Все считали её верной вдовой, пока её «погибший» муж не вернулся из лагерей и не обнаружил, что она уже носит под сердцем чужое дитя

1946

Демид Рябинин шел по разбитой проселочной дороге, и мелкая известковая пыль серым налетом оседала на его сапогах. В правой руке он сжимал потертый фибровый чемодан с медными замками, на выгоревшей гимнастерке, несмотря на духоту наступающего лета, был наглухо застегнут ворот — под ним, на груди, холодно позвякивали два ордена и несколько медалей. Солнце стояло в зените, плавило горизонт дрожащим маревом, но Демид не замечал ни жары, ни усталости. Он начинал новую жизнь. Жизнь, в которой у него не осталось ни одной родной души.

В 1941 году, получив диплом агронома-селекционера с отличием, он ждал направления в научно-исследовательский институт под Ленинградом, грезил о выведении новых морозоустойчивых сортов пшеницы. Но все его чертежи, мечты и выкладки разлетелись вдребезги 22 июня, когда из черной тарелки репродуктора на столбовой площади полился страшный, надрывный голос Молотова.

Демид Корнеев (Рябининым он стал позже, взяв фамилию бабки) жил с отцом, матерью и младшей сестрой в тихом дачном посаде под Серпуховом. Семья была крепкая, работящая, с устоявшимся укладом: отец учил сына столярничать и держать слово, мать — понимать землю и чувствовать ее дыхание. Демид был комсомольцем, рослым, с широкими ладонями и спокойным нравом. Он не мог слушать сводки с фронта, сидя на лавке, и в военкомат пошел одним из первых, записавшись добровольцем в саперный батальон, хотя мог бы получить бронь как специалист.

Осенью того же года, сидя в сыром блиндаже под Вязьмой, он читал треугольник письма, и свинцовое небо осени смешивалось с его слезами. Бойцы, бывалые мужики, прятали глаза и неестественно громко сморкались в кисеты. В тот день Демид узнал, что у него нет больше ни отца, ни матери, ни сестренки с льняными косичками и смешными веснушками — их эшелон разбомбили под Малоярославцем, когда они пытались уехать в эвакуацию.

Двадцатидвухлетний Демид наутро стал совершенно седым. Парикмахер в санчасти, увидев его виски, только крякнул и убрал ножницы — стричь было нечего, за одну ночь голова юноши покрылась инеем.

Ярость, холодная и расчетливая, вела его через всю войну. Каждую награду он мысленно посвящал погибшим родным, каждый подорванный мост, каждая снятая мина были его личным вкладом в возмездие.

В 1945 году, вернувшись из-под Кенигсберга, он почти год жил у своей двоюродной тетки в Черкизове, потому что возвращаться ему было некуда — на месте родного посада остались заросшие бурьяном пепелища. Ему выписали ордер на комнату в московской коммуналке, но он, едва переступив порог шумного коридора, понял, что не вынесет этого муравейника. От ордера отказался и написал прошение направить его в любой отдаленный колхоз для поднятия сельского хозяйства. Ему хотелось начать жизнь заново, стать совсем другим человеком, забыть запах тола и вкус фронтовой махорки, затеряться в полях, где тишина нарушается лишь криком птиц.

Пыльная дорога вывела его к околице. У покосившегося стога сена, расправив плечи, стояла женщина. Она поднялась с травы, отряхнула подол ситцевого платья и направилась к нему легкой, чуть усталой походкой.

— Здравствуй, мил-человек. Ты кто ж будешь? В гости к кому, али новый жилец будешь?
— Здравствуйте. Я ваш новый агроном. Рябинин Демид Сергеевич. Где тут у вас сельсовет, подскажете?
— Сельсовет? А вон, как в село войдешь, пятый дом по левой руке. С флагом красным. Да мимо не пройдешь, одна улочка-то.
— Благодарю.

Демид вошел в деревню, которая носила название Горелые Выселки, и нужный дом нашел сразу: над дверью висел портрет Сталина в обрамлении еловых лап и полинялое знамя. Войдя в сени, он коротко постучал в обитую войлоком дверь.

Председатель Матвей Лукич, сутулый мужик с жилистыми руками и бегающим взглядом, долго вертел в пальцах документы, качал головой, стучал печатью.

— Так, документик оформили. Теперь вопрос насущный: где ж тебя разместить?.. — Лукич почесал затылок, припорошенный перхотью, словно мукой. — Был дом, выделенный под приезжих, да сгорел еще по осени. Беда прям. Ну да не беда, сейчас определим тебя на постой к кому-нибудь… А что! К Ветровой пойдешь, к Серафиме. Все равно одна живет, кукует. Чай, пустит к себе постояльца. А чего, мужик в доме завсегда сгодится. Ты рукастый ли?
— Гвоздь в стену вбить смогу, раму поправить, табурет собрать, ежели что посложнее… Отец научил, — Демид запнулся, на мгновение прикрыв глаза.
— А большего и не надобно. А коль чего не сумеешь, мужики наши местные помогут. Правда, их раз-два и обчелся, многих лихая година скосила.

Они шли вдоль пыльной улицы, мимо покосившихся плетней и яблонь, когда председатель остановился у крепкого, но небольшого дома с голубыми резными наличниками.

— А вот и нужный дом. Ветрова! Открывай ворота!

На зов вышла молодая женщина, и Демид вдруг почувствовал, как кровь прилила к лицу. Она была очень красива той спокойной, русской красотой, от которой становится тепло на душе: высокая, с тяжелой русой косой, уложенной вокруг головы, и серыми, чуть усталыми глазами. Он сразу подумал о пересудах: что скажут люди, коли молодые станут жить под одной крышей?

Женщина вышла за калитку и вопросительно уставилась на Лукича, скрестив руки на груди.

— Чего надобно, товарищ председатель? У меня отгул, между прочим, я на ферме ночью дежурила.
— Да я не по работе. Жильца принимай на постой. Мы когда заявку на агронома подавали, я рассчитывал дом Невзоровых под него отдать. А кто ж знал, что эти сорванцы шальные курить там станут, да и спалят его к чертям собачьим? Пусти специалиста, он не зазря, за деньги, да еще по двору поможет.
— За деньги, говоришь? Ну раз так, пущай живет. Только не затягивай, ищи ему новый дом. А коли Мирон вернется, сам перед ним ответ держать будешь.
— Ну как вернется, так и разберемся. Все, бывай, товарищ Рябинин. Завтра с утра ко мне, в курс дела вводить буду, поля показывать.

Председатель ушел, тяжело ступая по дороге, а Демид, вежливо улыбнувшись, шагнул за хозяйкой дома.

Серафима с самого утра перестирала все белье, выскоблила полы добела и сварила постные щи из крапивы и щавеля. Вот и прошла половина выходного дня. Может, сходить за грибами? Она знает заветную полянку, где растут крепкие шампиньоны и семейки опят. Засолить их, засушить на зиму… Но для кого? Кто есть будет, кроме нее самой?

Мать с отцом в Дальнем Логу живут, а здесь, в Горелых Выселках, она одна. В 1940 году вышла замуж. Не по большой любви, а потому что дом ее родителей трещал по швам от детей — двенадцать ртов, все друг у друга на головах. А тут Мирон, статный, чернобровый парень из соседнего села, начал в клуб к ним на танцы ходить, приглядел тихую Симу. Уже через месяц он приехал свататься с родителями. Вот Серафима и согласилась, чтобы из тесноты родительской вырваться, да чтобы подружки обзавидовались: какой у нее жених видный и что отец его — большой человек, завхоз на машинном дворе.

Уже на свадьбе Сима узнала, что свекор строит для старшего сына отдельный дом. И через полгода Мирон и Серафима переехали в этот, хоть и небольшой, с двумя комнатами, но собственный угол. Сима была единственной хозяйкой здесь. Хоть и ладила она со свекровью и сестрой мужа, но все же когда сама в доме управляешь, оно спокойнее. Мирон был молчалив, основателен, в руках у него горела любая работа, но с невестой был холодноват, любя ее какой-то тяжелой, собственнической любовью.

В 1941 году, когда в конце августа Мирона призвали, Серафима горевала искренне. Не то чтобы она страстно любила мужа, но теплые, благодарные чувства к нему испытывала. Он ее не обижал, был верен, не пил горькую. За год семейной жизни она ни разу не усомнилась в нем. А она заботилась о нем, веря, что вся жизнь впереди, что успеет крепко его полюбить и нарожать троих детей, как мечталось в девичестве. Но когда он уходил на фронт, у Симы не было даже намека на беременность, что очень ее печалило. Свекры уговаривали ее переехать к ним, но она наотрез отказалась, мотивируя тем, что за домом нужен уход, и она хочет дождаться мужа именно в их семейном гнезде.

Но в 1943 году тихую улочку разорвал страшный крик Серафимы — почтальонка принесла казенную бумагу о том, что Мирон Ветров без вести пропал в феврале под Сталинградом.

Она слушала сводки Совинформбюро и боялась даже представить, при каких обстоятельствах сгинул ее муж в сталинградском аду. Но продолжала ждать и верить, что он жив. Ни разу не надела черного вдовьего платка, гнала от себя мысли о смерти. Однако время шло, надежды таяли, как снег по весне.

Когда в 1945 году отгремела Победа, мужики один за другим стали возвращаться в село. Те, кто выжил. Много покалеченных, без рук, без ног, но живых. Серафима выбегала на каждый скрип телеги, всматривалась в даль дороги до рези в глазах. Прошло лето, осень, зима, а Мирона все не было. Уже мать с отцом его смирились, что не увидят больше сына, поставили в церкви свечку за упокой, а она все ждала.

К весне 1946 года она смирилась окончательно. Нет его. Значит, не без вести пропал, а лежит где-то в безымянной братской могиле под снегом.

Серафима вышла на зов председателя и увидела рядом с ним незнакомого мужчину. Она не сразу поняла, что он молод, наверное, чуть старше нее самой. Но его виски и голова были совершенно седые, будто припорошенные мукой. Посмотрев на него, она внутренне сжалась: что же должен был пережить человек, чтобы в его годы стать белым как лунь? Глаза его, темные и глубокие, смотрели спокойно, но на самом дне их плескалась застарелая боль.

Договорившись с председателем, что агроном пока поживет у нее, Сима завела жильца в дом и усадила за стол, налив полную миску горячих щей и отрезав ломоть хлеба.

— Очень вкусно. Такие щи моя мама варила, — похвалил он, и ложка дрогнула в его пальцах.
— На здоровье. Надолго к нам?
— Насовсем, — твердо ответил он, подняв глаза.
— Интересно… А вы сами-то откуда?
— Из-под Серпухова.
— А что же вас занесло в наши края? У нас тут глушь, тоска, поля непаханые.
— Я расскажу как-нибудь позже. А пока укажите место, где я мог бы разместиться.
— Дальнюю комнату занимайте, она пустует. А я в другой буду. Встаю я рано, к утренней дойке, так что шумом не обессудьте.
— Я тоже рано встаю. Серафима… Как вас по батюшке величать?
— Тихоновна. Но лучше просто по имени. Мы люди деревенские, к официозу не привыкшие.
— Хорошо, Серафима. Вы не переживайте, я обузой для вас не буду. Ежели чего помочь по хозяйству, так вы не стесняйтесь, говорите.
— Да я не из стеснительных. Давайте сразу уговоримся: я готовлю, стираю и убираю в доме, а на вас — вода и дрова. Для бани, а чуть позже на зиму для печи.
— Вот и славно. Еще раз спасибо за обед.

Демид встал, взял чемодан и прошел в отведенную ему комнату. Он хотел разложить нехитрые пожитки и немного вздремнуть, потому что очень устал с долгой дороги.

А уже на следующий день, когда Серафима вышла на работу, бабы-доярки над ней посмеивались и шушукались, что сам председатель ей мужика в дом привел.

— Он просто мой жилец, комнату снимает. Глупости не болтайте! — сердито обрывала их Сима.
— Ну-ну… — переглядывались они ехидно.
— Да ну вас, трещотки, — махала она рукой. — Вот как освободится какое жилье, председатель его сразу отселит.

Но председатель, казалось, забыл о своем обещании, и Демид продолжал жить у Серафимы. Они постепенно становились друзьями, хотя свекру, Федору Игнатьичу, это очень не нравилось. Зато свекровь, мудрая Пелагея Егоровна, увещевала своего супруга за вечерним чаем:
— Ну что ты, старый, ерепенишься? Мирона уж три года ни слуху, ни духу. Жив ли наш сынок, не ясно. А Симка баба молодая, ей детей рожать, жить дальше. Может, и сладится у них чего с агрономом.
— Да понимаю я… Только все равно в груди свербит, — морщился свекор и тер седую грудь.

К Демиду он относился с холодком, хотя не мог не признать, что в селе его зауважали и парнем он был толковым и работящим.

Под Новый год, растопив печь пожарче, Серафима замесила тесто на пирог. Теперь ей есть для кого готовить и есть о ком заботиться. Хоть и скудно было в округе, но Демид как специалист получал хороший оклад, к тому же ему ежемесячно выплачивали пособие за боевые заслуги, и с пропитанием у них проблем не было. А на свои именины Сима получила в подарок отрез на платье — ситец в мелкий голубой цветочек. Сегодня Демид уехал в районный центр по каким-то делам сельсовета. Сима хлопотала на кухне и приводила дом в порядок. Звали ее подружки встретить праздник с семьями, но она отказалась — все они с мужьями, и она чувствовала бы себя чужой на этом празднике жизни. Свекры тоже звали, но Сима знала, как кривится свекор при виде жильца. А переубеждать его — дело пустое.

Сима посмотрела на часы с кукушкой, уже начало шестого вечера, за окном стемнело и мело. А если он застрял где-нибудь в поле? Он уехал на стареньком санитарном «газике», который выделили колхозу «Красный Пахарь» в прошлом году, и теперь все местное начальство его эксплуатировало. Серафима боялась, что в такую метель машина может встать посреди заснеженных полей. Но вот свет фар полоснул по окну, мотор протарахтел мимо и затих у сельской амбулатории. Приехал, слава богу…

Они поужинали, и Демид поблагодарил ее за вкусные пироги с картошкой. Потом он вышел в сени и вернулся с бумажным свертком в руках.

— Что это? — удивилась Сима, вытирая руки о передник.
— Это мой подарок тебе на Новый год. Разверни.
Сима развернула плотную бумагу и ахнула, прижав ладонь к губам. В свертке были новые, ладно скатанные валенки с вышивкой по голенищу и дивной красоты белая пуховая шаль, теплая, ажурная, воздушная, будто сотканная из инея.
— Это мне? Правда?
— Правда. Валенки твои поистрепались совсем, да и не по размеру они тебе были. На пятке того и гляди дырка будет. И платок твой пуховый распускается, вот я и подумал…
— Демид, но зачем вы потратились? Мне, право, неловко. Я ведь вам ничего подарить не могу… — Сима залилась краской.
— О чем вы? Вы и так для меня много делаете. Плату за постой не берете.
— Как я могу брать с вас плату, коли я практически за ваш счет питаюсь? — перебила она его.
— Да, но вы обстирываете меня, убираете мою комнату, создаете для меня домашний уют, и эти валенки с шалью — ничтожная плата за вашу доброту. Сима, примеряйте обновки и пойдем к клубу, там наши все собрались. Праздник сегодня, как-никак.

Они подходили к клубу вместе, и подружки Серафимы с улыбкой и завистью отметили, что она пришла в новой белоснежной шали, будто только что сотканной. И валенки… Они явно были ей по ноге, сидели как влитые, что было большой редкостью для местных девчат.

— Это твой агроном тебя так приодел? — завистливо протянула Евдокия, стрельнув глазами.
— Он не мой. А это просто подарок, благодарность за то, что живет у меня, — резко ответила Сима.
— Наверное, не только за то, что у тебя живет, но и за кое-что другое благодарит…
— Зависть тебе не к лицу, Дуся. — Сима отвернулась, и вдруг в нее полетел снежок. Она оглянулась — Демид. Засмеявшись, она запустила в него ответным снарядом. Они словно дети малые стали играть, подключились и другие. Новый год все встретили на улице, барахтаясь в сугробах, сшибая друг друга снежками и катаясь на санках с горы.

Евдокия, которая то и дело прикладывалась к бутылке с мутным самогоном, начала строить Демиду глазки, но он не обращал на нее ровно никакого внимания. Наконец, уже далеко за полночь, мокрая от снега и разгоряченная от игр, Серафима собралась домой, и Демид засобирался с ней.

Евдокия, заметив, что они уходят вместе, громко крикнула в спину, пошатываясь:
— Ну и идите. Не забудь, Симка, ублажить мужика, глядишь, и пальтишко тебе справит!

Рядом стоявшие бабы засмеялись, а Симе стало невыносимо обидно. Она понимала, что Евдокия говорит это со зла и из зависти, но то, что ее смех подхватили другие, говорило о том, что все так думают.

Войдя в дом, она бросила платок на лавку и расплакалась.

— Ну чего вы? Да пустое, пусть себе чешут языками. Вы ведь знаете, что это неправда.
— Неприятно это… Откуда в людях столько злобы? За что они со мной так? — Сима вытирала слезы тыльной стороной ладони.
— Сима, если вы хотите, я съеду. Поживу на ферме в подсобке…
Сима подняла на него мокрые глаза и вдруг тихо попросила:
— Поцелуйте меня, Демид Сергеевич. Пусть хоть что-то из их слов правдой окажется.
— Серафима, вы сейчас просто расстроены… А завтра пожалеете.
— Но неужели я вам совсем не нравлюсь?
— Нравитесь, но…
— Тогда я не вижу причин для вашего отказа! — Сима встала, подошла вплотную, и губы их встретились.

Эту новогоднюю ночь они провели в одной постели, а наутро Сима, идя по селу, уже не так остро реагировала на шутки Дуси, которую встретила у колодца. Пусть болтает, ей теперь все равно… Она вновь почувствовала себя счастливой и желанной. Два месяца Сима жила как в сказке, они с Демидом чувствовали себя одной семьей.

В конце февраля, вернувшись из сельсовета, Демид подошел к Симе и усадил напротив себя.

— Сима, как ты смотришь на то, чтобы выйти за меня замуж?
— Я?.. — она оторопела от его слов, сердце ухнуло вниз.
— Ну а кто же… Сима, я тебя люблю и ты меня тоже, я чувствую это. Потому не вижу причин отказывать мне.
— Но я еще числюсь замужней женщиной.
— Твой муж без вести пропал в сорок третьем, скорее всего, его уже нет в живых. Ваш брак можно расторгнуть, председатель обещал посодействовать.
— А так можно?
— При желании можно все. Я займусь этим вопросом вместе с Матвеем Лукичом, а ты пока шей свадебный наряд. — Он подмигнул ей.

Сима бросилась ему на шею и стала жарко целовать. Как вдруг они услышали, что кто-то тяжело идет по двору, хрустя подтаявшим настом.

— Кого там нелегкая принесла? — Демид встал, подойдя к двери.

Дверь распахнулась сама, и у Симы сжалось сердце и крик вырвался из груди. На пороге стоял Мирон…

Он был страшен. Осунувшееся лицо, заросшее щетиной, глубоко запавшие глаза, рваный ватник и кирзовые сапоги, стоптанные до дыр. Но это был он.

— Проша… Нет… Мирон… Ты… Ты живой.
— Ну здравствуй, жена. — Он раскинул руки, но она стояла у стола, не в силах сдвинуться с места. — И что же, не обнимешь при встрече?

Медленным шагом она подошла и осторожно, будто к огню, прикоснулась к нему. Мирон смотрел на Демида и усмехался кривой, недоброй усмешкой.

— Вижу, не очень рада ты меня видеть? Али я уже не хозяин в этом доме?

Демид стоял, прислонившись спиной к стене, и понимал, что все его надежды на счастливую жизнь с любимой тают, как снег за окном.

Через полчаса они сидели за столом, и Мирон рассказывал, где пропадал четыре года.

— В плен взяли меня под Бекетовкой. Я смог сбежать по дороге в Польшу. Хотел вернуться к своим, но оказалось, что я уже числюсь без вести пропавшим, а как узнали кто я такой, приписали дезертирство и отправили в лагерь. Я четыре года сидел в Норильлаге, хотя дали мне шесть. Но выпустили по амнистии.
— Почему ты не писал? Я и твои родители думали, что тебя нет в живых. Ты был у матери?
— Зашел, конечно, в первую очередь. Думал, ты там… Но узнал, что у тебя хахаль новый появился, ученый… А что не писал… Так нельзя было, запрещено. Да и смертность в лагере была высокой, не думал, что вообще доживу. Не хотел, чтобы вы еще раз меня хоронили.
— Мы не хоронили тебя. Мы ждали, — глухо произнесла Сима.
— Я вижу, как ты ждала меня. Помнишь свои слова: «Я буду ждать и верить»? — Усмехнулся он и выпил залпом стакан воды.
— Мирон… Я ждала тебя. Все это знают. До прошлого года я ни на одного мужчину не смотрела. А потом председатель подселил ко мне Демида. И я влюбилась в него, понимаешь? — Сима решила быть честной с мужем. — Ты ушел шесть лет назад, я всю войну прождала, выплакала все слезы, когда получила извещение. Весь позапрошлый год я не отходила от окна, прислушивалась к каждому шороху, но ты не шел… Демид приехал только летом и до Нового года он был просто моим жильцом… Мирон, прости меня…
— И что нам теперь делать, а, жена?
— Я не знаю, — Сима опустила голову и заплакала.
— Я знаю! — Мирон стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда. — Значит так, агроном, собирай свои манатки и уходи из моего дома. А ты, Симка, моя законная жена перед Богом и людьми. Ты останешься здесь. Мне будет сложно, но я постараюсь забыть все, что слышал сейчас. В конце концов, ты права, много лет меня не было. А ты молодая женщина. Жизнь нас обоих потрепала. И да, агроном, приблизишься к моей жене хоть еще раз — убью!

Демид молча собрал вещи и вышел в ночь. Он прошептал Симе на прощание, что будет у председателя.

Матвей Лукич поселил его у себя в чулане, понимая, что агроному где-то надо жить, а свободных домов нет. Он принял решение к весне собрать народ и построить избу для специалиста, за которого держался обоими руками, потому что Демид уже спроектировал новый севооборот, обещавший повысить урожайность вдвое.

А все село замерло в ожидании: что же будет дальше?

Сима сама не знала, как ей быть. Мирон не даст ей развода, и идти ей некуда. Да и что греха таить, муж ее не обижал, не попрекал прошлым, хотя в кровати с ним ей было тошно, потому что любила она совсем другого.

В середине марта Сима поняла, что беременна. И ждет она ребенка совсем не от мужа.

— Я отцом стану? — спросил он, видя ее состояние.
— Мирон, я беременна, ты прав.
— Отец я?

Сима молча посмотрела на него, и в этом взгляде была вся правда. Мирон, взревев, смахнул со стола всю посуду, грохот разнесся по дому. Он подскочил к ней, схватив за плечи.

— Я отец, поняла? Ты моя жена, и ребенок этот мой. Я не отдам тебя залетному мужику. Приехал сюда на все готовое — жил в моем доме, спал с моей женой… А с чем останусь я? Нет, Симка, этого ребенка воспитаю я. Поняла? А рыпнешься к нему — обоих порешу.

Сима не понимала, зачем ее мужу нужен чужой ребенок. Она боялась его все больше. И поделилась этим со свекровью, Пелагеей Егоровной, не скрывая правды.

— Зачем ему нужен Демидов ребенок? Почему он меня не отпускает?
— Сима… Не хотела я тебе говорить, но видно, придется… Он в детстве, лет семи, тяжело переболел свинкой с осложнениями. Я думала, слова доктора пустые. Но по молодости он ни одну девку не пропускал, горяч был до жути. Но ни одна не понесла. А потом вы год прожили, и перед самой отправкой на фронт он мне жаловался, что супружеский долг выполняет исправно, а забеременеть ты не можешь. Вот я и поняла, что доктор прав. Шансов стать отцом у него нет, оттого и чужого ребенка готов принять. Сима, неужели ты его совсем не любишь?
— Я не знаю, мама. Я была с Мироном счастлива по-своему, я ждала его, пока в моей жизни не появился Демид. Мирон не обижает меня, но он никогда не отпустит… Я стала его бояться…
— Он любит тебя, Симка. Все пройдет, перемелется — мука будет. Ты жена его, и никуда не деться… Демиду жениться надо, тогда и Мирон спокоен будет, и ты сердце усмиришь…

Сима возвращалась домой с тяжелым сердцем. Вот почему Мирон ее простил. Он знал, что не может иметь детей, и готов воспитывать чужого. Неужели он настолько ее любит?

Вдруг она услышала негромкий свист. Обернувшись, она увидела Демида, выглядывающего из-за поленницы у дома председателя.

— Сима, Симочка, подойди.

Оглянувшись по сторонам, она направилась к нему.

— Это правда? Ты ждешь ребенка?
— Правда, Демид…
— Это мой или от мужа?

Ей очень хотелось сказать правду, но она понимала: если Демид узнает, то будет бороться за них, а так и до беды недалеко.

— Нет, Демид. Это ребенок Мирона. Прости меня.
— За что мне прощать тебя, Сима? В чем ты виновата? Сима… Давай уедем? Сбежим, и Мирон нас не найдет. А ребенка я воспитаю как своего. Мы же любим друг друга!

Сима горько рассмеялась. Какое благородство у этих мужчин. Оба ее любят и оба готовы воспитывать чужого ребенка. Но как бы ни болела ее душа, она не готова скрываться и жить с Демидом без росписи в любовницах, вечно оглядываясь через плечо.

— Почему ты смеешься?
— Демид, не понять тебе. Ты лучше забудь меня, ладно? Похорони нашу любовь. У нас теперь разные пути-дорожки.

Развернувшись, она побежала к своему дому, вытирая слезы на ходу.

Настал день родов. Врач Нина Петровна и свекровь помогали ей, сам Мирон ушел и не показывался весь день. А вернувшись вечером, взял на руки новорожденного мальчика и глухо произнес:

— Мы его назовем Тимофеем, в честь моего погибшего командира. Тимофей Миронович. Звучит…
— Мирон, ты ведь знаешь… — слабо начала Сима.
— Молчи. Тебе отдыхать надо.

Отвернувшись к стенке, Сима заплакала. Все в ее жизни смешалось. Ее ребенка будет воспитывать не родной ему по крови человек. А Демид так и не узнает, что у него есть сын. Мирон под страхом смерти велел молчать.

Но Демид не был дураком и считать умел. Приперев фельдшерицу к стенке в амбулатории, он узнал, что Сима родила в срок здорового малыша весом почти четыре килограмма. Выходило, что отец — он.

— Ты обманула меня! — кричал он, подойдя к ней у пруда, где она полоскала белье. — Как ты могла?
— Демид, а что бы это изменило?
— Я бы придумал что-нибудь. А теперь мой сын будет носить чужое имя! И если я раньше думал о том, чтобы перевестись в другой район, то теперь я точно не уеду и буду бороться за тебя и за своего сына. И пусть он захочет меня убить, но я тоже пороху нюхал и за себя и вас постоять смогу.
— Демид… Он мой муж, а я его жена. И по-другому не быть.

Но пока Демид обдумывал, какие шаги предпринять, Мирон все сделал за него.

Маленький Тимошка только уснул, и Сима хлопотала по дому. Она была очень грустной. Все было не так, как год назад. Боль от воспоминаний жгла душу. Она вспоминала подарки Демида, как сидели они за столом, и он, уминая угощения, нахваливал ее. Как до самого рассвета не разжимали объятий. Тот Новый год был самым счастливым в ее жизни.

Обернувшись, она посмотрела на мужа.

— Пойдем сегодня к нашим? Все у клуба собираются, весну встречают.
— Ты с дитем собралась туда идти? Дома сиди, а то застудишь его ненароком. Да и тебе поберечься надо, помни, что кормишь его.
— Хорошо, посидим сами.

В девять вечера Мирон встал и начал собираться.

— Ты куда, Мирон?
— Пойду прогуляюсь. Мне-то можно, я не кормящая мать.

Он ушел, а Сима только вздохнула. Переоценил он свои силы. И про Демида забыть не мог, как не старался, и ребенка принять ему было сложно. Он вроде подходил к нему, брал на руки, но все же он был чужим, и не было у него к маленькому Тимошке ни любви, ни нежности. Сима смотрела порой на Мирона и понимала, что он бы все отдал, лишь бы не было этого ребенка. Но и о разводе не заводил речь. Он всегда был упертым, не отказывающимся от своих слов. Всем было тошно: и ей, и ему, и Демиду, который не мог ничего придумать.

Вдруг в одиннадцать вечера дверь распахнулась, и в дом вошел Демид.

— Демид? Как ты здесь? Уходи, не дай бог Мирон придет и увидит.
— Я к сыну пришел, повидать его хочу. Могу я хоть глазком на него взглянуть?
— Если муж придет, нам всем будет худо. Не кликай беду на наши головы, уходи.

Она пыталась его вытолкнуть, но Демид уселся за стол и произнес насмешливо:

— Не до тебя ему. С Евдокией он ушел.
— Как с Дуськой? — удивилась Сима.
— Да вот так! Миловались они у клуба, распивали самогон, а потом вместе и ушли, думая, что их никто не видит. Симка, это наш шанс. Поймаешь мужа с другой и разведешься.
— Смешной ты, Демид. Да у нас в селе если мужик загулял, это еще не повод для развода.
— Решай сама.

Сима постояла у окна несколько минут, а потом, накинув шаль и сунув ноги в подаренные валенки, направилась к дому Евдокии. Она хотела их застукать, чтобы Мирон не думал, что только у нее рыльце в пушку.

В доме Евдокии горел свет. Сима вошла без стука и увидела то, что и ожидала. Евдокия натянула одеяло до подбородка, но смотрела нагло. Зато Мирон опешил.

— Ты как тут? Что ты здесь делаешь?
— А я пришла посмотреть, Мирон, чем вы тут занимаетесь.
— Сима, пошли домой, я все тебе объясню.
— Не надо, Мирон, я и так все вижу.
— А что ты видишь, а? — Евдокия подскочила к ней, сверкая глазами. — Не многовато ли на одну бабу два мужика? Держишь их при себе, как псов цепных. Ты думаешь, все слепые? Дитенок твой от Демидки, а тот ни на одну бабу не смотрит, будто заворожила ты его. И Мирона держишь при себе, не отпускаешь. На кой ляд тебе два мужика? Делиться надо! — рассмеялась Дуся.
— Так значит, Мирон, я тебя не отпускаю? — Сима ехидно улыбнулась.
— Сима, пойдем домой, там поговорим.

Но Сима вышла раньше него и бросилась к дому. Забрав Тимошу из рук Демида, она велела ему уходить огородами, сказав, что сегодня они с мужем будут решать, как жить дальше.

— Я буду ждать тебя у председателя. И верить, что вы разрешите свои дела, — тихо сказал он и растворился в темноте.

Мирон вошел в дом и сел за стол, положив шапку.

— Вот теперь мы квиты, Сима. Дуська ничего для меня не значит…
— Зачем ты тогда с ней, а?
— А ты не понимаешь? Ты была беременна, недавно родила. А я мужик, понимаешь? И ладно бы я терпел ради родного ребенка…
— Так не терпи, Мирон. Ты ведь сам на это пошел, ты держишь меня и не отпускаешь.
— Я не смог, Сима. Это оказалось для меня непосильной ношей. Но я обещаю, что постараюсь стать для него хорошим отцом.
— Не надо, Мирон. Сколько можно друг друга мучить? — Сима опустилась на пол и положила голову на его колени. — Отпусти меня, а? Избавь нас обоих от этих страданий. Невыносимо больше. Что за жизнь нас ждет? Ты никогда Тимошу не примешь, как бы ни старался… И мы оба будем помнить обо всем. Отпусти, прошу тебя…

Мирон сидел неподвижно, глядя в черный провал окна. Потом он встал, подошел к шкафу, вывалил ее нехитрые пожитки на чистую простыню и завязал узлом.

— Собирай мальца. Я провожу вас…

Дорога до дома председателя заняла, казалось, вечность. Мирон шел молча, неся узел, а Сима прижимала к груди спящего Тимофея. У калитки он остановился.

— Живи. Не поминай лихом.

И ушел в темноту, даже не обернувшись.

ЭПИЛОГ

Развод Мирон и Серафима оформили только через полгода, пройдя через унизительную бумажную волокиту и суд. Сразу после этого Сима вышла замуж за Демида и переехала с ним в новый дом, который поставили всем селом. Тимофея Демид усыновил, дав ему свою фамилию и отчество. Мирон сначала запил горькую, но Евдокия быстро подсуетилась и, едва он получил развод, затащила его пьяного к председателю, и они расписались.

У Демида и Симы родилось еще двое детей — девочка и мальчик. А у Мирона и Евдокии деток так и не случилось.

Через три года, когда Демида единогласно выбрали председателем колхоза, он первым делом провел электричество и выбил в районе два новых трактора. Евдокия настояла на переезде в город, и с разрешения нового главы Мирон с женой уехали в районный центр, где устроились на ткацкую фабрику.

Прошли годы. Тимофей вырос, закончил сельскохозяйственную академию и вернулся в родные Горелые Выселки уже главным агрономом. Он носил фамилию Рябинин, но на старом погосте за околицей, у могилы, где спали вечным сном его дед и бабка, он всегда кланялся и Ветровым. Кровь — не вода, но память и любовь, взрастившая его, оказались куда сильнее любых записей в паспорте. А ситцевое платье в голубой цветочек и ажурная белая шаль Серафимы до сих пор хранились в их семье как самая дорогая реликвия, напоминание о том, что даже из пепла и боли может прорасти настоящее счастье.