В деревню, где даже упыри боятся участкового, ломанулись все покойники разом — от утопленных котят до бывшего майора с головой под мышкой. И только двое полицейских, серебряные пули и бабка с огурцами на лице стояли между миром живых и полным трындецом
Меня зовут Егор Лосев, я сержант сельской полиции. Служу в Семиветрово — месте, которое на картах обозначено едва заметной точкой, а в реальности является глубокой воронкой здравого смысла, куда засасывает всех, кто ищет тишины. Тишина тут, правда, специфическая — ее то и дело нарушают пьяные лешие, драки русалок на мели у Заячьего ручья и ежегодный неурожай всего, кроме борщевика.
Но даже по местным меркам то, что началось в последний вторник сентября, было перебором. Всё пошло наперекосяк, когда к тете Клавдии, нашей бывшей почтальонше, которая теперь торговала семечками и сплетнями у магазина, заявился ее муж — дядя Коля.
Звучит как обыденность, если забыть, что дядя Коля двенадцать лет как покоится на погосте за Третьим оврагом. Схоронили его по-людски: он на зимней рыбалке по ошибке хлебнул не спирта «Рояль», а жидкости для розжига углей, которую сосед-браконьер перелил в бутылку из-под «Беленькой».
Так вот, дядя Коля открыл дверь своим ключом (тем самым, ржавым, что тетя Клава хранила в банке с пуговицами на память), вошел в сени, аккуратно снял болотные сапоги, поставил в угол ледобур, повесил шапку-ушанку на гвоздик и сел за стол с таким лицом, будто он просто на десять минут за хлебом выходил.
— Клава, — прогремел он басом, от которого зазвенели рюмки в серванте. — Я, конечно, понимаю, что загробная жизнь отбивает аппетит, но борща я у тебя не чувствую с того света. И сала нет. Разве так жену добытчика встречают? Я там пахал, как проклятый, чтобы здесь тишина была, а мне даже яишенки не настрогают!
Тетя Клава, женщина старой закалки, приученная кормить, даже если в дом вломился медведь, на автомате нарезала салат из помидоров (последних, тепличных, с подоконника), поставила разогреваться щи и, не найдя ничего крепче валерьянки, сбегала к соседке за самогоном. И только когда дядя Коля начал крошить хлеб в тарелку, причмокивая с тем самым звуком, который она не слышала дюжину лет, тетя Клава медленно сползла по стене на пол, потеряв сознание от осознания всей метафизической глубины момента.
Следующим из волны возвращенцев, которая захлестнула наши тихие улочки, был майор милиции в отставке Никанор Зиновьев. Для моего начальника, старшего лейтенанта Романа Верескова, это было подобно личному визиту Сатаны на планёрку. Зиновьева в деревне ненавидели лютой ненавистью. Это был человек-устав, цербер в галифе, который даже в прошлом веке умудрялся находить в огородах нарушения режима чрезвычайного положения. Лесная нечисть, которая обычно плевала на людские законы, при жизни Зиновьева объявила ему персональный бойкот: кикиморы не квакали, лешие не путали следы, а упыри даже не дышали в его сторону, чтобы не нарваться на протокол.
Погиб майор Зиновьев, надо сказать, эпично. Тело нашли с сорока семью колотыми и огнестрельными ранениями, а для верности голову ему еще и хозяйственным топором отделили от туловища. Убийцу так и не нашли. Поговаривали, что в этом преступлении признался бы каждый второй житель, включая его собственную охотничью собаку, если бы та умела говорить. Дело закрыли с формулировкой «вследствие тотального общественного порицания».
Явился майор Зиновьев в участок не один. Голову он нес под мышкой, как бюст Достоевского. Аккуратно поставил ее на стопку папок с нераскрытыми кражами березовых веников, повыше, чтобы та могла зорко следить за нами своими остекленевшими, но всё ещё придирчивыми глазами.
— Бардак-с, — просипела голова, пока тело беззвучно копалось в нашем оружейном шкафу. — Товарищ старший лейтенант, почему сержант Лосев сидит в шапке за столом? Это вам не Ставка Верховного Главнокомандования, извольте обнажить голову в помещении! И организуйте мне кофию. Покрепче. На том свете бодяга, честно скажу, дрянь редкостная.
Роман Вересков, мой начальник, скрипнул зубами так, что эхо прокатилось до соседнего кабинета, где жила бездомная кошка Мурка. Он молча сварил кофе в турке, налил в блюдце и поставил перед головой.
— Майор, — процедил Роман, стараясь сохранить остатки рассудка, — при всем уважении к чину, ваш приказ о назначении аннулирован приказом о вашем погребении. Мы нашли вас в могиле в прошлый вторник, когда копали кабель для интернета.
— Кончина, — перебила голова, фыркнув в кофе и разбрызгав капли на мой рапорт о пропаже поросенка Борьки, — не является уважительной причиной для увольнения, если нет рапорта! Это дезертирство, Вересков. А вы покрываете. Я наведу тут порядок. Чую, демократию развели, интернеты эти ваши.
Тело майора тем временем с грохотом пыталось снять со стены портрет президента, чтобы повесить свой собственный, покрытый могильным мхом.
— Егор, — шепнул мне Вересков, бледнея, — берем. Голову в сейф. Тело — в гараж, к мотоциклу «Урал», пусть там ходит и пыль с сиденья смахивает.
Мы выполнили приказ с маниакальной быстротой. Голова Зиновьева долго и возмущенно тарабанила зубами по стенке оружейного сейфа, но звукоизоляция там была неплохая, плюс мы задвинули ящик с патронами, приглушив ее праведный гнев.
Часть вторая. Закон обратной силы
Это был только первый акт драмы. К вечеру вторника стало ясно: в Семиветрово случился локальный прорыв мембраны между явью и навью. И хлынуло оно оттуда бурным потоком. Сначала это казалось чудом. Ну как в кино про добрых привидений. К кузнецу Степану вернулась его любимая кобыла Зорька, павшая от старости еще при Брежневе. Кобыла первым делом сожрала все его заготовленные на зиму веники и теперь ходила по деревне сытая и довольная, возя на спине кузнеца, который рыдал от счастья прямо в ее седую гриву.
Но вместе с радостью пришла и расплата. Ирония судьбы, помноженная на деревенский быт, превратилась в кошмар. К деду Трофиму, который полвека назад славился тем, что топил в ведре новорожденных слепых котят (считалось, что «плодить нищету негоже»), в ту же ночь явились все утопленные им пушистые души. Десятки, нет — сотни полупрозрачных кошачьих силуэтов облепили его крыльцо, забор, яблоню в саду. Они не мяукали злобно, не царапались. Они просто смотрели на него огромными, незрячими, укоряющими глазами. Дед Трофим на утро поседел, как лунь, и с тех пор у него дрожали руки так, что он не мог даже застегнуть пуговицу на рубахе.
Но апофеозом сельского сюрреализма стал визит к скотнице Евдокии по прозвищу «Роковая Баба». Евдокия была женщиной красивой, но с губительной для мужского пола аурой. За сорок лет своей бурной жизни она успела схоронить тринадцать мужей. Все умирали при загадочных обстоятельствах: один подавился костью от ее фирменной ухи, другой упал с крыши, поправляя ее любимый флюгер, третий просто не проснулся в ее объятиях с блаженной улыбкой на устах. И вот, представьте картину маслом: она, в шелковом халате, с маской из огурца на лице, выходит на стук в дверь своего нового, только отстроенного четырнадцатым мужем — бизнесменом Германом, коттеджа, и видит на крыльце стройный отряд из тринадцати предыдущих мужей. Все при параде, кто в чем был похоронен.
Стоят, хмурятся, переглядываются. Вперед вышел самый первый — электрик Валентин, погибший от удара током, когда менял проводку в ее спальне.
— Дусенька, — прохрипел он, поправляя на плече обгоревшую монтировку. — Мы тут посовещались… с пацанами… Как-то это всё не по-божески выходит. Ты нам клялась: «До гроба и ни днем позже». А мы только место тебе в раю пригрели, как ты уже нового захапала. И где, спрашивается, справедливость?
— Валюшенька! Дорогие мои! — Евдокия прижала руки к груди, и маска из огурца сползла на подбородок. — Я же вас всех любила! Каждого по-своему! Тебя, Валя, за руки твои золотые, Лешу — за то, что спал всегда крепко и не храпел, а Петра Григорьевича — за коллекцию марок, которая отошла мне по наследству!
Евдокия умела уговаривать. Через час все четырнадцать мужчин (живой Герман и тринадцать усопших) сидели в бане и пили пиво, обсуждая цены на стройматериалы и достоинства Евдокии. Конфликт был улажен. Как говорится, любовь зла, но зато недвижимость в Семиветрово дешевая.
Часть третья. Парашютист, радио и голос из сейфа
Мы с лейтенантом Вересковым понимали, что дело пахнет керосином. Нечисть из нашего Дальнего Леса, которая обычно отвечала за любой малейший шорох в ночи, прислала нам письмо на бересте с одним словом: «САМИВИНОВАТЫ» и отпечатком волчьей лапы. То есть, умыла руки. Нам предстояло разбираться в масштабах апокалипсиса местного разлива самостоятельно.
Среди толпы восставших затесался один странный тип. Не местный. В синем, давно вышедшем из моды комбинезоне и с отпечатком полной безысходности на лице. Он представился десантником Жорой Ветровым. Двадцать три года назад его, в составе группы геологов-разведчиков, выбросило на парашюте прямо в наше Семиветровское болото. Пока летел, попал в аномалию (с его слов — «время будто в узелок завязали»), а приземлился он уже в нашем времени. То есть прыгал при живом Горбачеве, а приземлился при цифровом телевидении.
Первым делом Жора попросил сотовый телефон позвонить домой, сказать, что долетел.
— Жора, мил человек, — аккуратно начал Роман Вересков, пряча телефон в карман. — Ты уж извини, но двадцать три года для твоих родных — это как-то многовато для «долетел». Они там, наверное, уже внуков твоих вырастили и памятник тебе поставили. Давай ты им письмо напишешь, душевное. Так надежнее будет. А то они решат, что это спам-звонок от мошенников из царства Аида.
К третьему дню всё изменилось. Эйфория от встреч с ушедшими сменилась глухой, вязкой тоской. Та самая зеленая хандра, какая бывает только в русской глубинке в ноябре, накрыла и живых, и мертвых. Восставшие больше не радовались солнцу. Они бесцельно слонялись вдоль покосившихся заборов, заглядывали в темные окна и выли на луну. Да-да, в прямом смысле выли, потому что плакать им было нельзя — слезы мгновенно испарялись, оставляя на щеках соляные разводы.
Некоторые, самые отчаянные, пытались писать стихи в местную газету «Семиветровский Вестник». Это было хуже воя. Это была депрессия в рифму.
Мы с Вересковым сутки напролет сидели в участке, перебирая версии. Черный колдун? Метеорит? Проснулся вулкан на дне болота? Скандал с новым главой сельсовета?
Разгадка пришла, как всегда, внезапно, глубокой ночью. Наш старый ламповый радиоприемник «Ригонда», стоявший на подоконнике для красоты, вдруг сам включился. Сначала завыли помехи, потом сквозь треск эфира прорвался голос: «…а передает сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует… ПИ-И-И-И».
— Егор, покрути настройку, — напрягся Вересков. — Этот писк не похож на «Маяк». Это что-то другое.
Я начал крутить верньер. Диапазон шуршал, плевался музыкой из девяностых, но на одной волне писк стал ритмичным. Длинные, короткие, снова длинные. Морзянка!
— Может, учения МЧС? — предположил я без особой надежды.
— МЧС в нашу глушь только за самогоном ездит, — отмахнулся Вересков. — Нет, это что-то целенаправленное.
В этот момент дверца оружейного сейфа задребезжала, и оттуда послышался приглушенный, но полный ядовитого сарказма голос майора Зиновьева:
— Служивые, биндюжники вы комнатные! Мозги-то включите, пока их окончательно кладбищенской землей не забило! Это же навигационные коды. Карту на стол, пока я сам до вас не добрался и палкой не настучал по темечку!
Мы переглянулись. Роман Вересков тяжело вздохнул и снял с сейфа навесной замок. Голова Зиновьева, пролежавшая полдня в темноте с ящиком патронов, выглядела недовольной, но бодрой.
— Карту, — скомандовала она. — И циркуль, пока мне его тело не принесло. Тащите меня к столу.
Мы водрузили голову на кипу газет. Она, водя носом по топографической карте района и щелкая зубами, расшифровала последовательность сигналов. Координаты указывали на Гиблое Озеро — самое дальнее и самое мрачное место в окрестностях Семиветрово. Местные туда не ходили. Даже рыба там водилась какая-то подозрительная — с лицами старух, как утверждала бабка-травница.
— Ну что, сержант, — Вересков застегнул бушлат и взял со стола табельный ПМ. — Похоже, придется прогуляться.
— Может, до утра подождем? — спросил я, глядя в окно на черные, гнущиеся под ветром сосны. — Темень — хоть глаз выколи.
— Утро вечера мудренее, это да, — хмыкнул начальник, проверив обойму (он зарядил ее серебряными пулями, которые мы изъяли у местного браконьера, стрелявшего в вампиров). — Но мудрость в нашем деле — враг решительности. Поехали.
Часть четвертая. Паромщик с Гиблого Озера
Мы выехали на старой, простуженной «Ниве», которая гремела всем, чем только можно греметь. Лес давил на нас тишиной. Это была неправильная тишина — без птиц, без шороха ветра в кронах. Сосны стояли как нарисованные, черные и зловещие. Казалось, они смотрят нам вслед с мрачным осуждением.
Фары выхватили из тумана уродливый, огромный силуэт, нависший над черной водой. Это был паром. Но не тот веселенький, что возит дачников через реку летом. Это была ржавая громадина, собранная, казалось, из обломков сотен кораблей. Огромные рваные пробоины в бортах, через которые виднелись переборки внутренних помещений, и ни одного опознавательного знака. Судно стояло на плаву вопреки всем законам физики — в его трюмах должно было быть тонны воды.
— Ну, за здоровье, — мрачно пошутил Вересков и заглушил двигатель.
Мы спустили на воду надувную лодку и, перебирая веслами вязкую, как мазут, воду, приблизились к парому. Поднявшись по скрипучему трапу, мы ступили на палубу. Воздух здесь был спертый, с примесью запаха серы и мокрой земли. Где-то глубоко внутри корабля ухало и скрежетало.
— Помогите! — донесся сдавленный крик из недр парома. — Ради всего святого, помогите!
Мы бросились вниз, в машинное отделение. Тяжелая стальная дверь была заперта снаружи куском рельсы, продетой в проушины. Сняв эту импровизированную щеколду, мы распахнули дверь.
В тусклом свете фонаря мы увидели мужчину. Он был невысок, коренаст, с огромной седой бородой, заплетенной в две косички. Одет он был в странную форму — нечто среднее между кителем капитана дальнего плаванья и зипуном бурлака. Нога его была придавлена упавшей шестерней весом в полтонны.
— Живы? — спросил Вересков, оценивая обстановку. — Документы на право управления судном и лицензия на перевозку пассажиров имеются?
— Есть всё! Всё есть! — застонал бородач. — Только помогите поднять эту чертову железяку! Нога-то не казенная! Я вам всё покажу и расскажу, как на духу!
С помощью лома и нечеловеческих усилий мы приподняли шестерню и вытащили пострадавшего. Он заковылял за нами на палубу, кряхтя и ругаясь на каком-то странном наречии, где старославянские корни мешались с боцманским матом.
На палубе, при свете луны, он перевел дух.
— Спасибо, служивые. Век не забуду. Звать меня Капитон. Капитон Дальнов. Перевозчик я. Работаю на маршруте «Берег Живых — Берег Тишины». Ну, или «отсюда — туда», если по-простому.
— Значит, это вы мертвых возите? — уточнил Вересков, хотя ответ был очевиден.
— Истинно так. Души, зверье всякое, даже кактусы из офисов, когда их совесть хозяев домучивает, — кивнул Капитон. — Паром старый, но крепкий. Работает на энергии скорби, так что топливо всегда есть.
— А зачем вы его сюда пригнали? Кто вас запер? — спросил я.
— Да Рябинин этот! Игнат Рябинин, сухота его забери! — Капитон плюнул за борт. — Пятьдесят с лишним лет он ко мне на пристань таскался! Сидит на бережку, горюет. Говорит: «Капитоша, друг ситный, прокати туда-обратно. Охота посмотреть на родное село сверху, проститься еще разок. Всё мерещится мне березка под окном у Марфы…». Я сначала крепился. Дисциплина, устав. Не положено. А потом, знаете, сердце не камень. Взял его с собой в рейс, дал ему слово честное моряцкое, что назад верну. А он, как только мы сюда пришли, меня по кумполу оглоблей, да в трюм, да на засов! Паром угнал! И теперь все, кто после него в тот мир ушел, автоматом следом за ним на землю высыпались! Катастрофа! Мне за это такую инспекцию устроят, что век в чистилище унитазы драить буду!
— Так, стоп, — Вересков потер переносицу. — То есть, если мы найдем этого Игната Рябинина и вернем его на паром, все остальные вернутся обратно?
— В точку, господин лейтенант! — оживился Капитон. — Только времени в обрез. Сегодня полнолуние. В полночь у меня смена заступает. А сменщик мой, Матвей, он мужик суровый, с ним не забалуешь. Он ваши объяснения и слушать не станет — всех, кто на этом берегу окажется, в расход пустит. И живых, и мертвых. У него паром бронированный, его серебром не возьмешь.
Часть пятая. Цена возвращения
Мы вернулись в Семиветрово на рассвете. Деревня гудела, как растревоженный улей. Мы с Вересковым ходили от дома к дому, объясняя людям, что прощальный гудок дадут сегодня в одиннадцать вечера. Нужно успеть попрощаться.
Я видел сцены, от которых щемило сердце. Дед Степан стоял на коленях перед кобылой Зорькой, уткнувшись лицом в ее теплую морду, и шептал: «Прости, Зоренька, что хомут тот старый тебе надел перед смертью, натер холку-то… Беги теперь по облакам, милая».
Машка «Роковая Баба» и ее четырнадцать мужей стояли на пригорке. Мертвые уже не выглядели бодро. Они стали бледнее, прозрачнее. Евдокия, впервые за долгое время, не кокетничала. Она просто переводила взгляд с одного на другого и молчала. Герман, ее живой муж, обнимал ее за плечи.
Десантник Жора Ветров нашел меня у сельсовета. Он протянул сложенный втрое листок в клеточку.
— Сержант, отправишь по адресу, когда я уйду? Только почтой, голубей у вас тут нет нормальных.
Я кивнул. Он попрощался и пошел в сторону озера, напевая под нос: «…расплескалась синева, расплескалась, по тельняшкам разлилась, по полям…».
Главную цель — Игната Рябинина — мы нашли в самом старом доме на краю села. Доме, где жила Марфа Тихоновна, девяностолетняя старуха, которую вся деревня звала «невеста Христова». Она так и не вышла замуж после того, как ее жених, Игнат, пропал без вести на болотах, когда ходил за морошкой для свадебного пирога.
Вересков хотел вышибать дверь ногой, но я остановил его. Мы вошли тихо. В горнице, в свете догорающей лампады, у кровати сидел мужчина лет двадцати пяти. Рядом, на подушке, лежала иссохшая, сморщенная временем рука Марфы. Девушка, которую он оставил румяной и смешливой, превратилась в пергаментный листок, на котором жизнь почти дописала свой текст.
— Игнат Рябинин? — тихо спросил Вересков.
Мужчина поднял на нас глаза. В них не было страха. Только бесконечная, выстраданная нежность и чувство вины.
— Я, — ответил он. — Я знаю, зачем вы. Я слышал гудок парома. Но поймите, товарищ лейтенант… Я не мог уйти туда, не увидев ее. Пятьдесят лет, как один день. Мне казалось, что я только вчера вышел за ворота. А она… она ждала.
Марфа приоткрыла глаза. Взгляд ее был мутным, но она узнала его. Узнала того, кого ждала всю жизнь.
— Не ругайте его, начальник, — прошелестела она. — Он хороший. Просто морошку любил очень. Я ему платье свадебное сохранила. В сундуке. Может, на корабль его надеть? Говорят, капитан свадьбы на палубе играет…
Вересков молча вышел на крыльцо, закурил. Я остался стоять в дверях. Он долго смотрел на лес, а потом сплюнул под ноги.
— Егор, беги к Капитону. Скажи, будет на один рейс пассажиров больше. Только пусть ковровую дорожку постелет, что ли. Свадьба у них.
Часть шестая. Рейс в новую жизнь
В одиннадцать часов вечера всё население Семиветрово высыпало на берег Гиблого Озера. Луна висела низко над водой, огромная, желтая, словно глаз самой вечности. Паром Капитона гудел басовито и протяжно.
Прощание было коротким. Мертвые уже почти не касались земли — они шли к сходням, как по воздуху. Их лица были спокойны. Они получили то, о чем мечтают все живущие — шанс сказать «люблю» и «прощай».
Последними на паром поднимались Игнат и Марфа. Вернее, дух Игната, держащий за руку дух Марфы. Старое, изможденное тело осталось лежать в доме с умиротворенной улыбкой на устах. А здесь, на берегу, стояли двое молодых. Он — в простой рубахе, но с цветком кувшинки в петлице. Она — в пожелтевшем от времени, но всё еще красивом кружевном платье, которое пятьдесят пять лет пролежало в сундуке.
Капитон Дальнов стоял у штурвала в парадном кителе. Увидев молодоженов, он снял фуражку и вытер лоб.
— Ну, Игнаша, удружил, — проворчал он, но в голосе не было злости. — Век тебя помнить буду. Триста лет палубу драить будешь за этот рейс. Но свадьбу я тебе сыграю, как полагается. Музыканты в трюме есть.
Паром дал прощальный гудок и начал медленно, тяжело отходить от берега. Мы с Романом Вересковым стояли у кромки воды и махали руками. Я смотрел на удаляющийся черный силуэт корабля, который увозил в вечность целую эпоху.
И тут меня будто током ударило. Среди толпы призрачных пассажиров на корме я заметил знакомую фигуру. Плотную, сутулую, в милицейской форме. Она остервенело размахивала руками и, судя по всему, орала благим матом, но ветер уносил звук в озеро.
— Вересков! — заорал я. — Мы майора Зиновьева в сейфе забыли! Голова в сейфе, а тело на пароме!
Роман побледнел, как полотно. А с парома, сквозь гул двигателя и шум ветра, до нас долетел зычный голос Капитона, усиленный каким-то загробным мегафоном:
— Не боись, служивые! Отправите следующим рейсом! Когда-нибудь!
— А когда он будет, следующий-то?! — прокричал я, сложив ладони рупором.
Капитон высунулся из рубки, и в свете луны мы увидели его хитрую, довольную улыбку.
— Очень на это надеюсь, что не ско-о-оро-о-о! — разнеслось над озером, и паром растворился в серебристом тумане, оставив после себя лишь круги на черной воде и легкий запах мазута, смешанный с ароматом кувшинок.
Мы остались вдвоем на пустом берегу. Тишина больше не давила. Она стала другой — живой, наполненной стрекотом ночных сверчков и шелестом камыша. Жизнь в Семиветрово возвращалась в свое привычное, сонное, но такое дорогое русло.
Вересков потянулся, хрустнул суставами и закурил.
— Ну что, сержант, пойдем в участок.
— Голову из сейфа выпускать будем? — спросил я с ужасом.
— А куда деваться? Пусть руководит. Мертвые уехали, а бардак остался. Кто-то же должен его разгребать. Тем более, рапорт на нас с тобой он еще не писал. Скажем, что у него был отпуск без содержания за свой загробный счет.
Мы побрели по тропинке в сторону села. За спиной разгорался рассвет. Новый день. Странный, тихий, но абсолютно живой. А впереди ждал участок, где в оружейном сейфе майор Зиновьев, стуча зубами, наверняка сочинял новую докладную записку о развале дисциплины среди личного состава и отсутствии уборки в помещениях.
Я улыбнулся. В конце концов, для того, чтобы ценить этот мир со всеми его нелепостями, иногда нужно просто проводить парочку-другую призраков в последний путь и понять, что жизнь — она даже со скрипучими половицами и ворчливым начальником — гораздо лучше любого рая. Потому что здесь можно просто идти по мокрой от росы траве, курить и молчать. И в этом молчании было куда больше смысла, чем во всех загробных пророчествах вместе взятых.
— Егор, а ты ключи от сейфа не потерял? — вдруг спросил Вересков.
— Вот они, — я похлопал по карману.
Из кармана в ответ раздался приглушенный лязг.
— Ну и славно, — кивнул начальник. — А то майор голодный небось. В сейфе патроны, а он их не ест. Надо будет ему бульону куриного налить… в блюдечко.
Рассвет над Семиветрово разгорался алым заревом, обещая новый день, полный хлопот, забот и, возможно, пары новых загадочных происшествий. Но это уже совсем другая история.
