Две городские подруги приехали в глухую деревню на летнюю практику, но вместо тихого отдыха попали в водоворот страсти, ревности и молчаливой мужской тайны, которую не должен был узнать никто

Автобус ПАЗ-672, дребезжа каждым болтом в своем железном чреве, выплюнул их на разбитую грунтовку и, чихнув сизым облаком солярки, покатил дальше — туда, где за холмом начинались поля с чахлой рожью. Тишина обрушилась на девушек оглушительно, словно мешок с ватой. После московского трамвайного звона и гула институтских коридоров эта тишина казалась звенящей, наполненной лишь стрёкотом кузнечиков.

Ася поправила на плече ремешок этюдника и глубоко вдохнула. Воздух пах пылью, нагретой за день до состояния кирпича, и терпкой полынью. Её светлые, почти льняные волосы, выбившиеся из-под косынки, мгновенно стали влажными от духоты.

— Ну и дыра, — констатировала Женька, с хрустом потягиваясь. Она была прямой противоположностью подруги: короткая стрижка, спортивная фигура пловчихи, колючий, оценивающий взгляд карих глаз. В одной руке она держала видавший виды фибровый чемодан, в другой — сетку с волейбольным мячом. — Чувствую, за месяц тут можно одичать.

— Или, наоборот, обрести себя, — тихо ответила Ася, щурясь на закатное солнце. — Посмотри, какая фактура. Этот свет… Это не передать словами.

— Ты со своей живописью когда-нибудь вляпаешься в историю, Аська. Фактура у них тут — коровьи лепешки да забор покосившийся. Пошли, тут сказали, до совхозной конторы километра два, а нам ещё на постой определяться.

Деревня встретила их настороженным лаем собак и любопытными взглядами из-за тюлевых занавесок. Женщины в темных платках, сидевшие на лавочке у колодца, синхронно замолчали, провожая «городских профурсеток» долгими неодобрительными взглядами. Женька шагала широко и уверенно, не обращая внимания на пересуды, Ася же немного горбилась, словно извиняясь за свою неуместную здесь утонченность.

Комнату им выделили в доме тети Нюры, глуховатой старухи с бородавкой на носу. В сенях пахло квашеной капустой и сушеными травами. В комнате помещались две железные кровати с панцирной сеткой, стол и огромный сундук, обитый жестяными полосами.

— Располагайтесь, девоньки, — прошамкала старуха. — Воду из колодца брать, сортир на задах. А завтра в пять утра подъем, бригадир поведет на свеклу.

Как только дверь за хозяйкой закрылась, Женька рухнула на кровать, подняв облако пыли, и расхохоталась:
— Свекла! Ты слышала, Аська? Мы, будущие светила архитектуры и спорта, будем полоть свеклу. Родителям не говори, засмеют.

— Это практика, — улыбнулась Ася, раскладывая на столе угольные карандаши. — И потом, это материал. Я напишу здесь серию портретов. Такие лица должны быть в Третьяковке.

— Ну-ну, — фыркнула Женька. — Нарисуй пока бригадира. Видела, какой у него нос картошкой?

Они ещё долго перешучивались, не подозревая, что судьба уже расставила силки совсем в другом месте.

Глава 2. Вороная бездна

То, что в деревне есть конюшня, они узнали случайно.
Работа на поле была адской. Солнце палило нещадно, превращая чернозем в серую спекшуюся корку. Тяпка то и дело натыкалась на сорняки, которые, казалось, росли быстрее, чем их успевали срубать. Спина ныла, на ладонях вздувались водяные мозоли. Но Женька работала с остервенением, словно соревнуясь с местными бабами, а Ася, хоть и отставала, старалась не ныть.

К вечеру третьего дня, когда они еле волочили ноги, со стороны поймы реки раздался дикий, захлебывающийся визг, переходящий в трубный рев. Земля будто завибрировала.

— Что это? — Ася испуганно подняла голову.

— Жеребца объезжают, — лениво отозвалась дородная бригадирша тетя Клава, вытирая пот со лба. — Егорка опять с Вихрем воюет. Уж который день мается. Конь бешеный, никого не подпускает, только его, змея.

Девушки переглянулись. Любопытство пересилило усталость.
Конюшня находилась на отшибе, за березовой рощей. Это было длинное приземистое строение из серого камня с огромными воротами. Подойдя ближе, они услышали тяжелое дыхание, удары копыт о землю и низкий, спокойный голос, который, казалось, не говорил, а пел какую-то свою, шаманскую мелодию.

Девушки спрятались за поленницей дров и замерли.
Посреди выгона, покрытого выжженной солнцем травой, плясал черный жеребец. Он был огромен, глаза налиты кровью, с губ срывались хлопья белой пены. Мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, словно ртутные шары. Это был сам дьявол во плоти.

Но не конь приковал их взгляд.
На коне, вцепившись в гриву одними лишь пальцами, без седла и уздечки, слившись с животным в единое целое, сидел человек. Он был без рубахи. Смуглая кожа блестела от пота, обрисовывая рельеф мышц, которых не увидишь у городских мальчиков. У него был библейский профиль — высокий лоб, прямой нос с горбинкой и плотно сжатые губы. Светло-русые волосы прилипли ко лбу, а глаза были прищурены так, словно он смотрел не на мир, а внутрь себя.

Вихрь взвился на дыбы, пытаясь опрокинуться на спину. Егор (а это был, несомненно, он) что-то резко крикнул, качнулся в сторону и каким-то нечеловеческим усилием заставил жеребца опуститься на все четыре ноги. Конь задрожал, всхрапнул и замер, покорно опустив голову. Егор медленно, не делая резких движений, скользнул на землю и прижался лбом к горячей морде коня.

Ася почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Такого совершенства линий, такой дикой, первобытной гармонии она не видела никогда. Её пальцы сами собой нащупали в кармане уголек. Она забыла о Женьке, о деревне, о мозолях на руках. В голове уже складывалась композиция: «Укрощение».

Женька же смотрела на Егора по-другому. В её взгляде не было художественного трепета. Там был азарт охотницы, увидевшей достойную добычу. Она оценила разворот плеч, стальную хватку рук и ту бездну силы, которую он только что явил.

— Ничего себе экземпляр, — хрипло прошептала она, и Ася вздрогнула от того, как прозвучал голос подруги.

Егор, словно почувствовав взгляды в спину, резко обернулся. Он смотрел прямо на поленницу, но из-за яркого солнца, видимо, не мог разглядеть, кто там прячется. Он не сказал ни слова, просто взял Вихря под уздцы и увел в темноту конюшни.

Молчание нарушила Женька:
— Пошли, Аська. Искупаемся. Жарко что-то.

Но глядя на раскрасневшееся лицо подруги, Ася поняла, что жар этот вызван отнюдь не солнцем.

Глава 3. Угольный портрет

Следующая неделя превратилась в негласный турнир.
Девушки больше не ходили купаться вместе. Каждая находила предлог улизнуть на конюшню. Женька, прямолинейная и бесцеремонная, просто заявилась в денник с ведром, сказав, что хочет научиться ухаживать за лошадьми. Егор на её предложение лишь молча кивнул в угол, где лежали вилы и грязная подстилка, а сам продолжил чистить скребницей старого солового мерина.
Женька яростно орудовала вилами, пытаясь разговорить конюха. Она рассказывала про свои спортивные победы, про Москву, про то, как скучно в этой глуши.

— Скука — она в голове, — вдруг обронил Егор, не оборачиваясь. Голос у него был глуховатый, словно шел откуда-то из глубины земли. — Кому скучно, тот себя занять не может.

На этом диалог закончился.
Ася действовала иначе. Она вставала в четыре утра, до побудки, брала этюдник и уходила на пруд, к старым ветлам. Она знала: Егор приводит поить лошадей именно на рассвете.
Она пряталась в кустах, словно воровка, и быстрыми, летящими штрихами набрасывала его портрет. Она рисовала его руки, расправляющие гриву Вихря, рисовала его профиль на фоне восходящего солнца, рисовала то, как он пьет воду прямо из ведра, запрокинув голову. Это были уже не просто зарисовки. Это было признание в любви, исполненное углем. Ей казалось, что она разгадывает его молчание. В ней говорил художник, она пыталась уловить ту тень, что пряталась в его прищуренных глазах.

Однажды утром она увлеклась и не заметила, как он подошел.
Тень упала на лист ватмана.
— Красиво, — сказал он тихо.
Ася вздрогнула, выронив уголек. Он стоял так близко, что она слышала запах кожи, сена и чего-то горьковатого, похожего на дым старых книг.
— Вы… Вы не сердитесь? — пролепетала она, пытаясь прикрыть рисунок.
— За что? — он посмотрел не на рисунок, а куда-то в сторону пруда. — Лошадь и есть продолжение человека. Кто душу скотине открывает, тот сам без души не останется. Но лицо мое рисовать не надо. Сотри.

— Почему? — Ася вскочила. — Это же искусство! Вы тут как… как бог древнегреческий!
— Потому что неча в чужую душу лезть через глаза. Сотри, художница.
Он повернулся и ушел, ведя Вихря в поводу. Ася заметила странность: он ни разу не посмотрел ей прямо в зрачки. Он скользил взглядом по щеке, по подбородку, по этюднику, но избегал прямого контакта.

В тот вечер Женька устроила скандал.
Она видела их на пруду из окна и клокотала от злости.
— Ты что, мышка серая, думаешь, он клюнет на твои каракули? — кричала Женька, швыряя на кровать грязные носки. — Думаешь, ему нужна эта твоя бледная немочь? Ему женщина нужна, поняла? Женщина, а не тень на заборе!
— Замолчи! — Ася впервые за много лет повысила голос, и в этом голосе звенели слезы. — Ты ничего не понимаешь! Он… он особенный. С ним нельзя так, как ты с теми парнями в манеже!
— Ах, особенный? — Женька зло прищурилась. — А то я не знаю мужиков. Все они одинаковые. Одного хотят. И я, в отличие от тебя, знаю, как это дать, не строя из себя тургеневскую барышню.

Они не разговаривали два дня. Это была не просто размолвка, а глухая стена отчуждения. Именно тогда Женька, вернувшись раньше с поля, нашла на столе тетрадь Аси и, снедаемая ревностью, вытащила из сундука пухлый альбом.
Там был Он. Десятки портретов, эскизов, набросков. И на каждом клочке бумаги — любовь.
Женьку захлестнула черная волна. Она аккуратно убрала альбом в свой чемодан, а ключ от сундука сунула в карман. План мести созрел мгновенно.

Глава 4. Слово конюха

На следующее утро Женька нарочно подошла к Егору, когда тот ремонтировал сбрую.
— Скучаешь? — спросила она, присаживаясь на верстак.
Егор молчал, продевая дратву в кожу.
— Зря ты на мою подругу смотришь, — Женька старалась говорить небрежно, разглядывая свои ногти. — Она ж тебя презирает. Она вчера весь вечер смеялась надо мной. Говорит: «Егор твой — неотесанная деревенщина, тупая скотина, только и умеет, что навоз кидать». Ей, видишь ли, для картин нужна натура попроще, без мозгов.

Егор замер. Дратава лопнула в его пальцах с сухим треском. Женька увидела, как желваки заходили на его скулах, и внутренне возликовала. Но он снова промолчал. Он лишь поднял на нее глаза, и впервые она увидела их цвет. Темные, почти черные от расширенных зрачков, и в них стояла такая ледяная тоска, что ей стало не по себе. Он смотрел сквозь нее.
— Уходи, — сказал он ровно. — Уходи с конюшни. Здесь грязно, испачкаешься.

Женька ушла, чувствуя странный холодок в груди, но убеждая себя, что сделала все правильно. На войне все средства хороши.
Вечером она вернула альбом в сундук, а ключ незаметно подбросила на подоконник. Ася, обнаружив пропажу и последующую «находку», ничего не поняла, списав все на свою рассеянность. Но лед в отношениях стал толщиной в метр.

Ася продолжала ходить на пруд, но Егор перестал появляться на рассвете. В конюшне он на все её вопросы отвечал односложно, почти грубо. «Занят», «Отойди», «Не мешай».
Ася не могла понять причину такой перемены. Она решила, что Женька просто оказалась расторопнее, и от этой мысли ей хотелось выть. Она худела, почти не ела, часами сидела на берегу, глядя в мутную воду пруда.

Женька тоже не торжествовала. Егор перестал реагировать и на нее. Он превратился в автомат по уходу за лошадьми. Лишь иногда, глядя на закат с башни, он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он любил тихую художницу за её беззащитность, за свет в её глазах, который она прятала за ресницами. Но слова Женьки жгли его сердце каленым железом. «Неотесанная деревенщина». Он боялся, что это правда. Ведь сам он никогда ни одной книжки про искусство не прочел.

Глава 5. Запретная башня

Старая водонапорная башня стояла на краю леса, как забытый исполинский гриб. Она была сложена из красного кирпича, почерневшего от времени. Вокруг нее густо разросся чертополох и крапива. Местные обходили это место стороной. Говорили, что там по ночам кто-то воет. Говорили, что там повесился бухгалтер еще до войны. Егор, когда давал девушкам негласный расклад по деревне, строго-настрого запретил им даже приближаться к башне. «Упадет там что на голову — костей не соберете».

Женька, пытаясь найти компромат на Егора, сходила в сельсовет. Тетя Клава, оказавшаяся по совместительству депутатом, почесала затылок и сказала: «А что Егорка? Парень как парень. Работащий. Только волчонком глядит. Отец его в лагерях сгинул, когда мальчонке пять лет было. Мать померла. Его бабка старая выхаживала, да померла в прошлом годе. Один он теперь. И ты, девка-спортсменка, от него отойди. Глаза у него не наши. Волчьи. Святошей живет, а что за душой у него — один Бог ведает».

Святошей… Это слово зацепилось в мозгу у Женьки, но она не придала ему значения, списав на деревенские суеверия.

Ася же, доведенная до отчаяния молчанием Егора, решилась на безумство. Наступала ночь на Ивана Купалу. По деревне ходили хмельные трактористы, жгли костры у реки, девки плели венки. Женька убежала с местными ребятами на гулянку, хлопнув дверью. Ася осталась одна. В воздухе пахло дождем и цветущей липой. Этот запах кружил голову, туманил разум.

«Я должна знать, — шептала Ася, глядя в темнеющее окно. — Если он прячет там свою невесту, если у него кто-то есть… я должна это увидеть».

Ревность — плохой советчик. Она заглушила страх. Ася накинула плащ-палатку и, захватив фонарик, выскользнула в ночь.
Гроза началась внезапно. Небо раскололось пополам ослепительной ветвистой молнией. Через секунду ударил гром такой силы, что заложило уши. Полил ливень — сплошной стеной, мгновенно превративший тропинку в глиняное месиво.
Ася упрямо бежала к башне. Чертополох хлестал по ногам. В свете молнии кирпичная башня казалась багровой, словно облитой кровью. Дверь, сбитая из горбыля, была приоткрыта.

— Егор! — крикнула Ася, но ветер унес ее голос.
Она толкнула дверь и вошла в темноту. Фонарик высветил ржавые трубы, битый кирпич и уходящую вверх, в черную бездну, винтовую лестницу. Ступени были гнилые, чугунные перила местами обломаны.
— Есть тут кто? — дрожащим голосом спросила Ася.

Ей показалось, что наверху мелькнул слабый огонек. Может, свеча? Значит, он там. Прячет свою тайну. Свою любовь.
Она начала подъем. Ступени угрожающе прогибались под ногами. С каждым шагом сердце колотилось все бешеней. На середине подъема порыв ветра ударил в узкое окно-бойницу, выбив раму. Осколки стекла брызнули вниз, Ася вскрикнула, пошатнулась и ухватилась за перила. Чугунная секция с мерзким скрежетом оторвалась от стены.

Ася потеряла равновесие.
Она ухнула в темноту, даже не успев закричать. Плащ зацепился за торчащий крюк арматуры. Раздался треск рвущейся ткани. Ася повисла над пролетом в полной темноте, судорожно цепляясь скрюченными пальцами за скользкий, гнилой брус перекрытия. Фонарик упал вниз и разбился.

— Помогите! — закричала она, захлебываясь дождем и ужасом. — Господи, помогите!

Она висела над бездной, и силы оставляли ее с каждой секундой. Мышцы рук горели огнем. Снизу тянуло могильным холодом и запахом плесени.

Глава 6. Схрон

Он появился из ниоткуда, словно демон бури.
Ася не услышала шагов из-за шума грозы. Она лишь почувствовала, как чьи-то железные пальцы сомкнулись на её запястье чуть выше сломанных перил. Удар сердца. Рывок. Её тело, словно тряпичную куклу, дернули вверх и швырнули на шаткий лестничный пролет.
Она больно ударилась коленями о кирпичи, расцарапала ладони в кровь, но была спасена.

Перед ней на корточках сидел Егор. Он был без кепки, мокрые волосы облепили голову. Он был страшен. При свете сполохов молнии Ася увидела его лицо, перекошенное яростью и смертельным испугом.
— Дура! — закричал он, перекрывая вой ветра. — Кто тебя звал сюда?! Убилась бы ведь! Насмерть!
Он схватил её за плечи и сильно встряхнул, словно пытаясь привести в чувство. Ася, стуча зубами то ли от холода, то ли от шока, вдруг разрыдалась.
— Я думала… Там твоя невеста… Ты прячешь… Женька сказала…
— Женька? — прохрипел Егор. — Нет у меня никого. Пошли.

Он почти волоком потащил её не вниз, а наверх, на самый верхний ярус башни, где под бетонным куполом было сухо.
Там, в старом ржавом баке для воды, он зажег керосиновую лампу. Свет мягко залил круглое помещение.
Ася, вытирая слезы и кровь, замерла.
Это не было любовным гнездышком. В углу, прикрытые мешковиной, стояли старинные иконы. Лики святых строго взирали из темных окладов. Рядом лежали книги в кожаных переплетах, страницы которых были тронуты плесенью и временем. Тускло блестело потускневшее серебро лампады. Здесь было сухо и строго, как в келье.
— Что это? — прошептала Ася, забыв о боли.

Егор стоял спиной к ней, сжимая кулаки.
— Это Бог, — глухо ответил он. — То, что от него осталось в наших краях. Мой батя был священником. Отцом Михаилом. В тридцать седьмом пришли ночью. Снесли купола с храма, а батюшку увели. И пропал человек. А иконы местный актив на дрова решил пустить. Мать моя, царствие ей небесное, да старая регентша успели часть вынести. С тех пор мы их и прячем. По лесам, по подвалам. Я последний остался. Если найдут — сожгут. А мне они… Они — единственное, что у меня есть. Память.

Он повернулся. В его темных глазах стояли слезы, которых он, казалось, стыдился.
— Я не смотрю людям в глаза, художница, потому что привык прятаться. Я тень. Мне нельзя любить. Мне нельзя, чтоб в доме чужие были. А ты пришла и все во мне перевернула.
Ася смотрела на него, и внутри у нее все переворачивалось. Так вот почему он избегал ее взгляда. Вот его тайна. Не разбитое сердце, а искалеченная эпохой судьба. Ей стало безумно стыдно за свои подозрения.
— Прости… — прошептала она, протягивая к нему руки.
В этот момент снизу раздался шум, и в проеме, тяжело дыша, показалась Женька.

Глава 7. Пожар

Женька, вернувшись с гулянки и не найдя подруги, почуяла неладное. Она увидела в окне зарницы над башней и, проклиная свою дурацкую гордость, побежала туда. Она слышала крик Аси о помощи и карабкалась по лестнице, обдирая ногти.
Когда она ввалилась в убежище, увидела картину: Ася в разорванной одежде, бледная как смерть, стоит рядом с Егором, а вокруг — старинные иконы, словно немой укор.

— Аська… живая… — выдохнула Женька. — Я думала, ты…
Взгляд её упал на иконы, на изможденное лицо Егора, на ужас в глазах подруги, и до нее, наконец, дошло осознание той низости, что она совершила.
— Это я, — голос Женьки сел до хрипа. — Егор, это я соврала тогда. Не было никакой «деревенщины». Она тебя любит. Она тебя рисовала, потому что любит. А я… я просто завидовала. Я крыса.

Она рухнула на колени прямо в грязь и пыль, принесенную с улицы. Её гордые плечи затряслись. Она плакала навзрыд, не скрываясь, размазывая слезы по щекам.
— Простите меня оба, — рыдала она. — Я думала, это игра… Я не знала…

Егор подошел к ней и поднял с колен. В его движениях не было злобы, только бесконечная усталость.
— Я не судья вам, — сказал он. — Но ты, Женя, убила во мне что-то. Я смотрел на Асю и думал: «Ведь правда, куда я, конюх, против ее картин?» Я ведь поверил. А теперь я знаю правду, но сердце уже обожглось. Мне себя не отмыть от этой грязи.

В эту ночь они просидели в башне до рассвета. Егор рассказывал об отце, о старой вере, о том, как трудно одному. Девушки слушали, забыв о соперничестве. Им казалось, что они прикоснулись к чему-то вечному и скорбному.

Под утро, когда они возвращались в деревню, небо на востоке окрасилось не зарей, а багровым заревом.
Горела конюшня.
— Вихрь! — закричал Егор и, сорвавшись с места, побежал так, как не бегал никогда в жизни.
Сухой удар молнии, попавшей в стог сена на сеновале, сделал свое дело. Деревянная пристройка пылала, словно спичечный коробок. Огонь перекидывался на основной каменный корпус. Изнутри доносилось дикое, душераздирающее ржание.

Ася и Женька бросились следом. В деревне уже ударили в рельсу — местный пожарный набат. Сбегались люди с ведрами, но что они могли сделать?
Егор выбил ворота. Оттуда повалил черный удушливый дым. Лошади в панике бились в стойлах.
— Воду давай! — орал кто-то. — Поливайте крышу!

Женька, не раздумывая, схватила мокрую мешковину и кинулась в дым за Егором. Она была спортсменкой, и сейчас эта реакция и сила были нужны как никогда.
— Выводи Серого и Ласточку! — гаркнул ей Егор, указывая на дальние денники.
Ася, забыв о своих картинах, о страхе, о крови на коленях, схватила ведро и встала в цепочку. Вода лилась через край, мочила платье, но она передавала ведра из рук в руки.

Егор бросился в самое пекло — к деннику Вихря. Вороной жеребец обезумел. Он крушил копытами перегородки, глаза его были выпучены от ужаса. Егор сорвал с себя рубаху и накинул на голову коню. Это была схватка насмерть в огненном аду. Балка над ними угрожающе затрещала.
— Егор, выходи! Крыша падает! — закричала Ася, бросая ведро.
Она не помнила, как оказалась внутри. Она вцепилась в гриву Вихря с другой стороны и вместе с Егором, под градом искр и горящего дерева, они выволокли упирающегося жеребца наружу. Через секунду крыша сеновала рухнула, взметнув сноп искр до самого неба.

Люди тушили пожар до утра. Конюшню отстояли наполовину.
Егор, черный от копоти, с обгоревшими волосами и ресницами, сидел на траве и гладил дрожащего Вихря. Ася и Женька стояли поодаль, грязные, уставшие, но живые.

Глава 8. Пепел

До отъезда оставалось три дня.
Егор на разговор не шел. Он словно замкнулся в себе еще сильнее. Гибель части лошадей, которых он не успел вывести, стала для него страшным ударом. А может, дело было не только в лошадях.
Накануне отъезда Ася нашла его на пустыре за баней.
Он жег иконы.
Те самые, которые прятал много лет. Старые доски, пропитанные воском и ладаном, горели жарко, но неохотно, словно сопротивляясь. В костре трещали лики святых, корежилась позолота, и горький черный дым поднимался к серому августовскому небу.

— Что ты делаешь?! — в ужасе закричала Ася, бросаясь к костру. — Ты же их спасал!
— От кого? — Егор поднял на нее глаза. Теперь он смотрел прямо, в упор, не мигая. Взгляд был страшным — пустым и пепельным. — Я их от людей спасал. Десять лет по подвалам прятал. Думал, вера жива. А пришли две городские московские девки и за месяц то, что я хранил годами, в прах превратили. Войну устроили. Дружбу растоптали. Конюшню спалили. Где тут Бог? Нету Его. Или Ему все равно.

— Егор, не надо… — заплакала Ася. — Любовь ведь была…
— Любовь? — он горько усмехнулся. — Какая любовь, когда вы меня, как приз на спартакиаде, делили? Ты добрая была. Самая добрая. За это я тебя и выбрал сердцем. Но ты слабая, Ася. Ты за доброту свою не боролась, ты пряталась в рисунки. А она сильная, но сила её — звериная. Вы обе — половинки человека. Целого нет. Я один быть привык. Один и останусь. Уезжайте.

Он бросил в костер последнюю книгу — Псалтырь в истертом бархатном переплете. Кожа съежилась, страницы вспыхнули и, словно птицы, разлетелись черными хлопьями над пожухлой травой.
— Я вам зла не желаю, — сказал он на прощание. — Но и простить не могу. За то, что человека во мне не разглядели.

Глава 9. Горький запах

ПАЗик пришел рано утром, когда солнце только начинало золотить макушки сосен.
Тетя Нюра, крестясь в спину «московским комсомолочкам», захлопнула калитку. Вся деревня знала, что произошло. Бабы у колодца шушукались: «Доигрались, профурсетки. Жениха не поделили, да и конюшню чуть не спалили. Егорка-то почернел весь, говорят, в церковники подастся или сопьется».

Девушки сидели в автобусе на разных сиденьях. Между ними, на дерматиновом сиденье, стоял чемодан — граница их рухнувшей дружбы.
Ася смотрела в окно на убегающие назад поля. Свекла была уже почти убрана. Она сжимала в кармане обгоревший уголек, подобранный на пустыре. Это все, что у нее осталось.
Женька смотрела перед собой в спинку кресла. В ушах у нее до сих пор стоял крик лошадей из горящей конюшни и слова Егора: «Сила твоя — звериная». Она впервые в жизни не знала, как с этим жить дальше.

На повороте, у березовой рощи, автобус притормозил, пропуская стадо.
Ася привстала и в последний раз бросила взгляд на конюшню.
Там, на выгоне, на фоне огромного рыжего солнца, стоял черный силуэт всадника. Вихрь, пританцовывая, слушался каждого движения хозяина. Егор провожал их взглядом, не поднимая руки.
Автобус дернулся и, набирая скорость, покатил по разбитой колее, увозя двух девушек обратно в пыльную Москву.
В салоне пахло бензином и горькой полынью, сорванной колесами на обочине.
Ася закрыла глаза. Она знала, что этот запах теперь навсегда останется для нее запахом любви, предательства, огня и несбывшегося счастья.

Женька закусила губу до крови, но так и не обернулась. Ей казалось, что если она увидит его еще раз, ее сердце просто разорвется. Впервые в жизни она проиграла, и проиграла не сопернице — она проиграла самой себе, своей же подлости.

А всадник на холме еще долго стоял неподвижно. Потом он спешился, достал из-за пазухи маленький, чудом уцелевший медный крестик, поцеловал его и снова спрятал.
— Прощайте, глупые, — тихо сказал он в пустоту. — И простите меня, если сможете.

Он потянул поводья и шагом направился к руинам конюшни, чтобы начать строить все заново. Один. Как привык. Как умел. Спасая лошадей, но не умея спасти от людей собственную душу.

Конец.