Голодный 1931-й вырвал у меня мать, колодец и детство — но не имя. Я выжила, пока они жрали чужой хлеб в сельсовете, а мой отец-трус прятался за спиной мачехи
Тот год, что наступил следом за сухой и бесплодной осенью, принёс в деревню, затерявшуюся среди ярославских лесов, тихий и беспощадный ужас. Голод ступал неслышно, как тень, выскребая последние крошки из закромов, оставляя на столах лишь пустоту и немой вопрос в глазах. Снег сошёл, обнажив промёрзшую, серую землю, не сулящую скорого пробуждения. Именно в эту смутную и безнадёжную пору, когда даже воздух казался тоньше и холоднее, у Агриппины, проживавшей на краю села в низкой избе под старой рябиной, начались первые муки.
Роды принимала она одна, в промозглой горнице, где дыхание тут же превращалось в иней. Лишь к полудню, услышав стон, прибежала соседка, Матрёна, женщина с руками, исчерченными морщинами, как картой прожитых лет.
— Господи помилуй, Агриппинушка, — шептала она, суетясь у печи. — На свою голову дитя принесла. Как одной-то в лихолетье это сполохово растить?
Девочка явилась на свет почти беззвучно, лишь короткий вздох вырвался в тишину, будто маленькая душа сразу поняла всю громаду мира, в который вошла. Не было вокруг ни бабушкиных рук, ни дедовых напевов — лишь ветер гулял в щелях да потрескивали промёрзшие брёвна. Об отце, лихом парне по имени Тихон, сбежавшем на большую стройку ещё до её рождения, в этих стенах не упоминали никогда. Его имя стало тайной, запертой на тяжёлый замок, и Агриппина резко обрывала любой намёк, любой вопрос, поворотом головы и стальным блеском в глазах.
Восемь лет спустя, когда время, казалось, немного залечило самые глубокие раны, но оставило шрамы, голос Агриппины, жёсткий и точный, как удар топора, прорезал утренний воздух.
— Верон! Где ты опять пропадаешь? Ведро у колодца пусто стоит!
Женщина вышла на крыльцо, щурясь от низкого весеннего солнца.
Её слова повисли в тишине, и тут же из-за плетня, где скрывалась от взора зелёная малинная сень, донёсся сдавленный отклик.
— Я здесь, мамуня! Бегу уже, не гневись.
— Не бегом, а летом!
— И чего ты на ребёнке всё отыгрываешься? — раздался из-за соседнего забора голос Матрёны. — Сама бы сходила, небось. Ей же ведро-то едва до пояса.
— Не изнеженная, — отрезала Агриппина. — Я с малых лет за двоих работала, и ничего — выстояла. Ты лучше скажи, слыхала, в сельсовете опять сходка? Шумят, будто галки, про недобросовестных да про утайщиков. По дворам ходят, в каждую щель заглядывают.
— А нам-то что? — фыркнула Матрёна. — У нас душа нараспашку, да и нечего распахивать-то. Не утаить, а найти бы лишнюю горсть.
— Истинно так, — кивнула Агриппина и крикнула уже возвращавшейся с колодца дочери: — Потом, сходи, картохи принеси с гряды. Пока она есть — ещё держимся.
— Ладно, мамуня, — тихо ответила Вера и, поставив тяжёлое ведро, потянулась к корзинке.
У колодца она замерла на мгновение, наблюдая, как через дорогу соседка Ульяна ласково поправляет волосы своему сынишке. В груди Веры что-то ёкнуло, горько и остро. Ласка была для неё языком непознанным, таинственным и чужим. Мать её не била, но и не прижимала к груди; в её прикосновениях не было мягкости, а в голосе — теплых переливов. Казалось, её сердце было укутано плотным зимним туманом, сквозь который не пробиться лучам простой нежности.
Школа стала для Веры иным миром, убежищем. Какой бы суровой ни была Агриппина, к учителям она питала глубокое уважение, и к учёбе дочери относилась со строгой ответственностью. Девочка же хватала знания жадно, особенно полюбив мир книг, где оживали герои и разворачивались истории далёких стран. Учительница, Елена Витальевна, часто ставила её в пример, говоря, что у девочки светлый ум и чуткая душа.
Там же, за партой, она обрела подругу — Светлану, дочь нового председателя. Та была полной её противоположностью: солнечная, уверенная, с ясным смехом и открытым взглядом. Она часто звала Веру в свой дом, полный запаха свежей выпечки и уюта. Там на столе стоял самовар, книги лежали в открытом доступе, а родители смотрели на детей с доброй улыбкой. Это был другой мир — тёплый, яркий, безопасный.
Но в дом Агриппины, и без того согбенный под тяжестью лет, пришла новая беда. Женщина стала таять на глазах, будто восковая свеча; под глазами залегли тёмные тени, а странная, изнуряющая слабость приковывала её к постели на дни. Доктор из районного центра, покачав головой, отправил её на обследование. Диагноз прозвучал как приговор: недуг, против которого medicina того времени была бессильна.
— Беда-то какая, Агриппинушка, — причитала Матрёна, утирая краешком платка уголки глаз. — Как же ты теперь? Как же дитя?
— Ничего уже не поделаешь, — тихо ответила женщина, сидя за столом и водя пальцами по шершавой доске. Слёз не было — они все остались там, в лесной глуши, где она, добираясь обратно из больницы, свернула с дороги, упала на колени перед старой елью и выплакала в мох всё своё отчаяние. Теперь же в её глазах стояла лишь пустота и спокойная, леденящая решимость.
— А Веронка? Кто о ней позаботится? Может, всё же ему весть подать, или его родне?
Агриппина медленно подняла взгляд на соседку, долго смотрела, а потом кивнула. Впервые за много лет она решилась нарушить молчание и впустить в судьбу дочери того, кого старалась стереть из памяти.
— Когда он узнал, что будет дитя, испугался до звона в ушах. Словно ветром сдуло. Вернулся в свою сторону, а я… гордыня моя меня сгубила. Не пошла за ним, не унизилась. А потом прослышала, что он под венец пошёл с другой. Вот и не стала ворошить. Раз был не нужен с животом, не нужен и с ребёнком. Но теперь… теперь всё иначе.
— А нынче о нём что ведают?
— Встретила я Никитича, кузнеца из Заречья. Сказывал, что Тихон с своей городской супругой в Ярославль подались. Обустроились, живут.
— Диточка-то в приют угодит… Надо извещать. Гляди, совесть в нём заговорит, примет чадо.
— А коли нет? — горько усмехнулась Агриппина.
— Что ты теряешь-то? — разумно заметила Матрёна. — Родители его ещё живы, поди.
— Там брат его, Семён, в отчем доме хозяйничает. У него своих — шестеро. Куда им ещё одна?
— Адрес узнай, и письмо сочиним. Грамоте я обучена, помогу. Вместе и напишем, — настойчиво предложила Матрёна, не оставляя места для сомнений.
Адрес раздобыли через сельсовет. Письмо, корявое, но искреннее, ушло в город. Агриппина жила, стиснув зубы от боли, каждое утро встречая с мучительным усилием. Она держалась, цеплялась за жизнь, когда спустя месяц во двор её избы вошли двое незнакомцев: женщина в строгом, но добротном костюме и мужчина в чистой рубашке и аккуратных брюках. Вера, возвращавшаяся с речки с мокрыми венами в руках, застыла у калитки, поражённая невиданными гостями. Мужчина обернулся, и его взгляд, внимательный и изучающий, упал на неё.
Девочке стало неловко за своё выцветшее платьице, за босые, в прилипшей пыли, ноги.
— Это она? — спросил он у Агриппины.
Та молча кивнула.
Незнакомка первая подошла к Вере. Она присела, и девочка увидела ясные, глубокие глаза, в которых светилась тихая доброта.
— Здравствуй, Вера. Меня зовут Анна, а это — Тихон. Он твой отец.
Девочка широко раскрыла глаза. Губы её дрогнули.
— Отец? Он… живой? Мама никогда…
— Жив, — мягко сказала Анна. — Мы приехали познакомиться. Не бойся. Мы тебе гостинец привезли. Тихон, достань из чемодана.
Мужчина, движения его были немного скованны, открыл походный чемодан и извлёк оттуда куклу в нарядном платье. Молча протянул её Вере.
Потом они вошли в избу, и в тот день Вера узнала страшную правду: её маму скоро не станет.
— Мы можем взять её с собой сейчас, — решительно произнесла Анна.
— Аннушка, погоди, нельзя так сразу… — начал Тихон, но жена остановила его твёрдым взглядом.
— А чего ждать? Я, Тихон, до сих пор в себя прийти не могу. И до сих пор на тебя сердцем обижена, что ни словом за все годы не обмолвился о ребёнке!
— Думал, она… избавилась, — глухо ответил он, обращаясь к Агриппине. — Ты же сама говорила: раз не нужен, и рожать не буду. Собиралась к знахарке…
— Видишь, не избавилась, — просто сказала Агриппина. — Та зима была долгой, весна — горькой, но я справилась. И сейчас бы не просила, да не хочу, чтобы дитя по чужим углам пошло.
— Мы её возьмём. Тут и думать нечего, — окончательно заявила Анна. — Детей у нас… своих нет. Были, да Бог прибрал. Мне больше не суждено. Потому я готова. Мы готовы.
— Сейчас забрать её не сможете, — остановила её Агриппина, взглянув на занавеску, за которой угадывалось присутствие дочери. — Она мне сейчас и руки, и ноги. Без неё мне не выкарабкаться.
— Но как же потом… когда… — Анна не решалась договорить.
— Матрёна известит.
Они проговорили ещё долго. Агриппина, смирившаяся со своей участью, теперь думала только о будущем дочери. Она, никогда не умевшая проявлять нежность, выросшая сама без родительского тепла, делала последнее, что могла, — устраивала судьбу своего ребёнка.
Её не стало глубокой осенью. Земля уже схватывалась первым заиндевевшим crust, когда Матрёна увела Веру к себе, а на следующее же отправила весть в город.
Квартира Тихона и Анны в Ярославле поразила Веру тишиной, порядком и странными городскими вещами: пол, покрытый тёмным лаком, сверкающие стёкла серванта, ровный свет лампы под розовым абажуром, собственная маленькая комната… Она боялась пошевелиться, казалось, любое неловкое движение разрушит этот хрупкий, незнакомый мир.
Она чувствовала и другое: отец смотрел на неё с неловкостью и какой-то глубокой, невысказанной виной. Анна же была иной. Добрая, но сдержанная. Разве могут мачехи быть такими? За ужином Тихон установил правила:
— Жить будем по порядку. Подъём в семь. Школа, уроки. Бездельничать не время. Мы с Аней на заводе трудимся, устаём, потому по дому помогай. Всё ясно?
Вопросов не было. Вера боялась лишнего слова.
Отец говорил с ней мало и только о необходимом: «Уроки сделала?», «Что по истории?». Но в его вопросах не было живого интереса, лишь формальная обязанность.
Анна же искала подход осторожно, с тактом. Однажды Вера, по привычке, вздрогнув, уронила чашку. Она замерла, ожидая вспышки гнева. Но Анна лишь вздохнула:
— Не беда. С кем не бывает. Принеси веник, аккуратно соберём. Руками не трогай, порежешься.
Это спокойствие, отсутствие крика, было для девочки большей лаской, чем любое насильственное объятие.
В школе поначалу было трудно. Городские девочки косились на её деревенский говор и скромные платья. Шёпот за спиной заставлял сжиматься. Но Анна дала мудрый совет:
— Не гни спины. Знания — твоя сила. Покажи им себя на уроке чтения. Прочти стих так, как читаешь его мне здесь, в этой комнате.
И Вера послушалась. Когда она начала декламировать, вложив в строки всю свою тоску и надежду, класс затих. После урока к ней подошла самая бойкая одноклассница и с искренним уважением сказала:
— Ты здорово читаешь. Записывайся в наш драмкружок.
Так началось её преображение. Мир постепенно переставал быть чужим и враждебным.
Сорок первый год обрушился на страну огненным вихрем. Выступление по радио, бледные лица, сжатые кулаки и всепоглощающий страх. Тихон ушёл в первые же дни. Анна, сжав губы, собирала ему узелок: сухари, завернутые в тряпицу, чистые портянки, заветную пачку табака. На вокзале царила пронзительная, разрывающая сердце суматоха: плач, песни под гармонь, крики, смешавшиеся в один сплошной гул. Тихон, прежде чем подняться в вагон, обернулся к Вере. И в его всегда отстранённых глазах она впервые увидела тревогу и что-то неуловимо мягкое.
— Вера, слушайся Анну. Во всём помогай. А если… если я задержусь, помни: учись, держись с людьми, и никогда, слышишь, никогда не склоняй головы.
Он сделал неловкое движение, словно хотел обнять, но лишь крепко, до боли, сжал её плечи. Потом резко развернулся, обнял жену, и, не оглядываясь, исчез в тёмном провале вагона.
Первый треугольник пришёл через месяц. Короткие, скупые строки. Они же писали ему длинные письма, и Вера всегда подписывала в конце: «Возвращайся, папка».
Сорок четвертый год был особенно тяжек. Анна, измождённая бесконечной работой и скудным пайком, слегла с воспалением. На две недели Вера стала главной в доме: стояла в бесконечных очередях, готовила похлёбку из того, что было, читала сводки Совинформбюро у постели больной. Именно в те дни, в тишине сумерек, между ними состоялся разговор, изменивший всё.
— Верочка, — слабо позвала Анна. — Подойди.
Девочка села на край кровати.
— Я, наверное, так и не смогла стать тебе по-настоящему родной, — прошептала женщина. — Прости, если что не так. Лежу, смотрю на тебя — и сердце ноет. Я знала, что такое материнская ласка, и мне страшно подумать, что творится в твоей душе.
Вера наклонилась и обняла её. Это движение было непривычным, робким.
— Вы мне стали самой родной после мамы, тётя Анна. Даже больше. Вы научили меня не пугаться. Вы никогда не кричите. В вашем голосе… столько тепла. Когда я к вам попала, мне казалось, будто после долгой стужи наступила оттепель.
Женщина протянула руку и нежно провела ладонью по её волосам.
— Ты у меня мудрая не по годам, девочка. Знай, что я люблю тебя как свою кровь. И отец твой… он тоже. Он просто боялся. Боялся подойти, боялся полюбить. А теперь его любовь — в этих письмах, в том, что он там, за нас.
В горле у Веры встал ком. Она посмотрела на бледное лицо Анны и сказала то, что давно вынашивала в сердце:
— Можно я… буду называть вас мамой?
В ответ Анна не смогла вымолвить ни слова. Только слёзы, тихие и горячие, потекли по её щекам. Она лишь кивнула, сжимая руку девочки в своей.
Победу они встретили в шумной, ликующей толпе, где смешались слёзы, смех и песни. А летом вернулся Тихон — с медалями на груди и лёгкой хромотой, но живой, и это было главным чудом. Анна вскрикнула, бросилась к нему. Он, обняв её, смотрел за её плечо на Веру. Потом осторожно высвободился и сделал шаг к дочери.
— Выросла, дочь, — сказал он, и в его улыбке, впервые такой открытой и тёплой, не осталось и следа былой отстранённости.
И Вера, увидев эту улыбку, эту новую, робкую нежность в его глазах, бросилась к нему, понимая, что все прошлые льды растаяли в горниле прошедшей войны, унеся с собой обиды и страх.
—
Вера окончила школу с золотой медалью. На выпускном вечере, в простом белом платье, она искала в зале двоих: Анну, сиявшую от гордости, и Тихона, который сидел прямо, в своём парадном костюме, и не сводил с неё взгляда, полного безмерного, немого счастья. Когда ей вручали аттестат, он встал и начал аплодировать первым, громко и радостно.
Она поступила в педагогический институт, а позже вышла замуж за молодого инженера, товарища отца. Когда у них родился сын, первым, кто взял его на руки в роддоме, был Тихон. Он осторожно качал малыша, что-то негромко напевая, а потом сказал, обращаясь ко всем собравшимся:
— Я пропустил первые шаги своей дочери, не слышал её первых слов. Но с внуком у меня всё будет иначе. Я буду с ним с самого начала.
И стоя у окна, глядя, как Тихон, уже седой, но по-юношески бережно, несёт на руках её сына к цветущей яблоне во дворе, Вера понимала, что жизнь, несмотря на все свои крутые виражи и зимние стужи, удивительным и мудрым образом всё расставляет по своим местам. Семья — это не всегда кровные узы, данные при рождении. Чаще это тихая, упорная работа души, это выбор любить, прощать и быть рядом, изо дня в день. Это сад, который возделывают заботливые руки, и он, пройдя через заморозки, непременно зацветает, даруя тень, покой и удивительную, пронзительную красоту созревших плодов.
