалости, которую она так ненавидела.

Закончив вышивку, она услышала, как хлопнула входная дверь и раздался звук сбрасываемых с ног сапог. Раиса, не раздеваясь, прошла на кухню, оставляя на только что вымытом полу грязные следы снега. Глафира поморщилась, но промолчала. Сестра, заметив ее взгляд, лишь раздраженно махнула рукой:

— Глашка, хватит сверкать очами. Ты лучше скажи, когда вашу библиотеку на Московской откроют после ремонта?

— Через декаду обещали. А что такое? — Глафира отложила шитье и настороженно взглянула на сестру.

— Да мы тут с Гунаром подумали… У нас отпуск совпал. Хотим в Ригу, к его родне. Прямо в канун Рождества поедем. Поехали с нами? Всего на пару недель.

— Я не собиралась в Прибалтику, Рая. — Глафира покачала головой. — У меня смена в читальном зале, да и вообще, какой из меня гость? Опять буду сидеть с Янисом, пока вы по гостям ходите. Я и здесь управлюсь, мне не привыкать.

— Я тебя умоляю, не упрямься! — Раиса тараторила, потирая замерзшие руки. — Тебе надо развеяться. Ты уже десять лет носа из города не высовывала. Хватит киснуть. Посмотришь Ригу, Домский собор, набережную. Гунар сказал, что у него есть старший брат, Арвид. Серьезный мужчина, вдовец, имеет хорошую должность. Может, судьба твоя?

Глафира опустила взгляд. Вот оно что. Ее везут как товар на смотрины. Комок обиды подступил к горлу, но она сдержалась. Спорить с Раисой было бесполезно.

— А если я ему не глянусь? Ты мои документы ему показывала? Или, может, фотографию без платка присылала? — с вызовом спросила она, резко отодвинув коробку с нитками.

— Глупости не говори. Арвид — взрослый человек, ему не фарфоровая кукла нужна, а хозяйка в доме и мать его сыну. У тебя золотые руки, ты начитанная, детей любишь. Ты подумай: кто тебя здесь возьмет? Ты же сама от людей шарахаешься, как дикий зверь. А так — и судьбу устроишь, и нам не будешь обузой, — Раиса прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнего.

— Вот, значит, как? Обузой? — Глафира встала, и ее янтарные глаза потемнели от гнева. — Вы решили меня сплавить подальше, пока я вам настроение не порчу? Это вы хорошо придумали, ничего не скажешь.

Она ушла в свою комнату и до вечера не выходила. Но противиться напору Раисы и Гунара не смогла. Через несколько дней, собрав нехитрый скарб, она села в поезд до Риги.

Часть II. Чужой город и странное чувство

Рига встретила их слякотным балтийским ветром и готическими шпилями, уходящими в серое небо. Дом родственников Гунара был добротным, с высокими потолками и изразцовыми печами. Арвид, брат Гунара, оказался именно таким, каким его описывала Раиса — высокий, плечистый мужчина лет сорока с командирским голосом и тяжелым взглядом глубоко посаженных глаз. В его доме пахло табаком и ваксой. Первая встреча вышла скомканной: Глафира терялась под его оценивающим взглядом, отвечала невпопад и все время поправляла шарф, хотя в помещении было жарко натоплено.

Но удивительно — Арвид, казалось, совсем не замечал ее изъяна. Он был предупредителен, подавал ей руку на обледенелых ступеньках, смотрел с искренним интересом, когда она рассказывала о литературных новинках. Раиса всячески подталкивала их друг к другу: отправляла гулять в парк Кронвалда, заставляла Арвида показывать Глафире Старый город. Глафира сопротивлялась, но в какой-то момент поймала себя на мысли, что этот суровый человек вызывает у нее не только страх, но и непонятное любопытство. Особенно когда он однажды сказал:

— У тебя глаза, как у лани, Глафира. И голос мягкий. Зачем ты прячешься? Мир не настолько жесток.

Перед отъездом Арвид настойчиво просил ее вернуться. Он даже пообещал устроить ей экскурсию в Юрмалу и познакомить с сослуживцами.

— Я подумаю, — сухо ответила Глафира, но внутри у нее все дрожало. Она боялась, что он видит в ней лишь удобный вариант.

Прошел месяц. Глафира вернулась к своей работе в Выборге, но покой ее был нарушен. Она вдруг начала тосковать по Риге, по звуку голоса Арвида, по его крепким рукам. Это было наваждение, с которым она не могла совладать. Стоило закрыть глаза, как перед ней вставало его лицо. Ее настроение менялось по десять раз на дню: то она плакала от внезапной нежности, то ее душила беспричинная злоба. Глафира не узнавала саму себя. Казалось, какая-то темная сила поселилась в ее сердце, вытесняя собственные желания.

— Это любовь, — смеялась Раиса, заметив, что сестра подолгу смотрит на фотографию, которую Гунар поставил на сервант. — Я так и знала. Сердцу не прикажешь.

— Это не любовь, Рая. Это морок, — шептала Глафира, но ничего не могла с собой поделать.

Этой же зимой Арвид приехал сам. Без телеграммы, без предупреждения, просто возник на пороге их квартиры, заснеженный и усталый после дальней дороги. Глафира, увидев его в дверях, чуть не выронила из рук стопку книг.

— Арвид Янович? Как вы здесь?

— Я же просил — просто Арвид. Соскучился, — он улыбнулся, и от его улыбки у Глафиры подкосились ноги.

Та неделя пролетела как одно мгновение. Он водил ее в кинотеатр «Север», катал на коньках, покупал ей горячие бублики на рыночной площади. В один из вечеров, когда они стояли на мосту, глядя на черную воду залива, он взял ее за руку:

— Глафира, я слов красивых говорить не умею. Был женат, жена умерла родами, сына надо поднимать. Я не ищу страстей, я ищу человека, с которым можно молчать и при этом понимать друг друга. Ты вернешься со мной в Ригу?

И Глафира, сама не ожидая от себя, согласилась. Внутри нее кричал голос разума: «Ты не знаешь его! Он чужой! Остановись!». Но голос сердца, напитавшийся странным томлением, заглушил все доводы.

Часть III. Тайна старой мельницы

Глафира переехала в Ригу, и жизнь ее изменилась. Свадьбу сыграли скромно, по-семейному. Свекровь, Зинаида Карловна, женщина властная и суеверная, приняла ее хорошо, даже слишком. Она окружила невестку заботой, поила травяными отварами «для цвета лица» и постоянно шепталась по углам с Раисой, когда та приезжала погостить.

Первое время Глафира была на седьмом небе от счастья. Но странности начались почти сразу после возвращения из свадебного путешествия. Едва Арвид уходил на службу, как тоска наваливалась на Глафиру с невероятной силой. Она часами сидела у окна, прислушиваясь к шагам на лестнице. Но стоило мужу вернуться и переступить порог, как внутри нее поднималась волна глухого раздражения. Его голос казался ей громким, походка тяжелой, а привычка греметь посудой вызывала желание разбить тарелку о его голову.

— Что с тобой, женушка? Ты сама не своя, — говорил Арвид, заглядывая ей в глаза.

— Голова болит, — отмахивалась она, повязывая платок потуже.

Шли годы. Родилось двое сыновей. Глафира стала еще больше походить на тень: тощая, с лихорадочным румянцем на щеках, она металась по дому, исполняя обязанности жены и матери. Она честно пыталась любить Арвида, особенно когда он уезжал в командировки — тогда она рыдала в подушку и считала дни до его возвращения. Но это были лишь отголоски того наваждения, что поселилось в ней. С каждым годом приступы ненависти и отвращения к мужу становились все сильнее и продолжительнее. Словно кто-то дергал за ниточки, заставляя играть роль то любящей жены, то разъяренной фурии.

Арвид, видя ее метания, сначала недоумевал, потом начал злиться. Однажды, когда Глафира в очередной раз отказалась выйти к его гостям, заявив, что ей противно смотреть на их подвыпившие лица, он впервые ударил ее. Сильно, наотмашь, по скуле. А когда она упала, процедил:

— Ты забываешься, Глафира. Ты должна молиться на меня. Кто бы тебя взял с таким лицом, кроме меня? Ты — негожая, поняла? Иди и приведи себя в порядок.

Это слово — «негожая» — обожгло ее сильнее пощечины. Его часто повторяла Раиса в детстве, когда сердилась. Теперь оно звучало из уст мужа как приговор. С тех пор побои вошли в привычку. Арвид пил все чаще, а Глафира все глубже уходила в себя.

Перелом наступил через десять лет после свадьбы. В один из весенних дней, разбирая антресоль, Глафира наткнулась на старый семейный альбом Арвида. Она перелистывала картонные страницы, рассматривая незнакомые лица, пока из-под одного снимка не выпала пожелтевшая фотография. Это была она сама — двадцатилетняя, в день рождения. На снимке она сидела за столом без платка, улыбаясь во весь рот, и уродливый шрам, пересекающий губу, был виден во всех подробностях. Глафира похолодела. Эту фотографию сделала Раиса десять лет назад, и негатив был уничтожен по просьбе самой Глафиры. Единственный отпечаток хранился в шкатулке с письмами. Как он оказался здесь, в Риге, в доме Арвида?

Ответ пришел сам собой, ледяной волной прокатившись по спине. Раиса. Она могла тайком вытащить снимок и отправить сюда еще тогда, до сватовства.

Глафира, не помня себя, схватила коробок спичек. Она вышла на кухню, положила фото в эмалированный таз и чиркнула спичкой. Пламя жадно лизнуло глянцевую бумагу, пожирая изображение. Огонь трещал, искрился, и в этом дыму Глафире вдруг почудилось, будто из ее груди вырвался огромный сгусток черной желчи. Дым рассеялся, и в комнате запахло паленой полынью. Глафира глубоко вздохнула и… почувствовала пустоту. Огромную, звенящую, невероятно легкую пустоту. Наваждение спало. Просто исчезло, словно кто-то щелкнул выключателем. Вся любовь, вся страсть, вся боль, связанная с этим человеком, в один миг превратились в пепел, лежащий в тазу.

В этот момент в замке заворочался ключ. Арвид вернулся из поездки раньше срока. Он вошел на кухню, потянулся к стакану с водой и застыл, глядя на таз с пеплом.

— Что это? Ты жгла бумаги? — его голос прозвучал глухо и подозрительно.

— Свою старую фотографию, — спокойно ответила Глафира, глядя ему прямо в глаза. Впервые за много лет в ее взгляде не было страха. — Спалила свое прошлое. Надоело хранить уродство.

Арвид изменился в лице. Румянец схлынул с его щек, оставив нездоровую бледность. Он схватился за край стола и медленно опустился на табурет. В этот момент Глафира вдруг увидела перед собой чужого, постороннего мужчину, слабого и растерянного.

— Арвид, — тихо сказала она. — Ты знал о привороте? Только честно. Я все поняла. Поздно врать.

Он молчал, потирая грудь. Молчание затянулось, и в этой тишине Глафира услышала все, что ей было нужно.

Часть IV. Дорога в Наволоки

Решение созрело мгновенно. Оставаться в Риге было нельзя: во-первых, Глафира больше не боялась Арвида, но понимала, что он ее не отпустит по-хорошему. Во-вторых, ей нужно было спасать сыновей от этой гнилой атмосферы. Она дождалась очередной командировки мужа, собрала необходимые вещи и написала письмо своей давней подруге по переписке, Ульяне, которая жила в глухой деревне Наволоки, затерянной где-то в вологодских лесах.

«Ульяна, душа моя, здравствуй. Не спрашивай ни о чем, пока не встретимся. Я приняла тяжелое решение и ухожу от мужа. Прошу у тебя приюта мне и моим мальчикам. Я сильная, могу учить детей в школе или работать в поле — пригожусь везде. Только позволь начать новую жизнь вдали от этой проклятой Прибалтики».

Ответ от Ульяны пришел, когда Глафира уже была на грани отчаяния. Подруга писала, что давно ищет компаньонку для своей больной матери, бабы Нюры, которая жила одна в просторном доме и нуждалась в заботе. А заодно в деревне остро не хватало грамотного человека в библиотеку.

В день отъезда Глафира зашла к свекрови и, глядя ей в глаза, соврала, что Раиса прислала срочную телеграмму о смерти тетки, и нужно ехать на похороны. Зинаида Карловна хотела было оставить внуков у себя, но Глафира отрезала:

— Мальчики поедут со мной. Им полезно увидеть родину матери.

Как только за окном поезда замелькали бескрайние заснеженные леса, а небо стало низким и сизым, Глафира поняла, что дышит полной грудью впервые за много лет. Морозный воздух, пробивающийся сквозь щели вагона, кружил голову.

Деревня Наволоки встретила их тишиной и сугробами под самые крыши. Баба Нюра, сухонькая старушка с ясными голубыми глазами, всплеснула руками, увидев у порога усталую женщину с двумя мальчишками.

— Милости просим, гости дорогие! Ох, Глафирушка, какая же ты славная, хоть и прячешься. Ульяша мне все уши прожужжала о тебе. Проходите в горницу, я вам комнату дочкину справила. Там тепло, печка с лежанкой. Ребятишкам раздолье!

Глафира, оглядев чистую светлую горницу с кружевными занавесками, не выдержала и заплакала. Эти слезы были первыми чистыми слезами за долгие годы. Вечером, уложив сыновей спать, они сидели с бабой Нюрой на кухне. Старуха поставила самовар и достала заветную наливочку на клюкве.

— Ну, девка, рассказывай, — велела она, пододвигая граненый стаканчик. — Не таись. Я старая, многое повидала. Ты от кого бежишь-то, от мужа или от себя прежней?

Глафира, глотнув сладкой настойки, рассказала все. И про шрам, и про унижения, и про странную любовь-ненависть, и про сожженную фотографию. Баба Нюра слушала, подперев щеку, и качала головой.

— Так это ж приворот, девонька, — сказала она просто, будто речь шла о простуде. — Самый что ни на есть черный. Через фотографию кровяную делается. Потому тебя и колотило: душа-то твоя сопротивлялась, а морок навязанный держал. Как сожгла снимок, так и паутина порвалась. Теперь ты свободна.

— А Раиса-то моя? Неужели сестра родная могла такое? — Глафира сжала виски руками.

— Ох, Глафирушка, люди ради выгоды чего только не творят. Ты сестре обузой была, она тебя пристроить хотела, да и свекровь твоя, видать, руку приложила. Им же лучше — сына женили на безотказной работнице. Только вот беда: приворот всегда назад бьет. Кто сделал, тот сам и ответит, и заказчику достанется. Так что не суди строго, жизнь сама рассудит.

Часть V. Новая жизнь и школьный учитель

Утром Глафира надела простой пуховый платок, повязав его небрежно, и отправилась к председателю колхоза, Порфирию Тихоновичу. Тот, просмотрев ее документы, только крякнул в усы:

— Учительница литературы? Да нам такие люди позарез нужны! Школа у нас маленькая, но детки хорошие. Жилье вам дадим при школе, комнатку для занятий. А мальчишек ваших зачислим, у нас как раз в средних классах недобор. Будете в почете, Глафира Леонидовна.

Дни полетели стремительно. Глафира с головой окунулась в работу. Она ставила с ребятами спектакли по Пушкину, учила их понимать метафоры и рифмы. По вечерам они топили баню, и мальчишки, раскрасневшиеся от пара, с визгом ныряли в сугроб. Впервые за много лет Глафира перестала кутаться в платок. В деревне, где все были на виду, ее шрам сначала, конечно, рассматривали. Но без отвращения. Просто с любопытством, а потом и вовсе перестали замечать. Оказалось, что люди здесь ценят совсем другое: доброту, умение выслушать и золотые руки.

Особенно часто в их доме стал бывать Егор Матвеевич, учитель истории. Это был мужчина лет тридцати восьми, с тихим голосом и удивительно добрыми серыми глазами. Он никогда не был женат, много читал и мастерил игрушки из дерева. Он приносил ее сыновьям то вырезанного медведя, то хитрую вертушку. Глафира замечала его долгие взгляды и смущалась.

— Егор, ты зачем голову морочишь? — спросила она однажды, когда он помогал ей нести коромысло с водой. — У меня двое детей, да и лицо не писаной красоты. Найди себе молодую да пригожую.

— Глафира, я историю преподаю, — он усмехнулся в усы. — И я знаю, что Ярослав Мудрый, великий князь, хромал и был косоруким, однако дела вершил великие. Красота, она в чем? В глазах. У тебя там столько света, что никакой шрам его не затмит. И дети у тебя замечательные. Я не тороплю, просто позволь мне быть рядом.

Но прошлое не собиралось отпускать Глафиру так просто. Той же осенью, когда деревья в Наволоках стояли золотые и багряные, на проселочной дороге показалась чья-то фигура. Глафира, кормившая кур во дворе, застыла с ведром в руках. К калитке медленно приближался Гунар, муж Раисы.

— Глафира? Ты ли это? Без платка? — он был ошарашен. — А мы тебя по всему Союзу ищем. Арвид из милиции не вылезает. Ты чего учудила, а?

— Я не вернусь, Гунар, — спокойно сказала она, открывая калитку, чтобы не привлекать внимания соседей. — Я все знаю про фотографию, про приворот. Это вы с Раисой и свекровью все подстроили. Так что можешь уезжать обратно.

— Ты бредишь! Какая чертовщина? — взревел Гунар, хватая ее за локоть. — Ты бросила законного мужа, украла наследников, а теперь сказки рассказываешь?

— Отпусти ее, — раздался твердый голос сзади. Егор Матвеевич спускался с крыльца, сжимая в руках топор, которым только что колол дрова. Он подошел и спокойно отвел руку Гунара. — Вы на чужой территории, гражданин. Здесь вам не Прибалтика, здесь вам никто не позволит на женщину руку поднимать. Езжайте с миром.

Гунар, видя решительный настрой крепкого учителя, отступил. Он сел в подъехавшую машину и укатил, но Глафира знала: это не конец.

Прошел месяц, и на пороге дома бабы Нюры появился сам Арвид. Он был страшен: высохший, с пергаментной кожей и безумными глазами. Болезнь, о которой говорили врачи, пожирала его изнутри. Глафира, увидев мужа, не почувствовала ни гнева, ни страха. Только холодное спокойствие. Она пригласила его в дом.

— Ты разрушила меня, — прохрипел Арвид, сидя за столом. — Как только ты сожгла снимок, у меня начались боли. Мать слегла, Раиса твоя заикаться стала. Это ты виновата.

— Я лишь разбила цепи, Арвид, — она покачала головой. — Вы сами себя наказали. Я приехала к тебе не по своей воле, я жила с тобой в тумане. Ты знал об этом и пользовался мной, как вещью. Но теперь я живая. И готова дать тебе развод, хотя ты его и не заслужил. Единственное, о чем прошу — позволь сыновьям видеться с тобой, если они захотят.

— Кому ты нужна, негожая… — прошептал Арвид, цепляясь за привычное оскорбление.

— Мне нужна, — в горницу вошел Егор, как всегда вовремя. Он встал за спиной Глафиры и положил руки ей на плечи. — И я женюсь на ней, как только она будет свободна. Ты проиграл, Арвид. Уходи.

Арвид долго смотрел на них мутным взглядом, потом махнул рукой. Он понял, что бороться бесполезно: силы ушли, а женщина, которую он считал своей собственностью, стала чужой и недосягаемой. Он дал согласие на развод и уехал, чтобы через полгода сгореть от неизвестного недуга в своей рижской квартире.

Эпилог. Оттепель

Через два года после развода Глафира и Егор обвенчались в маленькой церквушке на краю Наволок. Стоял май, цвела черемуха, и белые лепестки падали на плечи невесты, поверх легкого кружевного платка. Глафира улыбалась, не пряча лица.

С Раисой она не виделась долгих пять лет. Лишь после известия о смерти их дальней родственницы сестры встретились на кладбище. Раиса постарела, сгорбилась. Увидев Глафиру, она заплакала и бросилась ей в ноги:

— Прости меня, Глашенька! Бес попутал. Хотела тебе счастья, думала, так лучше будет. А оно вон как вышло…

— Я уже простила, Рая, — Глафира подняла сестру и крепко обняла. — Знаешь, если бы не та боль, я бы никогда не обрела саму себя. Ты подарила мне ад, но этот ад закалил меня и привел к настоящему счастью. Я больше не негожая, Рая. Я — любимая.

Солнце клонилось к закату, освещая лица двух женщин. Шрам на лице Глафиры от многолетнего использования травяных мазей, приготовленных бабой Нюрой, стал почти незаметен — тонкая серебряная нить, скорее украшение, чем уродство.

Из деревенской школы, галдя и смеясь, выбежали мальчишки — сыновья Глафиры и их младшая сестренка, родившаяся у них с Егором. А на крыльце их ждал Егор, держа в руках толстый томик Есенина. Вечером они всей семьей соберутся за большим столом, будут пить чай с мятой и слушать, как глава семейства читает стихи.

И никому в этом доме больше не будет дела до старых шрамов, ведь все они смотрят в будущее, где нет места колдовству и страху, а есть только любовь, выстраданная и оттого безмерно ценная.