В деревне меня звали просто Полынью и обходили стороной, считая бабкиной кровью и лесной нелюдимкой, пока я не вытащила из Глухого оврага столичного архитектора со сломанной ногой и взглядом цвета грозы
– Не девка ты, Ядвига, а волчья ягода, вот те крест! – старый Архип с неожиданной для его возраста злостью саданул суковатой палкой по трухлявому плетню. Ветхая изгородь жалобно скрипнула, и с неё, сорвавшись в испуге, грузно шлёпнулся на примятую крапиву рыжий соседский кот, дремавший в тени лопухов. Кот обиженно мяукнул, сверкнув зелёными глазищами, и метнулся прочь, задев пушистым боком крынку с простоквашей, стоявшую у крыльца.
– Ах ты ж, бесова тварь! – замахнулся старик на кота, потирая ушибленную ногу. – Чтоб тебе пусто было! И хозяйка твоя туда же!
– Ступай-ка ты восвояси, Захарыч, – устало отмахнулась Ядвига, поправляя выбившуюся из-под косынки тёмную прядь. – Не будет тебе моего снадобья. Хоть об стену расшибиcь.
– Вот, вот! – проскрипел старик, тыча в сторону девушки скрюченным пальцем, походившим на старый древесный гриб. – Вылитая бабка твоя, Милава! Упокой, Господи, её грешную душу… Такая же упрямая кобылица была! Тьфу на вас, иродово семя! Чтоб вам всем…
– Да уймись ты, Христом-Богом прошу, дед Архип! – всплеснула руками Ядвига, чувствуя, как внутри закипает ответная злость. – Носишься по деревне, ровно угорелый, всех поносишь почём зря. Кот тебе помешал, воробьи, небось, тоже виноваты, что чирикают громко? Покойницу Милаву припомнил… А ведь уж двенадцать годков, как её с нами нет. Побойся Бога, Захарыч, грех это – мёртвых недобрым словом поминать.
Архип хотел было снова вспылить, но словно споткнулся о собственный гнев, сгорбился ещё сильнее, став похожим на нахохлившегося ворона, и заговорил вдруг тихо, заискивающе, перейдя на шёпот:
– Ядвижка, милая… Ну будь ты человеком, дай ты мне какой-нибудь настоечки, а? Спасительной то есть. Противоядия от хмельного зелья. Знаю я, всё знаю, не отпирайся, что ко мне намедни Пелагея, сноха моя, бегала. Травку у тебя вымаливала, какую в питьё надобно подмешивать, чтоб от водочки отвернуло. Я ж вижу, куда она мне твою бурду льёт – в квас али в компот, а понять не могу, в какой именно. И ведь подействовало, ведьма ты этакая! Веришь ли, от одного духа сивушного воротит, аж скулы сводит.
Старик тяжело вздохнул, и его обветренное, изрезанное морщинами лицо приняло скорбное, почти детское выражение. Он причмокнул губами и зашептал, словно исповедуясь, и в голосе его звучала неподдельная мука:
– Я ж после парилочки-то… Ох, как я это дело уважаю, Ядвижка. Выйдешь из баньки, распаренный, веничком дубовым отхлёстанный до красна, да к столу. А на столе-то, ах! Графинчик запотевший, пузатенький, ровно купчиха. Нальёшь, не дыша, стопочку по самый краешек. А на краюхе бородинского хлебушка сольца крупного серыми камушками рассыпана, а сверху перья лучка зелёного, хрусткого, маслицем сбрызнутого. А рядышком, на дощечке липовой, сальцо домашнее с мясной прослоечкой, розовенькое, с чесночком… Или, скажем, селёдочка атлантическая, жирная, маслинистая, с колечками маринованного синенького лучка… М-м-м… Ох, Ядвижка, вот ей-Богу, говорю тебе, а у самого слюна, что у гончей на охоте!
Старик и впрямь сглотнул тягучую слюну, прикрыв на мгновение глаза, но Ядвига лишь покачала головой, и в её серых глазах блеснула сталь:
– Захарыч…
– Да что ты заладила, как попка заморская: «Захарыч» да «Захарыч», – снова завёлся неугомонный дед, брызгая слюной. – Стыд у тебя есть, девка, или ты его на базаре пропитой карге продала? А? Вот что ты мне на это ответишь? Ну, сколько мне, старому, отмеряно? День, два, неделя от силы? Может, я уже завтрашнего рассвета не встречу и ласты склею! И всё, отбегалcя Архип Захарыч Долгорукий по грешной земле. А там, в мире ином, – старик поднял палец к небу, – никто стопочку не поднесёт, не нальёт. Так что ж я, выходит, и на этом свете последней радости лишён? Неужто не заслужил, а? Мордой, говоришь, не вышел?!
В порыве чувств Архип изо всей силы стукнул палкой оземь, но промахнулся мимо утоптанной тропинки и с размаху угодил себе по косточке на ноге. Взвыл старик раненным зверем, затрясся, приплясывая на месте.
– Ах ты ж, раскудрыть твою через коромысло да поперёк оглобли! – завопил он, хватаясь за ушибленную ногу. – Ведьма проклятущая! Видишь, какое членовредительство я из-за тебя претерпел?! Ну, погодь, Ядвижка! Ты меня ещё попомнишь на том свете! Назло тебе лягу вот прямо тут, у твоего палисадника, физиономией в крапиву, и преставлюсь от вселенской тоски и одиночества! А как преставлюсь, так дух мой неприкаянный к тебе каждую полночь заявится. Встану под окошком и завою страшным голосом, как оглашенный: «На-лей го-рю-ю-чую! На-лей го-рю-ю-чую!». Попляшешь ты у меня тогда, травница…
– А вот когда помрёшь, Захарыч, – Ядвига, не оборачиваясь, наклонилась к большой ивовой корзине, доверху наполненной мокрым, только что выполосканным бельём. Она с трудом вытянула оттуда тяжёлый, набряхший водой стёганый жилет, с треском встряхнула его, разбрызгивая вокруг себя радужные капли, – тогда и приходи. Может, и договоримся с твоей тенью. А пока, сделай милость, топай отсюда, куда глаза глядят. Видишь, у меня дел невпроворот, а ты мне голову морочишь своими байками…
– Вот! Вот, я и толкую людям! – плюнул себе под лапти старик, брезгливо сморщившись. – Не Ядвига ты, а волчье лыко, ядовитое да опасное! Тьфу, пропасть!
Тяжело навалившись на облезлую, стёртую временем палку, без которой он не смел и шагу ступить за порог своей покосившейся избы, Архип Захарыч захромал прочь по пыльной улице, уходящей вверх, к старой, покосившейся часовне. Ядвига провела ладонью по вспотевшему лбу, заправила под косынку непослушную смоляную прядь и посмотрела старику вслед. Высокий, тощий, в длинной холщовой рубахе, он напоминал сломанную ветром осину. Девушка усмехнулась, но улыбка вышла горькой, словно полынный мёд. Она снова взялась за работу, пытаясь забыть о сердитом госте. Но вдруг, словно облако набежало на солнце, тень коснулась её лица, и Ядвига, устало опустившись на старый, вросший в землю чурбак у крыльца, с пронзительной тоской поглядела в высокое, бездонное небо, где заливалcя песней невидимый жаворонок.
Здесь, в этой забытой Богом и людьми деревушке Малые Росы, был её дом, здесь она родилась и выросла, здесь был схоронен её род. Но своей для местных жителей она так и не стала. Слишком многое передалось ей от покойной бабки Милавы. Люди считали её потомственной ведуньей, знающей слово, и боялись до дрожи. Боялись её молчания, её взгляда, её умения лечить травами и заговаривать боль. Никто и никогда не переступал порога её дома просто так – поболтать, попить чаю с мятой и липовым цветом. Особенно по вечерам, когда по низинам стелился белёсый туман, или в те ночи, когда над лесом разыгрывалась гроза, и казалось, что сам Перун-громовержец мчит по небу на своей железной колеснице.
– Бабка-то её, царствие небесное, ведьма была знатная, – с суеверным трепетом перешёптывались бабы у колодца, едва завидев Ядвигу, идущую с лукошком грибов или трав. – И эта в неё пошла, кровь не водица. Глаза-то у неё какие, видала? Зелёные, ровно у кошки в темноте! Так насквозь и прожигают. Как бы нам худо не сделала, не приведи Господь…
Но Ядвига никому и никогда не желала и не делала зла. Наоборот, если случалась в деревне беда – хворь какая, падёж скотины или сердечная маята – шли тайком к ней, и она помогала. Помогала, ничего не прося взамен, а после её же и сторонились. Ей было непонятно и обидно, отчего её собственная жизнь течёт тихой, безрадостной рекой в обход чужого веселья, любви и простого человеческого тепла. Она была молода и красива той особенной, строгой и диковатой красотой, что свойственна лесным нимфам, но парни обходили её дом десятой дорогой, предпочитая хохочущих круглолицых доярок из соседней МТС.
Неожиданно в заборе, отделявшем двор Ядвиги от разбитой грунтовой дороги, калитка скрипнула и отворилась. Вошла соседка, Лукерья Прохоровна, дородная женщина с красным лицом и вечно поджатыми губами. В руке она держала деревянную ложку, видимо, оторвавшись от готовки.
– Айда, – сухо, как отрезала, бросила она Ядвиге. – Тебя к аппарату кличет твоя блудная сестрица. Уж битый час названивает, покоя нет. Ты бы ей сказала, Ядвига, чтоб она каждое воскресенье трубку не мозолила. У меня не переговорный пункт, чтоб с утра до ночи ваши сплетни слушать. У меня, чай, своя живность некормленая да бельё нестираное. А если уж так языком почесать неймётся, пусть себе на почту топает, да и тренькает там, сколько в брюхо влезет.
– Спасибо, тётя Луша, – тихо, но твёрдо ответила Ядвига, поднимаясь. Она прошла на скрипучую терраску и взяла в руки старую, тяжёлую, как гиря, трубку дискового телефона, которую Лукерья не без пренебрежения протянула ей через приоткрытое окно.
– Для чего ты тревожишь меня, Радка? – спросила Ядвига, услышав в трубке прерывистое дыхание сестры.
– Сколько тебе раз повторять, деревенщина, чтобы ты не называла меня этим коровьим именем?! – взвилась Радмила, младшая сестра. Разница у них была крошечная, всего-то год и четыре месяца, но Радмила всегда вела себя словно избалованное дитя, вечно недовольное и требующее от старшей сестры всего того, чего им когда-то недодали без вести пропавшие родители. – Я теперь Мила, слышишь? Мила! У меня, между прочим, жених из культурной семьи, а ты меня позоришь своим колхозным лексиконом.
– Что тебе надобно? Сказывай быстрее, – не обратила внимания на упрёк Ядвига, глядя в угол террасы, где паук плёл свою невесомую сеть.
– Как что?! – возмущённо завопила трубка. – Средств к существованию, вот что! Денег, Ядвига, презренного металла! Чем, по-твоему, я должна платить за комнату в общежитии и питаться? Святым духом? У меня сессия на носу, а ты хочешь, чтобы я ходила голодная и злая, как цепной пёс?
– Радка, ты ничего не путаешь? – Ядвига бросила быстрый взгляд на Лукерью, которая откровенно подслушивала, делая вид, что поправляет вышитое петухами полотенце. – Ты у нас птица городская, вольная. А я живу в Малых Росах, где отродясь золотых гор не водилось. Откуда у меня деньги, подумай сама?
– Наколдуй! Нашепчи на монетку, чтоб размножалась! – зло, с каким-то истеричным надрывом расхохоталась Радмила, но тут же осеклась, почувствовав, что сестра сейчас молча положит трубку. – Ладно, ладно, не кипятись, шучу я… Но вообще, было бы справедливо, если б ты наконец продала бабкину халупу в этой дыре и разделила деньги между нами по чести. С какой такой радости дом достался только тебе одной? Это моё законное наследство, между прочим!
– Кому, скажи на милость, нужен дом в нашей деревне? – устало проговорила Ядвига, потирая переносицу. – Кто его купит? Разве что леший для зимовки. Это во-первых. Во-вторых, ты сама, вот этой же трубкой, лет пять назад кричала, что тебе этот склеп и даром не сдался. В-третьих, это не «халупа», это родовое гнездо. Там каждая доска дышит памятью о нашей бабушке Милаве. И на этом давай закончим торги. Не беспокой больше ни тётю Лушу, ни меня. У меня травы на просушке и скотина не кормлена.
– Ах, скотина у неё не кормлена! А я, значит, виновата, что в вашем логове до сих пор сотовые вышки не настроили?! – взвизгнула Радмила. – Да твоя Лукерья только рада побегать, жирок-то ей полезно растрясти, а то она в дверях уже застревает… Так ты пришлёшь мне денег или нет?! Ответь прямо!
– Нет, – просто и спокойно сказала Ядвига, глядя сквозь стекло веранды на то, как ветер играет с ветками черёмухи.
– А-а-а! Я поняла! Я всё, всё поняла! – закричала Радмила с такой яростью, что в трубке зашипело. – Ты мстишь мне за своего ненаглядного Любомира! Да, за твоего единственного, неповторимого Любочку, который якобы был твоей судьбой! Так он сам ко мне полез, поняла? Сам! Я его не тянула крючком! Просто я всегда нравилась мужикам больше, чем ты. Во мне есть огонь, страсть, а ты… ты ледяная рыба, Ядвига! И бабка твоя такой же была, так и знай!
В трубке раздались короткие гудки. Ядвига, не изменившись в лице, аккуратно положила её на рычаг и встретилась взглядом с соседкой.
– В следующий раз скажите ей, что я уехала на болота за морошкой. Звать меня больше не нужно.
– Чтоб ты сгинула в своих дебрях, тварь неблагодарная, – прошипела Радмила, бросив телефон на кровать в своей крохотной комнатушке. Она в бешенстве заметалась по комнате, сшибая локтями стопки глянцевых журналов. – О-о-о, как же я тебя ненавижу!!! Если б не ты, я бы давно продала этот проклятый дом со всеми его секретами! И зажила бы по-человечески!
Она рухнула на кровать и уставилась в потолок. В её голове созрел план. Хитрый и подлый.
– Полынь!
Ядвига уже взялась за холодную металлическую скобу калитки, чтобы уйти, но замерла, услышав окрик Лукерьи.
– Тьфу ты! Ядвига, я сказать хотела, – запнулась женщина, стыдливо отводя глаза. – Ты прости меня, милая, что я на тебя, как гарнизонная лошадь, накинулась. Тимка мой, муженёк, опять в запой ударился, окаянный, неделю уже дома не ночует. Никаких нервов с ним не напасёшься, рвутся в клочья. А тут ещё у Ксюшки, младшенькой, весь ротик стоматитом обметало. Ревмя ревёт девчонка, спать никому не даёт, извелась вся. Вот я на тебе зло и сорвала, дура старая. Не держи обиды.
– Зверобоя вам попить надобно для успокоения души, тётя Луша, – мягко, но без тени подобострастия сказала ей Ядвига. – А Ксюшеньке надо некрепким настоем ромашки и шалфея рот пополоскать несколько раз в день. И всё как рукой снимет. Только не кипятком заваривайте, а тёпленьким.
– Ядвижка, родимая, завари ты нам сама травок-то своих волшебных, а? – взмолилась Лукерья, схватив девушку за обветренную руку. – У тебя ж лёгкая рука, проверено.
– Хорошо, – кивнула Ядвига, высвобождая руку. – У меня там осталось зверобоя немного с прошлого сбора, и шалфея майского на вязке. Я сейчас приготовлю и занесу. А на рассвете думаю на Змеиные Луга идти, новый сбор начинать…
– Вот спасибо тебе, вот спасибо, заступница ты наша, – затараторила Лукерья, но про себя прикусила злой язык. «Мало ли чего от этой лесной нелюдимки ждать, – подумала она, косясь на удаляющуюся фигуру. – Ещё осерчает не дай бог, да лихо какое на семью напустит. Вдруг у коровы нашей, Зорьки, молоко скиснет в вымени, или мор на птичник нападёт, все несушек передушит. А то и Тимка-пьяница навсегда из дому сбежит… Мужик он, конечно, так себе, а всё ж своё, родное…»
Так размышляла Лукерья, провожая Ядвигу почти до самого крыльца её дома. А потом приняла из рук девушки укутанный в холстину глиняный горшочек с настоем и стала слушать, как и сколько принимать. Тут уж можно было на время страх отбросить – уж что-что, а Ядвижкины отвары и снадобья помогали в сто крат лучше самых дорогих заморских лекарств, что продавались в аптеке за сорок вёрст, в городишке Никольске. Но всё же жить бок о бок с той, что зналась с духами и читала по травам судьбу – не велика радость, это всем испокон веков ведомо.
Пробуждение было резким. Ядвига открыла глаза ещё до того, как первый петух прорезал тишину, когда небо только начало наливаться бледной лазурью. В окно струился прохладный, напоенный запахом мокрой хвои воздух. В доме было тихо, лишь сверчок за печью тянул свою монотонную песню. Девушка спустила босые ноги на крашеный дощатый пол, поёжилась от утреннего холодка и, накинув шерстяной платок, вышла во двор.
Деревня Малые Росы, затерянная среди бескрайних черничных лесов и заливных лугов, спала беспробудным сном. Даже собаки, утомлённые ночной беготнёй, лениво тявкали где-то на задах. Ядвига подошла к колодцу, с трудом провернула ворот и вытянула ведро ледяной, обжигающей воды. Умывшись и почувствовав, как кожа начинает гореть, она вернулась в горницу, натянула плотные штаны, лёгкие сапоги и свободную льняную рубаху.
Сегодня был особенный день. День летнего солнцестояния. По поверьям её бабки Милавы, именно в этот день, на утренней зорьке, травы на дальних, скрытых от людского глаза прогалинах набирали великую силу. Ромашка становилась не просто цветком, а солнечным щитом от любой хвори. Мать-и-мачеха – дыханием самой земли. А зверобой, пронзённый крохотными, словно налитыми кровью точками, превращался в «иванову кровь», способную сразить любую сердечную тоску.
Девушка взяла большую плетёную корзину, положила на дно острый нож в кожаном чехле и краюху ржаного хлеба с солью. Путь её лежал через Глухой овраг к Змеиным Лугам, о которых ходила дурная слава – говорили, что там, в высокой траве, водятся ядовитые гадюки и кружат голову русалочьи игры. Но Ядвига не боялась. Лес был её храмом, а луга – аптекой.
Она шла быстро, раздвигая руками влажные от росы ветки орешника. Вокруг стоял гулкий, торжественный шум пробуждающегося леса. Где-то в кронах цокала белка, дятел выбивал глухую дробь, а из чащи тянуло сладким духом прелой листвы и дикой малины. Вскоре деревня осталась далеко позади, и начались настоящие дебри.
И вдруг – треск. Резкий, сухой, от которого кровь стынет в жилах. Он раздался где-то слева, за густым, обсыпанным алыми ягодами калины кустарником. Ядвига замерла на полушаге, затаив дыхание. Сердце бухнуло в грудь и упало вниз. Из-за кустов, ломая сучья, выдвинулась огромная, необъятная тёмная фигура.
Это был медведь. Громадный, старый самец с лоснящейся, свалявшейся шерстью, серебрящейся на загривке. Матёрый хозяин чащи. Он вышел на тропу, загородив собой проход, и шумно, со свистом втянул ноздрями воздух, почуяв чужака. Ядвига смотрела ему в глаза – маленькие, бурые, налитые тяжёлой звериной думой. А потом, глухо заворчав, он грузно оттолкнулся от земли и поднялся в полный рост, оказавшись выше её на две головы.
– Чур меня, – прошептала Ядвига, но не отступила. Она знала то, чему учила её бабка: со зверем нужно говорить. И она заговорила низким, вибрирующим голосом, каким бабка Милава когда-то заговаривала кровь. Она не молилась и не проклинала. Она просто просила лес пропустить её, говорила, что она дочь этой земли, что идёт за помощью к корням и цветам, что не держит в сердце зла.
Медведь склонил голову набок, словно вслушиваясь. Шерсть на его загривке опустилась. Он фыркнул, издал низкий, утробный звук, похожий на кашель старого курильщика, тяжело опустился на четыре лапы и, сутуло покачиваясь, ушёл в орешник, уступая дорогу.
Ядвига выдохнула. Но всё же достала нож. Не для защиты – просто таков был обряд. Входя на Змеиные Луга, нужно было показать стали солнечный свет, чтобы гады ползучие разбежались. Луг открылся внезапно, словно море живой зелени. Высокие, в пояс, травы волновались под ветром, переливаясь золотыми, синими и алыми волнами. Воздух звенел от стрекота кузнечиков. Девушка опустилась на колени и принялась бережно собирать цветы, нашёптывая над каждым благодарность. Время остановило свой бег. Она наполнила корзину почти доверху, когда странный звук заставил её насторожиться. Это был не зверь и не ветер. Это был стон. Человеческий стон, доносившийся со дна Глухого оврага.
Отложив корзину, Ядвига осторожно, цепляясь за корни, спустилась по осыпающемуся краю вниз. Там, на дне оврага, придавленный упавшим стволом старой осины, лежал мужчина. Лицо его было бледным, одежда разорвана, а на виске запеклась кровь.
– Господи… – выдохнула Ядвига, бросаясь к нему. – Живой?..
Мужчина открыл глаза. Они были цвета грозового неба – тёмно-серые, с синими прожилками.
– Кажется… кажется, нога сломана, – прохрипел он, пытаясь улыбнуться. – Не очень удачно я за грибами сходил…
– Грибник… – покачала головой Ядвига, оценивая завал. – Из города, видать?
– Из Никольска. Я архитектор… Был на обследовании старых построек. Забрёл сюда, искал старообрядческий скит, да вот… не рассчитал. А вы, я смотрю, травница?
– Лежи тихо. Я сейчас, – Ядвига скинула платок, быстро собрала несколько толстых веток и, уперев их в бревно, с нечеловеческой, казалось бы, силой, чуть приподняла ствол. – Выползайте! Скорее!
Превозмогая боль, мужчина высвободился. Он был высок, строен, но выглядел крайне измождённым. Ядвига тотчас разорвала край его же рубахи, осмотрела рану на ноге. Кость была цела, но сильнейший ушиб и рваная рана не давали ступить.
– Придётся вам потерпеть, – сказала она. – У меня в корзине снадобья. Сделаем лубок и шину из веток.
Через час, напоив незнакомца обезболивающим настоем из коры ивы и наложив тугую повязку из мха и листьев подорожника, она помогла ему доковылять до края оврага.
– Вас как зовут, спасительница? – спросил он, тяжело дыша и опираясь на её плечо.
– Ядвигой, – коротко ответила она. – А деревня зовёт меня Полынью. Что ж, пойдёмте ко мне, господин архитектор. Не бросать же вас здесь.
– Меня зовут Яромир. Яромир Светозаров, – представился он. – И я ваш должник навек.
Они двинулись сквозь лес. Ядвига чувствовала на себе его тяжёлый, но полный благодарности взгляд. Шли они медленно, часто останавливаясь. И когда, наконец, в просвете деревьев показались серые крыши Малых Рос, Ядвига вдруг остро ощутила, что лес сегодня отпустил их не просто так. Что он сплёл какую-то новую нить её судьбы.
Когда они входили в деревню, солнце уже клонилось к закату. Лукерья, увидевшая эту пару из окна, едва не выронила ухват. А дед Архип, сидевший на завалинке, злорадно усмехнулся и прошамкал в седую бороду:
– Привела-таки мужика, ведьма. Ох, не к добру это… Не к добру…
Весть о том, что у Ядвиги поселился чужак, разлетелась по Малым Росам быстрее пожара. Яромир оказался не просто архитектором, а специалистом по старинному деревянному зодчеству. Пока его нога заживала, он целыми днями сидел на крыльце, зарисовывал ставенки соседних домов, разбирал старые карты и рассказывал Ядвиге о городах, в которых бывал. Он был вежлив, остроумен и странно, совсем не по-деревенски, обходителен.
Ядвига, привыкшая к одиночеству и волчьим взглядам, с удивлением ловила себя на том, что ждёт этих разговоров. Что ей нравится смотреть, как он морщит лоб, водя карандашом по шершавой бумаге. Однажды вечером, когда за окнами бушевала гроза, она принесла ему чаю с душицей.
– Знаешь, Ядвига, – сказал он, глядя на огонь в печи, – я объездил десятки деревень, но такой дом, как твой, вижу впервые. Ему лет двести, не меньше. И сруб какой-то… необычный. В подклете, мне кажется, есть замурованная ниша. Ты не заглядывала туда?
– Нет, – насторожилась Ядвига. – Бабка Милава запрещала туда лазить. Говорила, не время.
– Глупости, – махнул рукой Яромир. – Боишься привидений? Я же архитектор, мне интересно. Давай посмотрим? Вдруг там сундук с золотом прадедов?
Они спустились в подклет. В углу, за старыми кадушками, Яромир простучал стену. Звук был глухой, пустотный.
– Здесь, – уверенно сказал он. – Неси топор.
Ядвига колебалась, но любопытство пересилило. Когда доски были сняты, в глубине ниши показался не сундук, а большой, окованный серебром ларец тёмного дерева. На крышке были вырезаны странные, незнакомые символы – те самые, что бабка Милава чертила на земле, когда учила Ядвигу заговорам.
– Что это? – прошептала она.
– Понятия не имею, – ответил Яромир, но глаза его странно блеснули. – Давай посмотрим.
В ларце лежали свитки. Не старые церковные книги, а именно свитки, написанные от руки. «Книга Живота и Смерти», – прочитала вслух Ядвига. А внизу, под свитками, лежала вещь, от которой у неё перехватило дыхание. Это был кулон в виде двух сплетённых змей с изумрудными глазами.
– Продай, – внезапно хрипло сказал Яромир. – Ты не понимаешь. Это древнейший артефакт. Музей мирового уровня отвалит за это такие деньжищи, что ты сможешь уехать отсюда навсегда! Забудь про эту дыру!
– Уехать? – Ядвига отшатнулась, сжимая в руке свиток. – Ты ничего не понял. Это не просто украшение. Это ключ. И охраняет он не сундук, а это место. Малые Росы. Бабка говорила – пока змеиный глаз смотрит в землю, земля родит.
– Чушь! Суеверия! – резко, не похоже на себя, воскликнул Яромир. – Отдай его мне! Я смогу правильно им распорядиться.
И тут Ядвига увидела его глаза. В них не было ни грозового неба, ни благодарности. Только холодный, жадный расчёт. И всё встало на свои места. Случайное падение в овраге? Обследование скита? Она бросила взгляд на его зажившую ногу. Рана была подозрительно ровная, словно от специального удара.
– Ты врал мне, – тихо, но внятно проговорила Ядвига. – Ты не архитектор. Ты охотник за сокровищами. Ты искал этот ларец специально.
Яромир выпрямился. От его обходительности не осталось и следа.
– Хватит. Отдай по-хорошему, – он шагнул к ней.
Но Ядвига была быстрее. Она рванулась к лестнице, ведущей из подклета. Он схватил её за подол, но она, извернувшись, ударила его по руке тяжёлым деревянным гребнем, который носила в волосах. Пока он выл от боли, Ядвига вылетела во двор. На улице, как назло, никого не было. Только ночь, ветер и дождь.
– Не уйдёшь! – Яромир, хромая, кинулся за ней. В его руке блеснул нож. – Ты сама виновата! Сидела бы тихо в своей глуши, а теперь придётся подчищать концы!
Ядвига бежала к лесу, сжимая ларец. Ветер хлестал её по лицу, слёзы гнева и боли застилали глаза. Она чувствовала предательство каждой клеточкой. Но страх сменился яростью. Яростью, которая копилась поколениями. Она добежала до старого дуба, что стоял на опушке – дерева её бабки. Там, споткнувшись о корень, она упала.
Яромир настиг её.
– Прощай, Ядвига, – прохрипел он, замахиваясь ножом.
Но удара не последовало.
Страшный, леденящий душу рёв разорвал ночь. Из леса на поляну вылетел тот самый медведь. Громадный, взбешённый. Он встал на дыбы, заслонив Ядвигу своей тушей. Яромир закричал тонко, по-заячьи, попятился, споткнулся и покатился в Глухой овраг, туда, откуда когда-то «спас» Ядвигу. Крики стихли где-то внизу.
Медведь постоял ещё мгновение, повернул к девушке свою огромную голову. В его буром глазу не было злобы. Только древнее, невозмутимое спокойствие. Он кивнул, словно старый знакомый, и исчез в чаще.
Ядвига, дрожа, поднялась с земли. Дождь смывал кровь и грязь с её рук. В небе забрезжил рассвет. Она открыла ларец. Кулон-змеевик засветился ровным, изумрудным светом, и ей вдруг почудилось, что деревня внизу, Малые Росы, тоже засветилась в ответ. Каждый дом, каждое дерево, каждая травинка были связаны невидимой сетью с этим кулоном. Она поняла бабушкин завет. Не ведьмой она была – хранительницей уз, что держат землю.
Спустя три дня в деревню нагрянули столичные полицейские. Они нашли в овраге обездвиженное, но живое тело Яромира Светозарова, объявленного в розыск за кражу музейных ценностей. Лукерья, выпучив глаза, рассказывала им, что Ядвига ни при чём. Дед Архип, внезапно протрезвев, подтвердил, что сам видел, как медведь напал на проходимца.
– Вот тебе и «Полынь», – крякнул дед, глядя на Ядвигу новыми глазами. – А выходит, защитница.
В тот же день Ядвига нашла в себе силы позвонить сестре.
– Радка, – сказала она, когда трубку сняли. – Я не буду продавать дом. Никогда. Но я нашла кое-что. Кое-что, что принадлежит нам обеим. Приезжай. Хватит бегать от прошлого. Пора его принять.
В трубке долго молчали. А потом послышался всхлип, и голос Радмилы, лишённый напускной злобы, тихо ответил:
– Я приеду, Ядвига. Я… я устала злиться. Прости меня.
Прошёл год. Над домом Ядвиги больше не стелился туман страха. По вечерам у её калитки часто сидел дед Архип, но пил он теперь не водку, а травяной сбитень, и чинно беседовал с соседями о политике. Лукерья разбила у себя цветник, и Ядвига щедро делилась с ней саженцами. Радмила, окончив учёбу экстерном, переехала в Малые Росы и открыла в старом здании часовни музей народной культуры и травничества. Она больше не стыдилась своего прошлого, а наоборот, с гордостью говорила всем: «Моя сестра – ведунья. Но не злая, а добрая».
Однажды, разбирая бабкины свитки, Ядвига нашла чистый лист пергамента в самом конце «Книги Живота и Смерти». И тогда она села у окна, обмакнула перо в чернила и вывела красивым, старинным почерком: «И тогда Полынь перестала быть горькой, став корнем жизни. Ибо сила не в том, чтобы проклинать одиночество, а в том, чтобы в сердце, заросшем бурьяном, взрастить сад».
Она улыбнулась, глядя в окно, на яблони, посаженные их общими руками с Радмилой, на купол новой часовни, на бескрайнее, синее небо.
И в этот самый миг где-то на опушке леса старый медведь, лениво жмурясь на солнце, перевернулся на другой бок и удовлетворённо вздохнул во сне.
Земля приняла своих детей обратно.
