«Мы скоро вернёмся». Эта фраза стала последней.  Ушли тусоваться и пропали без вести. Что на самом деле случилось с двумя школьницами на дискотеке?

2003 год, Вологодская область. В дежурную часть районного отдела милиции города Ильинска, когда осенние сумерки уже окончательно сгустились, а редкие фонари на привокзальной площади замигали тусклым оранжевым светом, вошли две женщины. Они не плакали, но в их глазах застыло то особенное, высушенное бессонницей отчаяние, которое безошибочно узнает любой оперативник.

Дежурный сержант поднял голову от журнала и молча подвинул им стулья.

Первой заговорила та, что повыше — женщина лет сорока в наспех застегнутом сером пальто, с темными кругами под глазами. Её голос звучал тихо, но в тишине прокуренного помещения каждое слово отдавалось гулко, словно падающая в колодец монета.

— Моя дочь не вернулась домой. И её подруга тоже. Уже вторые сутки. Произошло что-то страшное.

Вторую женщину, напротив, словно подменили. Она резко встала, сжала сумочку побелевшими пальцами и выкрикнула в лицо дежурному:

— Вы обязаны их найти! Прямо сейчас! Вы понимаете, что за окном творится? Туманище такой, что дороги не видно, а они где-то там!

Сержант потянулся к телефону, вызывая начальника оперативной смены. Через пятнадцать минут в кабинет вошел майор Борис Кленов — грузный, медлительный с виду мужчина с цепким взглядом охотника. Он выслушал женщин, не перебивая, а затем, взяв ручку, принялся чертить что-то на листе бумаги, хотя обе посетительницы были уверены, что он просто рисует круги, чтобы сосредоточиться.

Речь шла о двух ильинских школьницах — Марине Гусевой и Татьяне Вепревой. Обеим было по четырнадцать лет. Обе учились в параллельных классах и дружили с прошлого лета, когда познакомились на летней практике в лодочном кооперативе «Чайка», разбитом на высоком берегу Ильмень-озера.

Из материалов уголовного дела, заведенного на следующее утро:
«Гусева Марина Дмитриевна, 1989-го года рождения. Уроженка г. Ильинска. Учащаяся 8-го класса средней школы № 3.
Вепрева Татьяна Николаевна, 1989-го года рождения. Уроженка г. Ильинска. Учащаяся 8-го класса средней школы № 1».

— Они были совершенно разными, понимаете? — Майор Кленов позже делился со следователем прокуратуры. — Марина — тихая, домашняя девочка, все свободное время проводила за книгами. А Таня — хохотушка, душа любой компании. Но водой их было не разлить: противоположности сошлись так крепко, что это замечали даже учителя. Последний год они все делали вместе.

Именно поэтому в день исчезновения, шестнадцатого сентября, они договорились отправиться за город. Теплая осень стояла в том году необычайно долго, и девушки решили, что грех сидеть по домам, когда каждая лужица в лесу светится от падающих кленовых листьев.

Марина зашла за Татьяной около пяти часов вечера. По словам матери Татьяны, она видела, как дочери передали какой-то сверток, и девушки, весело щебеча, скрылись за углом дома.

— Куда они направлялись? — этот вопрос майор Кленов задавал сам себе бесчисленное количество раз в первые дни следствия.
Ответ лежал на поверхности, но был совершенно обманчивым.

В прибрежном поселке Сосновка, что в двенадцати километрах южнее Ильинска, в тот день проходил ежегодный праздник закрытия туристического сезона. Местные жители и дачники устраивали гуляния с кострами и танцами под открытым небом на старой пристани. Ожидалось много молодежи, и девушки, разумеется, собирались туда — во всяком случае, так они заявили родителям.

Однако на танцы Марина и Татьяна не явились. Никто из нескольких десятков опрошенных участников вечеринки не видел их в тот вечер. Их путь оборвался где-то между домом и станцией, откуда каждые сорок минут в Сосновку уходила пригородная электричка.

Следователь Волков, молодой, но дотошный капитан, которого специально вызвали из областного центра, первым выдвинул версию: девушки сознательно обманули родителей. Праздник в Сосновке послужил лишь предлогом, ширмой для того, чтобы незаметно ускользнуть в другом направлении. Он предположил, что девочки могли тайно сесть на поезд до Вологды и отправиться на поиски приключений.

— В том возрасте все немного бунтари, — заметил он на оперативном совещании, разворачивая карту области. — А может, кто-то позвал их с собой. Взрослый человек, которому они имели глупость доверять.

Эта версия казалась логичной ровно до того момента, пока в отдел милиции не вошла, нервно оглядываясь по сторонам, девица с ярко-малиновыми прядями в темных волосах и вызывающим макияжем, совершенно не свойственным здешним местам.

Часть вторая. Ненадежная свидетельница

Незнакомка представилась Кристиной Селезневой. Ей было пятнадцать, но выглядела она значительно старше. В школе она не появлялась уже полгода, числилась на учете в инспекции по делам несовершеннолетних за мелкие кражи и бродяжничество. В отличие от Марины и Татьяны, Кристина знала изнанку жизни гораздо лучше, чем хотелось бы любому родителю.

— Я знаю, где они, — заявила она с порога, даже не поздоровавшись. На её губах играла странная полуулыбка — смесь страха и какого-то затаенного торжества.

Майор Кленов насторожился. Он достаточно повидал на службе, чтобы не верить на слово таким свидетельницам, но любая ниточка сейчас была на вес золота.

Из показаний Кристины Селезневой, записанных тем же вечером:
«Я знаю Марину и Таню уже полгода. Мы не то чтобы подруги, но виделись часто. В начале сентября сюда приезжал один мужчина. Представился Артуром. Сказал, что он из Петербурга, продюсер модельного агентства. Искал молодых лиц для каталогов. Он снял квартиру на Пролетарской. Я с ним познакомилась через знакомых. Мы ходили с ним фотографироваться в заброшенный Дом культуры».

Кристина запнулась, закурила, не спросив разрешения, и продолжила:
— Он мне сразу не понравился. Скользкий тип. Но платил хорошо. А потом он спросил, есть ли у меня подруги покрасивее. Я назвала Маринку и Таньку. Он попросил устроить встречу. Обещал за это отдельный гонорар. Маринка с Танькой искали, где подзаработать, вот я и подумала… Я даже не знала, что они согласятся. Но, кажется, они согласились. Я видела их садившимися в его машину.

Капитан Волков немедленно запросил базу данных на имя Артура. Вскоре пришел ответ из Северо-Западного управления внутренних дел.

Из ориентировки:
«Рогозин Артур Станиславович, 1974-го года рождения. Уроженец г. Выборга. Ранее неоднократно судимый за мошенничество в сфере трудоустройства и сводничество. В 1999-м году проходил свидетелем по делу о пропаже нескольких несовершеннолетних в Ленинградской области. Тогда обвинение предъявить не удалось за недостаточностью улик».

Картина вырисовывалась мрачная. Приезжий вербовщик, обещающий девочкам золотые горы, увез их в неизвестном направлении. Судьба пропавших школьниц могла оказаться трагической и, что хуже всего, скорой.

Оперативники провели в квартире на Пролетарской обыск, но там было пусто — ни мебели, ни вещей, только окурки в консервной банке и грязные обои. Соседи утверждали, что жилец съехал несколько дней назад, в ночь после исчезновения девушек. Наводка Кристины поначалу казалась единственно верной.

Двое сотрудников уголовного розыска под видом гражданской одежды срочно выехали в Петербург. Вернулись они через трое суток, уставшие, злые и с совершенно неожиданными новостями. Артур Рогозин действительно существовал и действительно был замешан в дурных делах. Но в день исчезновения Марины и Татьяны, равно как и за неделю до него и неделю спустя, он находился за полторы тысячи километров — в Ростовской области, где его задержали за драку и поместили в изолятор временного содержания. Алиби подтверждалось десятком протоколов.

Кристину снова вызвали на допрос, но теперь разговор шел совсем в другом ключе. Майор Кленов, с каменным лицом сидя напротив девушки и барабаня пальцами по столу, попросил объяснить, зачем она обманула следствие, если Рогозин физически не мог находиться в Ильинске.

Кристина сломалась почти мгновенно. Из нее словно выпустили воздух. Она сгорбилась на стуле, закрыла лицо руками и разрыдалась — уже по-настоящему, без всякого притворства.

— Я хотела его подставить, — всхлипывала она, размазывая тушь по щекам. — В прошлом году он меня обманул. Не заплатил ни копейки и еще забрал мои сережки, бабушкин подарок. Сказал, в залог за какой-то дурацкий кастинг. Думал, я шваль деревенская, не отвечу. А я решила: пусть его посадят. Я думала, раз девчонки пропали, можно на него повесить. Все равно никто не узнает, где он сейчас. А его, выходит, уже закрыли…

Версия о похищении с целью вывоза в большой город рассыпалась в прах. Следствие вернулось к исходной точке.

Город Ильинск — место, где все друг друга знают. Слухи распространялись быстрее ветра. Уже на следующий день после того, как информация о провале питерского следа просочилась в местную прессу, родители начали провожать детей до самых дверей школы, а пожилые кумушки на скамейках у подъездов заговорили о том, что в окрестных лесах завелся кто-то пострашнее заезжего бандита. Кто-то, кого они знали лично.

Тем временем в квартире Гусевых, на третьем этаже старого кирпичного дома по улице Папанинцев, раздался телефонный звонок, заставивший следствие снова развернуться на сто восемьдесят градусов.

Часть третья. Голос из темноты

Звонили рано утром, когда за окнами только-только начало сереть, и туман, поднявшийся от озера, еще скрывал очертания соседних домов. Мать Марины, почти не спавшая уже несколько суток, сняла трубку на втором гудке.

Из расшифровки записи, сделанной позднее с помощью установленной аппаратуры:
Голос в трубке — мужской, глухой, явно измененный, как будто человек прикрывал рот плотной тканью или говорил через какую-то трубу:
— Дочь хочешь увидеть живой? Тогда слушай сюда. У тебя есть неделя. Соберешь тридцать тысяч долларов. Как соберешь — положишь деньги в спортивную сумку и принесешь на восьмой километр Новосельского шоссе. Там старая водонапорная башня. Бросишь в колодец. И без милиции! Поняла? Без милиции! Иначе мы тебе ее по частям вернем.

Щелчок. Короткие гудки.

Мать упала на колени прямо в прихожей, прижимая телефонную трубку к груди. Но уже через минуту она взяла себя в руки и набрала номер майора Кленова. В тот же день квартира Гусевых была оборудована записывающей аппаратурой, а все дальнейшие переговоры взяты под контроль.

Шантажист звонил еще трижды. Говорил он недолго, но каждый раз однотипно, словно читал по бумажке:
— Деньги готовы? Торопитесь. Часики тикают.
— Мы почти собрали. Но у нас нет столько…
— Это твоя забота, мамаша. Не наскребешь — пеняй на себя.

Следователи, однако, с самого начала отнеслись к этим звонкам с большой осторожностью. Во-первых, злоумышленник ни разу не дал послушать голос ни одной из пропавших девушек. Никаких доказательств того, что они живы, им не предоставили. Во-вторых, требование тридцати тысяч долларов у простой учительницы и библиотекаря выглядело нелепо — таких денег в семье Гусевых никогда не водилось. Если бы похитители действительно наблюдали за домом, они бы знали об этом.

Тем не менее, было принято решение инсценировать передачу денег. Вместо настоящих купюр в сумку положили нарезанную газетную бумагу, сверху прикрытую несколькими подлинными банкнотами, предоставленными из спецфонда. В назначенный день мать девушки, с трудом передвигая ноги от ужаса, пришла к указанной башне — мрачному бетонному сооружению, давно заросшему бурьяном. Опустила сумку в темный провал колодца.

Оперативники засели вокруг на трое суток. Они сменяли друг друга в кустах, прячась от комаров, ледяного ночного ветра и любопытных взглядов редких прохожих. Но к башне никто не подошел. Лишь на четвертый день какой-то местный алкаш, пошатываясь, заглянул в колодец, но, видимо, испугался, что в бурьяне живут змеи, и ретировался.

Звонки прекратились. «Похититель» словно испарился.

— Трупный мошенник, — с отвращением констатировал майор Кленов на утренней планерке. — Обыкновенный стервятник. Надеялся нажиться на чужом горе. Знал, что город маленький, что дело на слуху. Вот и решил поживиться. Скорее всего, кто-то из местных, с богатым воображением, но без всякой связи с пропавшими.

Капитан Волков, однако, заметил, что звонки прекратились именно после того, как информация о засаде каким-то образом могла просочиться в городские курилки. Шантажист понял, что его раскрыли, и затаился. Но эта ниточка тоже вела в никуда.

Две недели сменялись одна за другой. Сентябрь перевалил за середину, потянулись затяжные моросящие дожди. Поисковым группам, прочесывавшим окрестные перелески, приходилось работать в непролазной грязи. Марина и Татьяна словно растворились в тумане, который каждое утро наползал с Ильмень-озера.

Часть четвертая. Стук колес

Отправной точкой, сломавшей это безнадежное равновесие, стал пожилой обходчик железнодорожных путей по фамилии Митрохин.

Он работал на перегоне Ильинск — Сосновка уже тридцать лет и знал здесь каждую шпалу. Когда оперативники в очередной раз обходили жителей пристанционных домиков, Митрохин долго мялся, крутил самокрутку из газетного листа, а потом выдал то, от чего у капитана Волкова перехватило дыхание.

— Я ж в тот вечер на смене стоял. Видел их, девочек ваших. Они с автобуса сошли на конечной, возле фермы. Ну, это за переездом, где старая платформа «Десятая верста». Дальше автобус не ходит. А им, видать, надо было на ту сторону. Только ж там тупик, понимаете? Лес и болото. Зачем им туда понадобилось — ума не приложу.

Митрохин замолчал, выбил трубку о подошву сапога и, не глядя на сыщиков, добавил:
— А еще с ними был кто-то третий. Я сначала думал, мальчишка какой-то, в темной куртке с капюшоном. Шагал позади. Но как они вышли, тот человек повернулся, и я увидел, что это взрослый мужик. Высокий, сутулый немного. Лица не разглядел — он сразу в воротник отвернул. А девчонки не испугались. Они шли впереди и смеялись чему-то. Может, думали, он их провожает.

Это показание меняло всю картину. Если Марина и Татьяна сели в автобус не до Сосновки, а до окраинной платформы, значит, их путь лежал вовсе не на праздник. Их целью был район так называемого Монастырского острова — странного, почти безлюдного места, куда в эту пору года не заглядывали даже самые отчаянные грибники.

Следственная группа прошла по пути девочек шаг за шагом. От остановки автобуса до старого железнодорожного моста через реку Орь тянулась едва заметная тропа. Мост охранялся. В будке сидел сторож — пожилой отставной солдат по фамилии Горюнов.

Из показаний Горюнова:
— Да, приходили. Две девчонки, красавицы такие, и мужик этот хмурый. Я им говорю: «Куда намылились? По мосту не положено, тут грузовые составы ходят, снесет — костей не соберете». Они потоптались, потом мужик мне рукой махнул и сказал: «Ладно, отец, мы в обход, леском». Я показал им тропинку вокруг оврага. И они ушли. Только мужик этот, когда повернулся, меня по сердцу будто ножом царапнуло. Глаза у него — как два омута. Пустые. Такие глаза у доходяг с войны бывают. Или у тех, кто души не имеет.

Горюнов оказался последним человеком, видевшим девушек живыми. От моста тропинка уводила в густой смешанный лес, пересекала небольшой овраг и упиралась в топкие берега реки Орь. Дальше пути не было. Только бурелом, сырость и вековая тишина, нарушаемая лишь вороньем.

Именно туда и направили поисковые отряды.

Были привлечены курсанты военного училища из соседнего города, сотрудники местных предприятий и добровольцы из Ильинска. Люди шли плотной цепью, прощупывая щупами каждую яму, заросшую ежевикой и папоротником. Время работало против следствия. Шел уже второй месяц поисков, когда, наконец, в глубине чащи, в ольшанике что-то нашли.

Лейтенант милиции, первым подошедший к месту, отвернулся, зажал рот рукой и, согнувшись пополам, долго не мог прийти в себя.

Марину и Татьяну преступник прикрыл лапником и прошлогодней листвой. Судя по тому, в каком состоянии находились тела, над ними долго и изощренно измывались. Эксперты, работавшие на месте, насчитали десятки следов жестокого насилия. Одежда на обеих была изорвана в клочья. Причиной смерти стало удушение, но перед этим жертвы пережили часы невообразимого ужаса.

Деталь, на которую сразу обратил внимание судебный медик, заставила сжаться даже видавших виды оперативников: на шеях обеих девушек были затянуты петли из прочного капронового шнура, завязанные особым, редким узлом — сложной комбинацией «удавки с двойной фиксацией», которую в обиходе иногда называют «мертвым такелажным узлом». Такие узлы не вяжут ни домохозяйки, ни случайные хулиганы. Это умение приобретается годами специфической практики.

Специалисты-криминалисты подтвердили: узел используется в альпинизме, парусном спорте, а также в некоторых родах войск — в частности, в войсках специального назначения и десантно-штурмовых подразделениях. Кто-то из местных, прошедший армейскую школу, оставил свой ужасающий автограф на теле жертв.

Часть пятая. Круги на воде

После обнаружения тел следствие активизировалось с удвоенной силой. Версия о маньяке-одиночке превратилась в главную. Майор Кленов и капитан Волков отрабатывали сразу семнадцать направлений: бывшие военные, уволенные со службы по психиатрическим статьям, охотники, рыбаки, инструкторы турклубов. Проверяли каждого, кто мог обладать навыком вязания таких узлов.

Город разделился на тех, кто помогал следствию, и тех, кто молчал. Молчание это было особенным — не враждебным, а скорее боязливым. Казалось, Ильинск знал нечто такое, чего не решался произнести вслух.

Одна из следователей — женщина-капитан Марьяна Седых, специально приглашенная из отдела по делам несовершеннолетних, предложила еще раз, под новым углом, изучить круг общения погибших.

— Дети не хранят тайн от своих дневников, — сказала она, листая потрепанные блокноты Марины и Татьяны. — Если девочки знали убийцу, где-то здесь обязательно найдется зацепка. Хотя бы имя, хотя бы прозвище.

Дневник Марины Гусевой представлял собой толстую тетрадь в розовом переплете, заполненную убористым почерком. Девочка была склонна к рефлексии, описывала каждый свой день. На последних страницах, датированных началом сентября, появились строки, от которых веяло смутной тревогой.

«Сегодня опять встретили ЕГО около магазина. Танька смеялась и говорила, что я зря его боюсь. А у меня от его взгляда мурашки по спине. Он сказал: скоро уедете далеко-далеко. Спросил, хочу ли я посмотреть красивое место за озером. Я отказалась. Но Танька обещала подумать».

И чуть ниже:
«Он старше нас намного, но ведет себя как пацан. Таньке это нравится, она говорит, он настоящий мужик, не то что школьники. А я помню, как он сломал руку тому парню с автобазы просто за то, что тот не так посмотрел. Компания у него — отморозки, все его слушаются. Прозвище у него дурацкое — Боцман. Говорят, когда-то служил на флоте».

Прозвище «Боцман» немедленно ввели в оперативные ориентировки. Участковые начали опрос по всем прибрежным поселкам, выискивая человека с таким погонялом. Через два дня из поселка Сосновка пришел ответ: да, есть там такой. Местный житель, Глеб Морозов, тридцати семи лет, бывший матрос спасательного буксира Северного флота. После увольнения в запас вернулся в родные края, нигде официально не работал, перебивался случайными заработками. Жил один, в старом бабкином доме на отшибе. В поселке его сторонились: слыл жестоким и непредсказуемым.

Капитан Волков лично поехал в Сосновку, чтобы переговорить с участковым. Из рапорта, составленного по возвращении:
«В ходе осмотра придомовой территории гр. Морозова Г.В. были обнаружены капроновые шнуры, идентичные по типу плетения шнуру, изъятому с места преступления. В сарае обнаружена куртка защитного цвета с бурыми пятнами, похожими на кровь. Биологический материал направлен на экспертизу».

Морозов был задержан на следующий день, когда пытался покинуть район на попутной фуре. При задержании он вел себя агрессивно, матерился, угрожал оперативникам, однако при первом же допросе неожиданно замкнулся и, попросив сигарету, проговорил:
— Вы ни хрена не поймете. У меня с ними разговор был свой. Особый. Девки сами напросились. Думали, мир им детский сад. А мир — это гниль и черви. Я им просто глаза открыл.

Эти слова, запротоколированные в кабинете следователя, потом зачитывали в суде. Они звучали как бред сумасшедшего, но психиатрическая экспертиза признала Морозова полностью вменяемым. Он упивался своей властью и не раскаивался ни на грамм.

Однако вскоре выяснилось то, что повергло следствие в новый шок. Морозов физически не мог совершить преступление в одиночку. Следы на месте обнаружились многочисленные, разных размеров обуви, и узлы были завязаны с разной силой — как будто двое или трое преступников действовали сообща, помогая друг другу.

Во время очередного допроса Глеб Морозов, припертый неопровержимыми уликами, неожиданно расхохотался и сквозь смех произнес слова, определившие следующий этап расследования:
— Я был не один. Нас было шестеро. Мы в тот вечер крепко сидели на Барсучьем острове. Шашлыки жарили. Девки вышли на свет как мотыльки — сами пришли, никто их за руку не тащил. А когда поняли, что попали, визжать начали. Ну, мы их и утихомирили.

Часть шестая. Тени костра

В течение следующих суток были задержаны все пятеро подельников Морозова. Обычные на первый взгляд молодые мужчины, многие из которых были женаты и имели детей. Слесарь, разнорабочий, безработный, водитель лесовоза, бывший сотрудник ЧОПа. Объединяло их одно: все они когда-то служили в разных родах войск, где учились обращаться со снаряжением, и все были постоянными участниками застолий Морозова на Барсучьем острове.

На допросах, проходивших уже в областном управлении, убийцы начали сдавать показания, стараясь переложить вину друг на друга. Но вырисовывалась общая жуткая картина.

В тот вечер шестнадцатого сентября компания действительно жарила мясо на мангале, установленном на поваленной сосне. Выпито было много — водка, дешевый портвейн, самогон. Когда на поляну вышли две девушки, компания сперва даже обрадовалась: «Вот и развлечение пожаловало».

По словам одного из задержанных — водителя лесовоза Егора Семичастного — Марина и Татьяна появились из кустов внезапно. Они явно искали дорогу и выглядели растерянными. Морозов первый поднялся и, широко улыбаясь, пригласил их к костру.

— Девочки немного поколебались, — показывал Семичастный, уставившись в пол. — Но потом подошли. Спросили, как выйти к старому монастырю. Это километра три вверх по течению. Боцман им сказал: «Садитесь, погрейтесь, скоро стемнеет, мы вас сами проводим — нам торопиться некуда».

Выпили девушки или нет — показания разнились. Кто-то говорил, что им подлили водки в сок, кто-то утверждал, что они сами согласились. Потом, по команде Морозова, разговор перешел в грязные намеки. Когда Татьяна резко ответила и попыталась увести подругу, дорогу им преградили.

— Они закричали. Страшно так, на высокой ноте. Мы сперва даже не поняли, что делаем. А потом Боцман сказал: «Поздно, пацанва. Отпустим — они нас сдадут. Сами знаете, что за это будет. Так что делайте с ними, что хотите, а потом концы в воду».

Следующие несколько часов превратились в ад на земле. Девушек затащили в глубь леса, к заболоченному оврагу. Их крики, как позже установило следствие, слышали в двух соседних деревнях — Озерки и Луговое. Некоторые свидетели даже вышли на крыльцо, но, решив, что это пьяные гулянки туристов, вернулись в дом. Никому и в голову не пришло, что в чаще происходит расправа.

Когда все закончилось, Морозов приказал обыскать карманы убитых. Ничего ценного — только ключи от дома, смятые автобусные билеты и недоеденная плитка молочного шоколада. Трупы забросали ветками.

— Он сказал нам: «Забудьте об этом навсегда. Мы теперь одной веревкой связаны». И мы ушли, — закончил свои показания Семичастный.

Часть седьмая. Болотная лихорадка

Казалось бы, дело раскрыто. Преступники пойманы. Но капитан Волков чувствовал странное неудовлетворение. Какая-то деталь никак не давала ему покоя. Он прокручивал в голове снова и снова все показания, перечитывал протоколы, пересматривал фотографии вещей из дневника Марины Гусевой, пока не наткнулся на то, что упустили остальные.

В дневнике, на странице за несколько дней до последней записи, был нарисован простым карандашом берег озера и скала, напоминающая медвежий профиль. Под рисунком — приписка: «Клятвенное место. Здесь мы решили, что всегда будем вместе. Т. + М. = навеки».

Капитан Седых, изучавшая записи, сопоставила рисунок с топографической картой района. Место, называемое Медвежьей Скалой, находилось вовсе не возле Барсучьего острова. Оно располагалось на противоположном берегу озера, километрах в пятнадцати от места преступления. Добраться туда можно было только на лодке или вброд через опасные топи. Зачем девочкам понадобилось тащиться в такую глушь?

И тогда всплыла история, которую раньше никто не счел важной. За месяц до трагедии в Ильинск приезжала странная группа — то ли экологи, то ли геологи, которые разбили лагерь у Медвежьей Скалы. Среди них был молодой человек, представившийся студентом-практикантом, по имени Денис. Марина в дневнике упоминала его неоднократно, но очень завуалированно, штрихами: «Он сегодня смотрел на меня совсем не как на ребенка», «Д. сказал, что уедет, но хочет попрощаться по-особенному, когда стемнеет», «Танька говорит, я дура, что доверяю, но он совсем другой, не то что наши парни».

Волков выдвинул новую версию: девушки шли вовсе не на праздник и не к костру Морозова. Они направлялись в лагерь к этому Денису, но по дороге заблудились, вышли к Барсучьему острову, где и попали в руки к пьяной компании. Была и вторая, более страшная догадка: а что, если Денис сам хотел их заманить, но они случайно свернули не туда?

Поиски таинственного студента-практиканта длились почти полгода. Его настоящее имя оказалось Денис Валерьевич Крушин, 1979-го года рождения, уроженец Архангельска, прежде дважды судимый за изнасилование и скрывшийся от условного наказания. В Ильинске он жил по подложным документам и представлялся геофизиком. Его нашли в Мурманске, где он уже пытался войти в доверие к другой несовершеннолетней.

На допросах Крушин долго отпирался, но потом сознался: он планировал увезти Марину, а Татьяна оказалась случайной помехой. В тот вечер он действительно ждал их у скалы, развел костер, приготовил наркотическое снотворное, растворенное в дешевом вине. Не дождавшись, он ушел в темноте через болото, решив, что девушки передумали. Узнав об их гибели, он скрылся и не заявил в милицию, опасаясь, что выплывет его прошлое.

Так преступление получило еще одно измерение, полное холодного, расчетливого умысла, которое накладывалось на животный, спонтанный ужас, устроенный пьяной компанией Морозова. Судьба столкнула девочек с двумя видами зла одновременно — с тем, которое носило маску романтики, и с тем, которое разило перегаром и не скрывало своей гнили.

Часть восьмая. Омут памяти

Суд над Морозовым, Крушиным и их подельниками состоялся в областном центре через полтора года после задержания. Дело слушалось в закрытом режиме из-за жестокости совершенных преступлений. Процесс растянулся на несколько месяцев. Присяжные, простые люди из окрестных городов и деревень, вынесли вердикт, который потом назвали самым суровым в новейшей истории региона.

Глеб Морозов и еще трое наиболее активных участников убийства получили пожизненное заключение. Остальные фигуранты — длительные сроки в колонии особого режима. Денис Крушин, чья роль была скорее подстрекательской, несмотря на отсутствие прямого участия в расправе, был приговорен к двадцати трем годам лишения свободы за подготовку преступления и сокрытие информации.

В зале суда, когда зачитывали приговор, стояла мертвая тишина. Мать Марины, сидевшая в первом ряду вместе с родителями Татьяны, не проронила ни слезы. Она лишь смотрела прямо перед собой, и в глазах её отражался холодный осенний туман, который уже никогда не рассеется.

После суда прошло три года. Капитан Волков, повысившийся до майора, уехал служить в другой регион. Майор Кленов вышел на пенсию и перебрался в маленький домик на берегу того самого озера, где он теперь каждое утро кормил диких уток и старался не вспоминать подробности дела.

А в городе Ильинске, который так и не оправился до конца от случившегося, возникло странное поверье. Местные жители, особенно рыбаки и грибники, рассказывали, что в густые сентябрьские туманы, когда над озером поднимается белесая пелена, на Медвежьей Скале иногда загорается огонек. Маленький, дрожащий, похожий на пламя свечи или костра. Говорят, что те, кто подходят слишком близко, слышат два девичьих голоса, которые смеются и поют что-то негромкое, нежное, почти неслышное за шумом ветра.

Никто не знает, правда это или вымысел взбудораженных бедой горожан. Но каждый год в середине сентября на тропе, ведущей к Медвежьей Скале, появляются свежие цветы — обычные полевые гвоздики, перевязанные белой лентой. Кто их приносит — неизвестно. Может быть, это матери, не забывающие своих дочерей. А может, и сама земля, помнящая слезы невинных, отказывается предавать память забвению.

Старый обходчик Митрохин, по-прежнему работающий на перегоне у Десятой версты, клянется, что однажды туманной ночью снова видел две тонкие фигурки, идущие вдоль путей. Они шли не спеша, о чем-то тихо переговариваясь, и в руках у них горели маленькие фонарики. Он подал сигнал, хотел окликнуть, но фигурки растаяли, словно их и не было. Остался только туман — густой, молочный, всепроникающий туман Ильмень-озера, который прячет в себе и не такие тайны.

А на старой водонапорной башне у Новосельского шоссе кто-то вывел белой краской слова, которые до сих пор никем не стерты: «Пока мы помним — мы живы. Марина и Татьяна, простите нас».

Надпись эта потемнела от времени, краска облупилась по краям, но каждую осень, когда начинаются дожди, буквы почему-то проступают с новой силой — будто кто-то невидимый вновь и вновь обводит их свежей побелкой среди ночи.