Уехали кататься на великах тайком, а потом просто ИСЧЕЗЛИ. Родители сбились с ног: где эти подружки и что с ними случилось?

Август 1987 года выдался в Красноярском крае, в маленьком таежном городе Ярцево, небывало душным. Воздух стоял густой, настоянный на хвое, разогретой смоле и пыли проселочных дорог. Городок, притулившийся на высоком берегу реки Малый Кемчуг, жил своей тихой, размеренной жизнью, где главными событиями были приход поезда на станцию да возвращение рыбаков с богатым уловом. Никто не мог предположить, что этот август войдет в историю района как начало долгого, липкого кошмара, который растянется на несколько лет и унесет жизни тех, кому едва исполнилось пятнадцать.

В тот вечер шестнадцатилетняя Зоя Ларионова, как и всегда, когда мать уходила в ночную смену на местный лесоперерабатывающий комбинат, провожала ее до калитки. Дом их стоял на отшибе, почти у самого леса, по улице Заречной. Зоя, высокая и не по годам серьезная девушка с тяжелой русой косой, не любила сумерек и тишины, которые наступали в доме сразу после ухода матери, Лидии Петровны.

— Ну все, Зойка, беги в дом, — Лидия Петровна поправила выбившуюся из-под косынки прядь и махнула рукой. — Я быстро, утренним поездом вернусь. Ключи под ковриком не оставляй, я с собой взяла.
— Мам, может, я все-таки с тобой? В сторожке посижу, на котлы посмотрю, — с надеждой спросила Зоя.
— Еще чего выдумала. Там ночью дышать нечем от опилок. Смотри телевизор, ешь малину и ложись. Завтра к тете Рае поедем на острова купаться.

Зоя еще долго стояла у покосившегося штакетника, глядя, как фигура матери растворяется в сиреневом мареве заката, уходя в сторону виднеющихся вдалеке корпусов комбината. Вернувшись в дом, она не стала запирать входную дверь на тяжелый крюк. Ночи стояли жаркие, сквозняк был спасением. Она лишь притворила ее, оставив широкую щель в сени, откуда тянуло ночной прохладой и ароматом флоксов. Включив старенький черно-белый «Рекорд», Зоя забралась с ногами на скрипучий диван и укрылась легким покрывалом. Передавали что-то про ударный труд на уборке урожая в южных районах края. За окном стрекотали кузнечики, и в этом монотонном гуле таилась обманчивая безмятежность.

Когда Лидия Петровна вернулась в начале седьмого утра, калитка была распахнута настежь. Во дворе валялся перевернутый таз с водой для кур. В доме было тихо, и только шипел вхолостую телевизор, показывая снежную рябь. Зои не было ни на диване, ни в сарае, ни на чердаке. На полу в горнице Лидия Петровна увидела рассыпанные ягоды малины из миски и сдернутое со спинки стула летнее платье дочери. Обувь — разношенные босоножки — сиротливо стояли у порога.

— Понимаете, в доме чувствовалась борьба, но очень тихая, словно мгновенная, — хрипловатым голосом комментировал позже следователь районной прокуратуры Глеб Назаров, высокий мужчина с печальными глазами, приехавший из Красноярска. — Все раскидано не хаотично, а как-то выборочно. Словно кто-то зашел и вынес ее на руках, а она даже не успела закричать. Но следов взлома нет. Значит, либо она сама открыла, либо дверь действительно была не заперта.

Опросили всех соседей по Заречной. Старухи, сидевшие вечерами на завалинках, клялись, что ничего подозрительного не слышали. Только бабка Клавдия, жившая через два дома, вспомнила, что около одиннадцати вечера слышала короткий визг или скрип, но списала это на дерущихся котов на крыше. Собаки в ту ночь молчали, что было странно, потому что дворняги на Заречной были чуткими.

Тень у остановки

В ходе опроса выяснилось, что Зоя, несмотря на юный возраст, обладала какой-то манкой, зрелой статью, привлекавшей внимание мужчин постарше. Следователь Назаров, глядя на фотографию пропавшей в пухлом деле, подумал: «Взгляд не девочки, а молодой женщины, знающей себе цену».

Отрабатывали круг общения. Подруги говорили, что последние пару месяцев за Зоей пытался ухаживать двадцатипятилетний шофер леспромхоза Егор Моргунов. Он часто дежурил на своем «газоне» у продовольственного магазина, что рядом с остановкой. Егор был видным парнем, но Зоя на его знаки внимания не отвечала, считая его слишком простым и навязчивым.

— Я видел ее в среду, кажись, — сбивчиво объяснял Моргунов в кабинете следователя, нервно комкая в руках замасленную кепку. — Стояла на остановке, автобус ждала до райцентра, за учебниками, что ли. Я предложил: садись, домчу с ветерком. А она лишь головой покачала и отвернулась. Сказала, у нее дела. Я ее и пальцем не тронул. Ну, нравилась она мне, что скрывать. Но чтоб вот так… силой… да я скорее руки на себя наложил бы.
— Где вы были вечером в четверг пятого августа? — монотонно спросил Назаров, разглядывая карту района на стене.
— Так я ж с экспедитором Петровичем гнал в Красноярск, детали на станцию забирать. Вернулись мы только в субботу к обеду. Можете у Петровича спросить, да и путевой лист у меня в гараже. Весь в мазуте, но даты там свежие.

Алиби Моргунова подтвердилось. Более того, путевой лист и отметка на выезде из города снимали с него все подозрения. Дело Зои Ларионовой повисло в воздухе, как густой утренний туман над Кемчугом.

Свидетель из депо и Голубой Грузовик

Прошло три томительных дня. Город гудел слухами, один страшнее другого. Родители запирали детей по домам, едва солнце клонилось к закату. И тут появилась первая настоящая зацепка. Свидетель нашелся в локомотивном депо станции Ярцево. Ночной обходчик путей, старик по фамилии Варфоломеев, в ту самую ночь около полуночи вышел покурить к запасным путям. Со стороны тупика, примыкавшего к огородам улицы Заречной, он видел грузовой автомобиль. В свете единственного фонаря машина показалась ему необычного, ярко-голубого цвета. Таких в городе почти не было — в основном «газоны» были зеленые или серые.

— Я еще подумал: кто это в ночь-полночь по бездорожью на таком агрегате ездит? — шамкал Варфоломеев следователю. — А он постоял минут пять, фарами в лес посветил, и тихо так, без газу, укатил в сторону старого тракта.

Эта информация стала ключевой. Голубой «ГАЗ-53» с будкой обнаружили довольно быстро. Он принадлежал местной строительно-ремонтной бригаде, которая возводила коровник в соседнем селе Сосновка. В бригаде работали в основном сезонники — несколько человек, приехавших на заработки из солнечного Узбекистана. Бригадир, пожилой русский мужик, ругался на чем свет стоит, когда следователи начали проверять документы.

— Все на стройке были, никто никуда не отлучался! — кипятился он.
— А кто водитель у голубой машины? — поинтересовался Назаров.
— Да молодой парень, Тимур Касымов. Шебутной, но работящий. Но в тот вечер он вообще за водкой не ездил, как некоторые тут ляпнули. Мы и не пили вовсе.

Тем не менее, выяснилось, что Касымов действительно отлучался со стройки на час-полтора. Повод был прозаичен: у бригады кончились сигареты и хлеб. Продавщица сельского магазина в Сосновке опознала Тимура — он брал буханку «кирпичика» и пару пачек «Примы». Но время его отсутствия подозрительно совпадало с моментом исчезновения Зои. Парня взяли в оборот серьезно. Он нервничал, путал показания, говорил, что стоял у магазина, ждал, пока привезут свежий хлеб. Но, как ни странно, железное алиби ему обеспечил участковый инспектор из Сосновки, старший лейтенант Дронов. Дронов, объезжавший в тот вечер территорию на мотоцикле «Урал», видел Касымова спящим в кабине голубого грузовика прямо на центральной улице села. Тот был пьян и даже не мог завести двигатель. Участковый тогда просто вытащил ключи из замка зажигания, чтобы тот не натворил бед, и уехал по вызову. Ключи вернул утром. Таким образом, физически Касымов не мог добраться до Ярцево, совершить преступление и вернуться обратно.

Следствие снова зашло в тупик. Кто же тогда проник в дом на Заречной?

Находка на Малом Кемчуге

Сентябрь пришел с холодными росами и желтизной берез. Река Малый Кемчуг несла свои темные воды к Енисею, равнодушная к людским тревогам. Именно река и выдала тайну. Местный рыбак, проверявший верши на перекате у Черной заводи, заметил в коряжнике что-то странное. Сперва он подумал, что это утопленное бревно, присыпанное листвой, но, приблизившись на лодке, в ужасе отшатнулся от весла.

На место выехала опергруппа из района и сам Глеб Назаров. Тело извлекли из воды ниже по течению, там, где река делала крутой изгиб. Это была Зоя Ларионова. Опознание было тяжелым. Экспертиза, проведенная в краевом центре, установила, что смерть наступила в результате асфиксии и травм, свидетельствующих о жестоком сопротивлении. На теле жертвы были найдены микрочастицы краски, сходной по составу с автомобильной эмалью. Но на голубом грузовике Касымова никаких следов, указывающих на перевозку тела, обнаружено не было.

Назаров понял: они имеют дело не просто с убийцей, а с человеком, обладающим звериной интуицией и дьявольским везением. А может, и не одним человеком. Круг подозреваемых расширили, проверили всех ранее судимых за изнасилования в Красноярском крае. Десятки томов, сотни допросов — результата не было. Дело легло на полку.

Велосипеды в лесополосе

Год спустя, в конце мая 1988-го, когда Ярцево только начало забывать о страшной истории, случилось новое двойное исчезновение. Две подруги-восьмиклассницы, Лиза Матвеева и Катя Зубкова, отпросились у родителей покататься на велосипедах за город. Стоял солнечный, беззаботный день. Девчонки, прихватив с собой кулек ирисок и банку с квасом, весело крутили педали по грунтовке, ведущей к заброшенной ферме, где по слухам росла самая сладкая земляника.

— Мы на часок, мам! — крикнула Лиза, поправляя голубой платок на голове. — Катя говорит, там уже красным-красно от ягод!
— Чтобы в шесть были дома! — строго наказала мать Лизы, Елена Матвеева. — Я пироги поставлю.

Ни в шесть, ни в восемь девочки не вернулись. Встревоженные родители подняли на ноги всю округу. Утром следующего дня поисковые группы из милиции и добровольцев прочесали лес вдоль дороги. Первыми велосипеды нашли в густом ельнике, метрах в ста от дороги. Они были аккуратно прислонены к стволу огромной сосны, словно их сюда поставили сами дети. Но земля вокруг была истоптана тяжелыми мужскими сапогами, а дальше, в низине, виднелась свежая, наспех забросанная ветками и дерном яма.

Глеб Назаров, прибывший на место, долго стоял молча, глядя на то, как судмедэксперт и криминалисты работают у страшной находки. Лиза и Катя были там. Преступник не утруждал себя глубокими могилами. С девочек были сняты простенькие украшения — серебряное колечко с бирюзой у Лизы и значки с велосипеда Кати. Но мотивом ограбления это назвать было нельзя. Почерк был другой, более дерзкий и злой, чем в случае с Зоей.

Снова поиск свидетелей. Нашлись двое — грибники из Ярцево, братья Титовы. Они шли по дороге и видели, как девчонки на велосипедах остановились около темно-зеленого УАЗика с брезентовым верхом, стоявшего на обочине с открытым капотом. У машины возился мужчина в серой спецовке. Девочки, судя по всему, спросили у него что-то, может, дорогу или воды. Братья прошли мимо, не придав этому значения. Они не разглядели ни номера машины, ни лица водителя. Запомнили только, что на заднем сиденье лежала большая грязная канистра и ворох какого-то тряпья.

Ложный след и призрак

Областная прокуратура подключила лучших сыщиков. Проверяли всех, кто имел доступ к автомобилям. Отрабатывали версию о маньяке-гастролере. И тут, как гром среди ясного неба, в отдел пришел с повинной… местный тракторист Роман Безродный. Запойный пьяница и дебошир, он на голубом глазу рассказывал леденящие душу подробности расправы над Зоей Ларионовой и девочками-велосипедистками. Его арестовали, дело передали в суд. Город вздохнул с облегчением.

Но Назаров, читая протоколы допросов Безродного, хмурился все больше. Детали, которые называл тракторист, были слишком общими и часто расходились с реальными фактами, известными только следствию и не публиковавшимися в газетах. Он путал время, путал одежду, путал места нанесения травм. Назаров настоял на следственном эксперименте. Безродный не смог показать место, где он якобы закопал тела подруг. Он плутал в лесу, злился и в итоге заявил, что ничего не помнит, так как был сильно пьян. Стало ясно — это самоговор психически нездорового человека, возомнившего себя убийцей ради мифической славы. Дело в отношении Безродного развалилось в суде, к разочарованию горожан, жаждавших крови. Настоящий хищник оставался на свободе. И он доказал это вновь.

Оксана и черный ротвейлер

Следующей жертвой стала двадцатидвухлетняя Оксана Ветрова, приехавшая из Новосибирска погостить к матери в Ярцево. Девушка работала секретарем-машинисткой в солидном учреждении, следила за модой, носила яркие платья и духи «Красная Москва». Главной ее гордостью был крошечный щенок черного ротвейлера по кличке Норд, которого она везла в плетеной сумке-переноске.

Поезд прибыл на станцию Ярцево утром 12 июля 1988 года. Мать Оксаны, Полина Андреевна, встречала ее на перроне. Они ждали автобуса в душной стеклянной будке, когда Оксана забеспокоилась. Щенок скулил и просился на траву.

— Мам, давай я на попутке доберусь, — предложила Оксана, отмахиваясь от жары газетой. — Норда покормлю спокойно, он нервный после поезда. А ты на автобусе приедешь, чайник поставишь. Тут езды-то пятнадцать минут.
— Не выдумывай, Оксан! Кто ж тебя с собакой возьмет? Подождем рейсовый.
— А я у дороги встану, кто-нибудь да сжалится. Язык у меня подвешен, договорюсь.

Полина Андреевна нехотя согласилась. Оксана, подхватив тяжелую сумку и корзинку со щенком, направилась к выезду со станционной площади. Больше ее никто не видел живой.

Тело Оксаны обнаружили только через две недели, причем далеко за пределами Красноярского края — в глухом углу Иркутской области, у старой лесовозной дороги, куда рейсовый транспорт не ходил. Это было первое и главное отличие от предыдущих эпизодов. Маньяк стал действовать не только увереннее, но и мобильнее. Следствие сделало однозначный вывод: у преступника есть служебный транспорт, возможно, связанный с командировками или перевозкой грузов на дальние расстояния. Водитель-профессионал. И вторая ниточка, живая и пушистая: породистый щенок ротвейлера. Таких собак в Ярцево и окрестных деревнях отродясь не водилось.

Живая улика

Поиски Норда стали одержимостью следователя Назарова. Он опросил всех ветеринаров, всех собачников, дал ориентировки по всему краю. Проходили месяцы, но ротвейлер как в воду канул. Преступник либо избавился от пса, либо собака жила в такой глуши, куда не ступала нога участкового.

Все изменилось случайно, как это часто бывает в запутанных делах. В феврале 1989 года местный егерь, объезжавший угодья на лыжах в тридцати километрах от Ярцево, заметил у кордона крупную черную собаку. Собака была ухожена, явно породистая, но вела себя настороженно. Егерь знал, что у смотрителя кордона, мужчины по имени Афанасий Рукавишников, раньше собак не было.

Слухи дошли до Назарова мгновенно. Он сам выехал на кордон, захватив с собой Полину Андреевну, мать Оксаны Ветровой. Машина долго петляла по заснеженным лесным дорогам. Рукавишников, крепкий молчаливый мужик лет сорока пяти, встретил незваных гостей на пороге избы, загородив проход.

— Моя собака. Барсом звать. Купил у проезжих в Красноярске. Документов нет.
— А ну, кликните его, — тихо попросил Назаров.

Афанасий нехотя свистнул. Из сеней, виляя обрубком хвоста, выскочил молодой, мощный черный ротвейлер. Полина Андреевна ахнула и прижала руки к груди. Пес был точь-в-точь Норд, только подросший.

— Я его на трассе нашел, — неожиданно изменил показания Рукавишников, глядя в пол. — Возле поворота на Мальту, летом еще. Он голодный был. Я пожалел. При чем тут какая-то девка? Я ничего не знаю.

Но следователь уже не слушал его оправданий. Назаров чувствовал: круг замкнулся.

Зверь в человеческом обличье

Рукавишникова задержали. В ходе обыска в его сарае нашли целый склад: дамские сумочки, заколки, гребни, потемневшее от времени серебряное колечко с бирюзой, которое мать Лизы Матвеевой опознала без колебаний. В углу, присыпанный ветошью, стоял ящик с инструментами и банками автомобильной эмали темно-зеленого цвета.

Проверка личности показала, что Афанасий Игнатьевич Рукавишников, 1943 года рождения, работал водителем лесовоза в системе ГУЛАГа еще молодым парнем, а затем устроился в местный леспромхоз. Был он дважды судим: первый раз — за нанесение тяжких телесных в бытовой драке, второй — за изнасилование. Освободился досрочно за примерное поведение и уехал в Ярцево, где устроился смотрителем на отдаленный кордон. Работа давала ему абсолютную свободу передвижения и служебный УАЗ с брезентовым верхом, на котором он вывозил лес и объезжал делянки.

На допросах Рукавишников молчал. Он сидел на стуле, огромный, грузный, с тяжелыми, как камни, кистями рук, и смотрел сквозь следователя Назарова. В камере он пытался вскрыть себе вены заточкой, сделанной из ложки, но его спасли. Он словно играл со следствием в кошки-мышки, давая понять, что признания не будет никогда.

И тогда следователь пошел на крайний шаг. Он пригласил в кабинет старуху-мать Рукавишникова, которую привезли из глухой деревни, и его младшую сестру, тихую женщину, работавшую почтальонкой. Увидев их, Афанасий дрогнул. Только о них он всегда отзывался в деревне с теплотой.

Сестра, вытирая платком глаза, спросила:
— Афоня, неужели это правда? Неужели ты? Скажи им, что это ошибка!
Он долго смотрел на нее, потом перевел взгляд на мать, сидевшую с каменным лицом. И вдруг улыбнулся — жуткой, кривой улыбкой, обнажившей прокуренные зубы.

— Ладно, гражданин начальник, — процедил он, обращаясь к Назарову. — Только пусть бабы выйдут. Не для их ушей сказка.

Когда женщины, рыдая, вышли в коридор, Рукавишников заговорил. Говорил он спокойно, буднично, как опытный лектор.

Исповедь в тишине кабинета

— Зойку эту, с Заречной, я давно приметил. Ходила гордая, павой. Мать ее в ночь ушла, а дверь-то и не заперта. Я зашел, она на диване спала. Я ей рот рукой зажал, она даже пискнуть не успела. Вынес на руках, как куклу. В машине она очнулась, биться начала. Глупая. В лесу я с ней долго… возился. А потом в реку, пусть поплавает. Вода все грехи смывает, говорят. Враки. Ничего она не смывает. Только тиной пахнет.
— А девочки на велосипедах? — тихо спросил Назаров, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Эти? Простые, как пять копеек. У меня мотор заглох на дороге, я капот открыл. Они сами подъехали: «Дяденька, помочь?» Дурехи. Я сказал — помогите в лес за деталью сходить, одной несподручно. Они и пошли. Даже не пищали, когда я их в яму клал. Только плакали шепотом. Надоело слушать.

Следователь сжал кулаки под столом.

— Оксана. Девушка из Новосибирска. Со щенком.
— А, та, с псиной. Красивая, фигуристая. Сама ко мне в кабину села. «Спасибо, дяденька, что с собачкой взяли». А я ей говорю: «Да ради Бога, мне веселее». Только она до дому своего так и не доехала. Я в Иркутскую область как раз лес вез на продажу левым образом. Вот и ее заодно прихватил. Места там глухие, комарье только.
— Почему собаку оставили?
Рукавишников пожал плечами:
— Понравился кобель. Серьезный, злой. В хозяйстве пригодился. Да и кто искать-то будет по собаке?

Назаров вышел из кабинета на ватных ногах. Он допрашивал убийц, воров, насильников, но с таким абсолютным отсутствием моральных преград он столкнулся впервые. Рукавишников не ненавидел женщин, он относился к ним как к пустому месту, как к расходному материалу для удовлетворения минутной прихоти.

В зале суда

Суд над Афанасием Рукавишниковым состоялся в 1990 году в Красноярске. Дело было настолько чудовищным, что слушания сделали закрытыми. Толпы жителей Ярцево и окрестных деревень дежурили у здания суда. Люди требовали выдать им «зверя» для самосуда. В толпе стояли и поседевший за эти годы отец Зои Ларионовой, и заплаканная мать Лизы Матвеевой, и брат Кати Зубковой, приехавший из армии.

На суде Рукавишников вел себя спокойно, даже вальяжно. Он отказывался от адвоката, заявляя, что сам сможет защитить свои интересы. На вопрос судьи, признает ли он свою вину, он ответил философски:

— Вина — понятие растяжимое, гражданин судья. Вот я сейчас признаю, а вам легче станет? Или тем, кто в зале рыдает? Нет. Их девок не вернуть. А я жил как умел. Лес валил, план давал. Чего меня судить? Я для государства полезный человек.

Эти слова вызвали гул негодования. Судья был вынужден удалить публику.

Приговор, учитывая редкостную жестокость и количество доказанных эпизодов (следствию удалось доказать причастность Рукавишникова к пяти убийствам, но сам он хвастался о большем), был суровым. Высшая мера наказания — расстрел. Когда председательствующий зачитывал резолютивную часть, в коридоре раздались аплодисменты и крики «Ура!». Люди плакали от облегчения.

Но радость была недолгой. В 1991 году в стране началась чехарда с законодательством, мораторий на смертную казнь. Верховный Совет РСФСР заменил Рукавишникову расстрел на пожизненное лишение свободы. Позже, в 1993 году, указом Президента, пожизненное ему заменили двадцатью пятью годами лишения свободы в колонии особого режима.

Эпилог: Тишина над Кемчугом

Глеб Назаров уволился из органов через год после суда. Говорили, что сердце не выдержало, хотя сам он признавался друзьям, что не смог больше смотреть в глаза матерям тех пропавших девушек, чьи тела так и не были найдены в бескрайней сибирской тайге.

Город Ярцево постепенно затих. Река Малый Кемчуг каждую весну разливалась, затапливая низины, словно пытаясь смыть с берегов память о тех страшных годах. На улице Заречной дом Ларионовых снесли, и теперь там растут высоченные лопухи и крапива. Лишь старые рыбаки иногда, вытягивая на рассвете сети, смотрят на черную воду заводи и шепчут молитву, вспоминая имена тех, чей смех уже никогда не разбудит тишину таежного утра. А в заброшенном сарае у кордона, где когда-то жил смотритель Рукавишников, ветер до сих пор раскачивает на ржавом гвозде обрывок старой цепочки от собачьего ошейника — единственное, что осталось от злой и преданной твари, не ведавшей, кому она служит верой и правдой.