Пошла за дровами, а нашла мужа в объятиях жены сына. Тихо прихватив их телефоны, сфотографировала и запустила в семейный чат. Теперь у них баня не только по-черному, но и по-громкому
Ступени, ведущие к крыльцу усадьбы «Старые Ключи», помнили еще прадеда. Они не скрипели, а словно бы вздыхали — низко, с достоинством, как вздыхают старые люди, уставшие от суеты. Таисия Андреевна любила эти звуки больше любой музыки: в них слышалась надежность, осевшая в дубовых плахах за сотню лет.
В тот вечер она поднималась по ним с особенным чувством. В руках — тяжелый медный поднос, начищенный до солнечного блеска. На подносе — фарфоровый чайник, расписанный васильками, две чашки и вазочка с облепиховым вареньем.
— Родион Палыч, ты скоро? — негромко окликнула она, придерживая дверь плечом. — Самовар стынет.
Ответа не последовало.
Таисия Андреевна поставила поднос на резной столик в прихожей и прислушалась. В доме было тихо — та особенная, ватная тишина, которая случается только в старых усадьбах в предзакатный час, когда солнце уже не золотит стены, а лишь касается их краешком, прощаясь до утра.
— Странно, — шепнула она самой себе. — Он же с утра говорил, что будет перебирать бумаги в кабинете.
Она прошла через анфиладу комнат, привычно касаясь пальцами прохладных дверных ручек. Портреты предков провожали ее спокойными взглядами. Здесь, в «Старых Ключах», время текло иначе — не торопясь, не суетясь. Это поместье досталось Родиону от деда, академика с дореволюционными корнями, и Таисия Андреевна тридцать пять лет своей жизни посвятила тому, чтобы это время не останавливалось, чтобы стены дышали, чтобы парк не дичал, чтобы дом не осиротел.
Она открыла дверь в малую гостиную и замерла.
Свет здесь не горел. Только камин, растопленный еще днем, дышал углями, отбрасывая багровые тени. На низком диване, обитом темно-зеленым бархатом, сидел Родион Павлович. Рядом с ним, подобрав под себя ноги, устроилась Алина.
Таисия Андреевна не сразу поняла, что именно видит. Вернее, ее разум отказывался собирать пазл в единое полотно. Рука мужа покоилась на плече невестки. Голова Алины была склонена так близко к его лицу, что рыжие кудри касались седых висков. Они не целовались. Они просто смотрели в одну точку — на экран планшета, стоявшего на коленях у Родиона.
— …а здесь, видишь, архивные описи пятьдесят третьего года, — негромко говорил он. — Дед тогда чудом уберег библиотеку, все вывез в эвакуацию. А эту тетрадь, с синим переплетом, нашли уже после его смерти.
— Как красиво, — выдохнула Алина. — Родион Павлович, это же бесценно.
— Для кого бесценно, а для кого — макулатура, — усмехнулся он. — Сын, например, ни разу в архив не заглянул.
— Даниил — человек другой эпохи, — мягко возразила Алина. — Цифровой век. А я вот выросла на бабушкиных сказках, мне близка эта эстетика.
Таисия Андреевна стояла на пороге, и кровь сначала прилила к лицу, а потом отхлынула мгновенно, оставив лишь звон в ушах. Ничего предосудительного. Никакого криминала. Почему же тогда внутри образовалась пустота, будто вынули позвоночник?
Потому что за тридцать пять лет брака Родион Павлович ни разу не пригласил ее, законную жену, в этот самый архив. Потому что ее вопросы о семейной истории он неизменно гасил фразами: «Не бери в голову, это скучно» или «Зачем тебе, ты все равно не поймешь». Потому что последние пять лет они разговаривали исключительно о быте, здоровье и планах на ремонт. И вдруг — этот полумрак, интимный шепот, касание руки. С невесткой.
Алина первой почувствовала чужое присутствие. Она подняла глаза, и лицо ее сначала вытянулось, а затем мгновенно покрылось неровными пятнами румянца. Она отпрянула от Родиона Павловича так резко, что планшет едва не выскользнул.
— Таисия Андреевна! — голос невестки дрогнул и сломался на верхней ноте. — Мы тут… Родион Павлович показывал мне… То есть я зашла спросить про дачу, а он предложил…
— Чай остывает, — ровно произнесла Таисия Андреевна. — Я поставила самовар в большой столовой.
Она развернулась и вышла так же бесшумно, как вошла.
В коридоре ей пришлось опереться о стену. Шершавые обои пахли старым деревом и лавандой — этим запахом пропитался весь дом за десятилетия. Она стояла, глядя в одну точку на портьере, и механически загибала пальцы.
Первое. Осип Андреевич, ее отец, учил: в сложной ситуации главное — не скорость реакции, а точность.
Второе. Ей пятьдесят девять лет. Она не та женщина, которая устраивает сцены и бьет посуду.
Третье. Она еще ничего не знает наверняка. Есть только странное, неловкое мгновение, которое можно трактовать по-разному.
Четвертое. Но у нее есть глаза. И уши. И опыт.
— Тая? — голос Родиона Павловича догнал ее в малой гостиной, когда она уже переставляла чашки на столе. — Ты чего ушла? Мы с Алиной… Я, понимаешь, нашел интереснейшие материалы по родословной. Думаю, надо систематизировать, может, книгу написать…
Он говорил, и с каждым его словом внутри Таисии Андреевны что-то остывало, затвердевало, превращаясь в горный хрусталь.
— Алина очень интересуется историей, — продолжал муж, не глядя ей в глаза. — У нее, оказывается, бабушка из дворянской семьи. Мы разговорились, она зашла спросить про клубнику на участке, а тут такое совпадение…
— Алина уехала? — перебила Таисия Андреевна.
— Что? А… Да, она вспомнила, что ей нужно Даниилу звонить, он в командировке, волнуется… — Родион Павлович взял чашку, сделал глоток и поморщился. — Холодный совсем твой самовар.
— Я заварю свежий, — покорно сказала она.
Это была привычка, выработанная десятилетиями. Сглаживать углы. Не создавать конфликтов. Быть удобной. Но в тот вечер привычка дала сбой.
Таисия Андреевна взяла чайник и вдруг отчетливо осознала: она больше не хочет быть удобной.
— Родион, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Алина приезжала на велосипеде или на машине?
Он моргнул, сбитый с толку вопросом.
— На… на велосипеде. Она же говорила, хочет похудеть к лету.
— На велосипеде, — повторила Таисия Андреевна. — В пятикилометровое село. За справкой о клубнике.
— Тая, к чему ты клонишь? — в голосе Родиона Павловича зазвучали металлические нотки, которыми он всегда пресекал неудобные разговоры. — Если тебе показалось что-то…
— Мне ничего не показалось, — перебила она мягко. — Я просто спросила.
Она вышла из столовой, аккуратно прикрыв за собой дверь. Чайник она поставила на подоконник в коридоре — пусть остывает окончательно.
Дом гудел, как потревоженный улей. Старые половицы перешептывались под ногами, ветер задувал в печную трубу, рождая тягучую, жалобную ноту. Таисия Андреевна прошла в свой будуар — маленькую комнатку на втором этаже, где хранились ее личные вещи: шкатулка с письмами, альбомы с фотографиями, коллекция фарфоровых кукол, доставшаяся от матери.
Она села в кресло, обтянутое выцветшим ситцем, и позволила себе наконец закрыть глаза.
Вспомнилось вдруг, как они познакомились. Студенческая стройка в Казахстане, бескрайняя степь, палатки, комары величиной с воробья. Родион — заведующий клубом, завсегдатай поэтических вечеров, читает Есенина таким проникновенным голосом, что девушки падают в обморок. А она, Тая, — тихая лаборантка с косичками, ничем не примечательная, если не считать упрямого взгляда исподлобья.
— У вас удивительный цвет глаз, — сказал он ей однажды. — Как у сибирской кошки. В них можно утонуть.
Она утонула. И вынырнула только сейчас, спустя тридцать пять лет, задыхаясь от ледяной воды реальности.
Внизу хлопнула дверь. Таисия Андреевна выглянула в окно: по аллее, ведущей к воротам, быстро шагала Алина, толкая велосипед. Она не села на него, а шла пешком, спотыкаясь на гравии, и ветер трепал ее рыжие волосы, делая похожей на одуванчик.
«Бедная девочка, — подумала Таисия Андреевна без всякой злости. — Она ведь тоже утонула. Только не в глазах, а в голосе, в старых фотографиях, в иллюзии, что этот большой, умный, значительный мужчина выбрал ее — не для быта, не для удобства, а для души».
И в ту же секунду в ней что-то переключилось.
Это не была ярость. Не была обида. Это было похоже на пробуждение после долгого наркоза, когда сознание проясняется рывками, возвращая способность мыслить ясно, почти жестоко.
Она спустилась вниз. Родион Павлович сидел в столовой перед нетронутой чашкой чая и смотрел в стену. Увидев жену, он дернулся, как от удара.
— Тая, я должен тебе кое-что сказать…
— Не должен, — перебила она все тем же ровным голосом. — Ничего ты мне не должен.
— Но ты неправильно поняла! — Он вскочил, опрокинув стул. — Между нами ничего нет! Мы просто общались! Алина — очень одинокий человек, Даниил вечно в разъездах, ей нужна поддержка, понимание…
— Понимание, — повторила Таисия Андреевна. — Да, это очень важно.
— Ты не веришь мне! — Он схватил ее за руку. Пальцы у него были горячие, влажные. — Тая, ты же знаешь, ты — вся моя жизнь! А Алина… Это просто жалость, просто участие…
— Я знаю, Родион, — сказала она мягко, высвобождая руку. — Я все знаю.
Она вышла на крыльцо. Вечерело. Небо над «Старыми Ключами» наливалось густой синевой, где-то далеко перекликались дрозды. Таисия Андреевна села в плетеное кресло, стоявшее здесь с незапамятных времен, и достала телефон.
Экран засветился в сумерках, как маленькое окно в другой мир.
Она открыла семейный чат — он назывался «Гнездо», иконкой служило фото дуба, посаженного дедом Родиона в день свадьбы. В чате состояло восемнадцать человек: сын Даниил, его жена Алина, родители Алины, сестра Родиона с мужем, ее взрослые дети, две троюродные бабушки из Твери, старый друг семьи Валерий Степанович и даже вдова двоюродного брата, тетя Зина, которой шел девяносто первый год.
Таисия Андреевна откинулась на спинку кресла и стала писать. Не спеша, тщательно подбирая слова.
«Дорогие мои. Я долго думала, стоит ли это говорить. Но честность — фундамент, на котором держится семья. Сегодня я застала Родиона Павловича и Алину в полутемной комнате. Он держал ее за плечи. Она сидела очень близко. Они рассматривали семейный архив, о существовании которого я, прожив с мужем тридцать пять лет, даже не подозревала. Возможно, я стара и подозрительна. Возможно, мне многое мерещится. Но с этого вечера я больше не могу делать вид, что ничего не происходит. Прошу прощения у всех, кому эта новость причинит боль. Я люблю вас. Таисия».
Она отправила сообщение, не перечитывая.
И сразу же, без паузы, открыла настройки телефона. Нажала кнопку «Удалить и заблокировать» напротив контакта «Родион».
Затем — напротив контакта «Алина».
В доме что-то упало и разбилось. Таисия Андреевна перевела взгляд на окна: за стеклом мелькнула тень мужа, который метался по комнате, прижимая трубку к уху.
— Ничего не слышу! — донеслось до нее сквозь стеклопакет. — Повтори! Какое сообщение? От кого? Ты можешь читать по буквам?!
Таисия Андреевна выключила звук на своем телефоне и положила его на колени экраном вниз.
Она смотрела на сад. Яблони стояли тяжелые от плодов, ветви гнулись до земли. Сливы уже облетели, и под ними, как россыпь фиолетовых бусин, темнели упавшие ягоды. Скоро заморозки. Надо будет снять яблоки, перебрать, отправить часть в погреб, часть — на варенье.
Она вдруг подумала: а кто будет варить варенье в этом году?
И ответ пришел мгновенно: она. Только она. Потому что Родион Павлович никогда не интересовался хозяйством, а Алина… Что ж, Алина больше не переступит порог этого дома. Таисия Андреевна знала это так же точно, как знала свое имя.
Телефон на коленях завибрировал. Она перевернула его — на экране высветилось: «Даниил».
— Мама, — голос сына был хриплым, словно он бежал. — Я только что видел сообщение. Я не могу поверить. Это какая-то ошибка?
— Нет, Даня, — сказала она спокойно. — Это не ошибка.
Пауза длилась долго. Таисия Андреевна слышала, как сын дышит в трубку — рвано, часто.
— Я приеду, — сказал он наконец. — Завтра утром буду. Ты держись.
— Я держусь, — ответила она. — А ты не торопись. Дороги плохие, осень.
— Мама…
— Что, сынок?
— Прости меня.
— За что, Даня?
— Я не знаю. — В его голосе послышались слезы, которых он, взрослый мужчина, не мог скрыть. — За то, что не заметил. За то, что был слепым. За то, что привел в дом…
— Не смей, — перебила она твердо. — Ты ни в чем не виноват. Ты — лучшее, что было в моей жизни.
Она положила трубку и посмотрела на небо. Первые звезды уже проклюнулись сквозь синеву — мелкие, острые, как ледяные кристаллы.
В доме Родион Павлович наконец перестал метаться. Он стоял посреди столовой, прижав лоб к оконному стеклу, и смотрел на нее — жалкий, растерянный, не понимающий, как его, профессора, знатока, признанного авторитета, так ловко выставили из игры.
Таисия Андреевна поднялась с кресла. Колени слегка дрожали — давала знать усталость, но внутри было удивительно пусто и тихо, словно после долгой бури.
Она подошла к окну, за которым стоял муж. Через стекло, через расстояние в несколько шагов она встретила его взгляд.
— Тая, — одними губами произнес он. — Открой. Дай мне объяснить.
Она отрицательно покачала головой.
Потом подняла руку и медленно, чтобы он видел, нарисовала пальцем в воздухе букву «Х» — крест. И ушла в глубину дома.
— Тая! — закричал он, заколотив по стеклу кулаками. — Тая, не смей! Ты не имеешь права! Мы тридцать пять лет…
Дальше она не слушала.
Она поднялась в свой будуар, плотно закрыла дверь и зажгла свечи — много свечей, расставив их на подоконнике, на комоде, на маленьком столике у кресла. Комната наполнилась теплым, колеблющимся светом, тени заплясали по стенам.
Таисия Андреевна открыла шкатулку с письмами. Здесь лежала вся ее жизнь: телеграмма от мамы с поздравлением по случаю защиты диплома, детские рисунки Даниила, засушенный цветок сирени с того самого вечера, когда Родион впервые поцеловал ее.
Она достала этот цветок, подержала на ладони. Лепестки рассыпались в пыль.
«Всему свой срок», — подумала она.
И вдруг, совершенно неожиданно для себя, улыбнулась. Легко, свободно, как не улыбалась уже много лет.
Свечи горели. Внизу стих шум — Родион Павлович, видимо, понял наконец, что кричать бесполезно. Телефон молчал — она включила беззвучный режим.
Таисия Андреевна взяла с полки томик Ахматовой, открыла наугад. Стихи пахли старой бумагой и чем-то еще, неуловимым — может быть, молодостью, может быть, надеждой.
«Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда…»
— Знаю, Анна Андреевна, — шепнула она. — Теперь знаю.
Ночь обняла «Старые Ключи» непроницаемой тишиной. Где-то за стеной вздыхал остывающий дом. Где-то в дальней комнате метался неприкаянный призрак человека, который потерял все в тот самый миг, когда перестал ценить настоящее.
А на втором этаже, в маленькой комнатке, где пахло воском и лавандой, сидела женщина с глазами цвета сибирской кошки и пила остывший чай. Ей некуда было спешить. Ей незачем было кого-то ждать.
Она была свободна.
Следующие три дня Таисия Андреевна прожила в странном, замедленном ритме. Она вставала рано — привычка, выработанная за десятилетия, — но теперь не торопилась на кухню варить мужу кофе. Она пила свой, цикориевый, в одиночестве, глядя в окно на мокрые ветки яблонь.
Шли дожди. Осень вступала в права решительно, без сантиментов.
На третий день приехал Даниил. Он вбежал на крыльцо, не закрыв за собой калитку, и остановился на пороге, переводя дух. Мать смотрела на него из глубины прихожей — спокойная, седая прядь выбилась из пучка, но лицо было ясным.
— Мама… — выдохнул он. — Мамочка…
Она шагнула к нему, и он упал в ее объятия, как в детстве, когда разбивал коленку или получал двойку. Только теперь плакал он, а она гладила его по голове и шептала:
— Все хорошо, Даня. Все уже хорошо.
Они сидели на кухне, пили чай с облепиховым вареньем, и Даниил рассказывал — сбивчиво, перескакивая с одного на другое. О том, как Алина звонила ему в ту ночь, рыдала, клялась, что ничего не было. О том, как отец слал сообщения — сначала гневные, потом жалобные, потом снова гневные. О том, что в семейном чате творится настоящий ад: сват угрожает судом, свекровь Алины требует развода, тетя Зина прислала голосовое сообщение на сорок минут, где в основном крепкие выражения, не свойственные девяностолетней старушке.
— Я не знаю, что делать, — признался Даниил. — Я ненавижу его. И ее. Но она плачет, говорит, что любит меня. Что это было наваждение.
— Это твоя жизнь, сынок, — сказала Таисия Андреевна. — Тебе и решать.
— А ты? Ты простила его?
Она долго молчала, помешивая ложечкой чай.
— Простить, Даня, — это когда боль уходит, — сказала она наконец. — У меня ее нет. Совсем. Как отрезало. Я не знаю, как это назвать. Может быть, я перегорела за эти тридцать пять лет, а может быть, поняла что-то важное.
— Что? — спросил он шепотом.
— Что я не функция. Не приложение к его успеху. Не удобный фон для его значительности. Я — человек. И у меня еще есть время пожить по-настоящему.
Даниил смотрел на мать так, словно видел ее впервые. Перед ним сидела не та тихая, незаметная женщина, что годами штопала носки и варила борщи, а кто-то совершенно другой — сильный, цельный, удивительный.
— Мама, — сказал он. — Давай я перееду к тебе. Ну, на время. Пока все не уляжется.
— Не нужно, — она улыбнулась. — Я справлюсь. А тебе, Даня, нужно решить свою судьбу. С Алиной или без Алины. Но не ради меня, не ради отца — ради себя.
Он уехал вечером, пообещав звонить каждый день. Таисия Андреевна вышла на крыльцо проводить его и долго смотрела вслед машине, пока красные огоньки не скрылись за поворотом.
Родион Павлович объявился на четвертый день. Он приехал на такси — свой автомобиль он разбил вчера, врезавшись в столб возле университета. Не пострадал, отделался испугом и царапиной на скуле, но таксисту пришлось заплатить вдвойне.
— Тая, — он стоял у калитки, не решаясь войти. — Тая, пусти. Мне негде жить.
Она смотрела на него через сетку рабицы. Чужой человек. Почти незнакомый.
— Сними квартиру, — сказала она. — В агентстве недвижимости помогут.
— Ты не понимаешь! — голос его сорвался на крик. — У меня нет денег! Все счета заморожены, сват подал в суд, на работе скандал, меня вызывают к ректору! Я ночевал в машине! В разбитой машине, Тая!
— Значит, снимешь, когда разморозят, — пожала она плечами.
— Ты чудовище! — закричал он. — Ты всегда была чудовищем! Холодным, бесчувственным! Я жил с роботом тридцать пять лет!
— И часто изменял роботу? — спросила она так спокойно, что он поперхнулся и замолчал.
По его лицу она поняла все. Не только Алина. Не только сейчас. Гораздо раньше, гораздо чаще.
— Уходи, Родион, — сказала она устало. — Уходи и не приходи больше. Мы решим вопрос с разводом через адвокатов.
— Я не дам развода! — Он вцепился в сетку, пальцы побелели. — Не дам! Ты пожалеешь!
— Возможно, — кивнула она. — Но не сегодня.
Она повернулась и пошла в дом, оставив его кричать за спиной. Соседский пес заливался лаем, где-то хлопнула дверь — любопытные выглядывали из окон.
Таисия Андреевна прошла в гостиную и включила радио. Передавали концерт для виолончели с оркестром. Она села в кресло, закрыла глаза и позволила музыке унести себя далеко-далеко, туда, где не было ни предательства, ни боли, ни прошлого.
Только настоящее. Только она сама.
Прошло две недели.
Листья с яблонь облетели почти полностью, обнажив корявые, узловатые ветви. Таисия Андреевна закончила уборку урожая: пятьдесят банок варенья, тридцать литров компота, два ведра сушеных яблок на пироги. Погреб ломился от припасов — впервые за много лет она чувствовала это приятное, хозяйское удовлетворение.
Родион Павлович больше не приходил. До нее доходили слухи: он поселился у дальней родственницы в Подмосковье, пишет заявление об уходе из университета, пытается продать дачу. Алина подала на развод, но Даниил медлил, мучился, не знал, как поступить.
Таисия Андреевна не вмешивалась. Она поняла: у каждого своя дорога, и пройти ее нужно самостоятельно.
В тот вечер, когда стемнело особенно рано, она надела пальто, замотала горло шерстяным платком и вышла в сад. Воздух стоял прозрачный, хрустальный, предзимний. Звезды высыпали на небе густо, как крупа.
Она дошла до старого дуба, посаженного еще дедом Родиона, и положила руку на шершавую кору.
— Прости нас, — шепнула она. — Мы не сберегли твое дерево. И твой дом. И твою память.
Дуб молчал, только ветер шевелил последние бурые листья, оставшиеся на самых верхних ветках.
— Но я обещаю тебе, — продолжала она. — Дом не умрет. Я останусь здесь. Буду красить ставни, белить печи, собирать яблоки. Может быть, когда-нибудь сюда приедут внуки. Может быть, правнуки. И они увидят, что «Старые Ключи» живы.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Я не знаю, что будет дальше. Я никогда не жила одна. Сначала родители, потом муж, потом сын… А теперь — только я. И этот сад. И этот дом. И — странно сказать — мне не страшно. Мне интересно.
Издалека донесся звук мотора. Таисия Андреевна обернулась: к воротам подъезжала машина. Не Даниила — другую, незнакомую.
Сердце на миг сжалось — неужели опять Родион? Неужели не отстанет?
Но из машины вышли двое: пожилой мужчина в клетчатом пальто и женщина в смешной вязаной шапке с помпоном. Они нерешительно приблизились к калитке, разглядывая дом.
— Простите, — сказал мужчина. — Мы, наверное, не вовремя. Мы искали усадьбу «Старые Ключи». Это здесь?
— Здесь, — ответила Таисия Андреевна. — Чем могу помочь?
— Понимаете, — женщина в шапке улыбнулась застенчиво, — мы из городского краеведческого общества. У нас есть проект восстановления дворянских усадеб. А ваш дом — памятник архитектуры, между прочим. Мы хотели бы снять мерки, сделать обмеры… Если вы не против, конечно.
Таисия Андреевна смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается тепло — медленное, уверенное, как рассвет.
— Заходите, — сказала она, открывая калитку. — Чай будете с облепиховым вареньем?
Они зашли. В доме зажегся свет, и от этого сразу стало уютнее, словно стены, привыкшие к одиночеству, вдруг вспомнили, что они созданы для жизни, для разговоров, для людей.
Таисия Андреевна разливала чай по чашкам с васильками и слушала рассказ гостей. Они говорили о проекте, о грантах, о планах реставрации. Она кивала, задавала вопросы, и постепенно в ее голове начал складываться план — не на завтра, не на неделю, а на годы вперед.
«Старые Ключи» не умрут. Они будут жить. В них поселится не просто память — в них поселится будущее.
Поздно вечером, проводив гостей, Таисия Андреевна снова вышла на крыльцо. Ночь стояла тихая, безветренная. Где-то далеко лаяли собаки, перекликаясь через овраги.
Она посмотрела на небо. Звезд стало еще больше, они висели низко, почти касаясь макушек яблонь.
— Мама, — сказала она шепотом. — Ты меня слышишь?
Ветер качнул ветку старой яблони.
— Я справилась, мама. Я не сломалась. Дом цел. Сад родил. Внуки у меня будут, я знаю. И правнуки. И все у них будет хорошо.
Она помолчала, собирая слова.
— А знаешь, мама, — сказала она наконец. — Я ведь только сейчас поняла, что такое счастье. Это не когда тебя любят. И не когда ты кому-то нужна. Это когда ты просыпаешься утром и знаешь: сегодняшний день принадлежит только тебе. И ты можешь сделать с ним все, что захочешь.
Вдалеке залаяла собака. Ей ответила другая, третья — и вдруг вся округа наполнилась этим живым, тревожным, прекрасным звуком.
Таисия Андреевна улыбнулась.
— Слышите? — сказала она дому, саду, звездам. — Это жизнь. Она продолжается.
Она вошла в дом и плотно закрыла за собой дверь. В прихожей горел ночник — мягкий, теплый свет. В гостиной тикали старые напольные часы, отсчитывая минуты ее новой, удивительной жизни.
Таисия Андреевна поднялась в свой будуар, зажгла свечи и открыла томик Ахматовой.
За окном шумел сад, готовясь к долгому зимнему сну. Дом дышал ровно и спокойно, как большое, доброе животное.
А женщина с глазами цвета сибирской кошки читала стихи при свечах и улыбалась своим мыслям.
Впереди была целая жизнь.
