Пока моя дочь ныла, что ей не досталась богатая иномарка, я рассказала ей историю о нашем родственнике, которого при рождении назвали «не жильцом», но который всю жизнь выигрывал в лотерею судьбы там, где другие даже не покупали билеты
Елена Павловна отложила вязание и устало посмотрела на свою младшую дочь, которая уже полчаса мерила шагами комнату, сокрушаясь о несправедливости этого мира. Марта снова завела свою излюбленную песню о том, что жизнь обошлась с ней слишком жестоко, раздавая удачу направо и налево, но только не ей.
— Дочь моя, ну сколько можно? — Елена Павловна скрестила руки на груди, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело от возмущения. — Каждый день одно и то же! Ты что, обездоленная сирота? Без крыши над головой? Без куска хлеба? Тебе не стыдно устраивать такие представления?
— А с чего мне должно быть стыдно? — Марта закатила глаза, подходя к окну и упираясь ладонями в подоконник. Ей было семнадцать, и в этом возрасте любая несправедливость казалась катастрофой вселенского масштаба. — Разве плохо хотеть большего, чем имеешь?
— Хотеть — это прекрасно, — мать поднялась и подошла к дочери, положив руку ей на плечо. — Стремиться к лучшему — это достойно уважения. Но ныть и жаловаться на судьбу, когда у тебя есть любящая семья, здоровье, молодость и красота… Это, знаешь ли, неприятно слушать.
— Мам, ну какая красота? — Марта дёрнула плечом, сбрасывая материнскую руку. — Посмотри на Соню Власову! Вот у кого действительно есть всё. Она уже в автошколу записалась, а в восемнадцать получит от отца новенькую машину. Не какую-нибудь подержанную, а шикарную иномарку!
— А кто тебе мешает пойти в ту же автошколу? Мы с отцом только поддержим.
— Поддержите, конечно. А машину кто подарит? — Марта резко развернулась к матери. — Не отвечай, я сама знаю. У вас с папой нет на это денег. Я же не виню вас, я просто…
— Это не проблема, — мягко перебила Елена Павловна. — Начнёшь работать, копировать. Мы поможем, чем сможем. Может, кредит возьмём небольшой.
— Ох, эти кредиты! — Марта застонала, отворачиваясь обратно к окну. — Потом всю жизнь выплачивать. А некоторым людям всё достаётся легко и просто.
— Ты глубоко ошибаешься, дочка. Той же Соне её отец обеспечивает красивую жизнь, но он пашет с утра до ночи. Ни выходных, ни отпусков нормальных.
Марта только фыркнула в ответ. Как мать может не понимать таких очевидных вещей? Вон соседка Ирина переезжает из старой пятиэтажки в новостройку, замуж выходит за обеспеченного человека. И не надо никаких кредитов, ничего.
— Ты о Ирине сейчас подумала, да? — усмехнулась мать, будто мысли дочери читала. — У тебя тоже всё впереди. Выйдешь замуж — купите квартиру в хорошем доме.
— В ипотеку, — мрачно отозвалась Марта. — И пахать на неё всю жизнь, себе во всём отказывая. Никаких радостей, концертов, путешествий. Всё банкам отдавать.
— Не то чтобы совсем никаких радостей, — пожала плечами Елена Павловна. — Но какие-то ограничения будут. Мы с отцом, пока ипотеку не выплатили, по заграницам не ездили. Зато детей в лагеря отправляли, и тебя к бабушке в Анапу.
— На Азовское море, — скривилась дочь.
— Марта, тебя заносит! — в голосе матери появились строгие нотки. — Не повезло ей, смотрите-ка! Ищи тогда мужа-олигарха, если тебе так важны деньги. А вообще, дорогая моя, от твоих слов завистью попахивает. Не этому мы тебя учили.
Девушка, тяжело вздохнув, подошла к трюмо и уставилась на своё отражение. Симпатичное юное лицо с ясными глазами и русыми волосами, собранными в небрежный хвост. Она покрутила головой, критически разглядывая себя.
— Легко сказать — найди богатого, — пробормотала Марта. — Вот если бы мы жили в Москве или Питере, тогда ещё можно было бы…
— Эх, глупая ты моя, — мать подошла сзади и поправила дочери выбившуюся прядь. — Знаешь, я расскажу тебе одну историю. Про твоего двоюродного деда Фёдора. Его всю жизнь счастливчиком называли, хотя…
— Счастливчиком? — Марта быстро повернулась, заинтересованно глядя на мать. — Он что, богатый был?
— Богатый? — Елена Павловна усмехнулась. — В нашей семье никогда богатых не было. Да и времена тогда стояли такие, что не до богатства было.
— Значит, красавец писаный? — не унималась девушка. — И все женщины с ума сходили?
— Марта, почему у тебя всё сводится к деньгам и внешности? — с укоризной спросила мать.
— Ты сама сказала, что его счастливчиком называли! — возразила дочь. — Кстати, кто он вообще такой? Я слышала о нём пару раз, но даже фотографий никогда не видела.
— Это брат моей бабушки, твоей прабабки. Умер пять лет назад. Необыкновенную жизнь прожил, вот, присядь, я тебе расскажу.
Марта опустилась на пуфик у трюмо, с любопытством глядя на мать. Та устроилась рядом, в её глазах появилось задумчивое, далёкое выражение — она словно уходила вглубь воспоминаний, оставляя настоящее где-то на периферии.
1948 год, деревня Сосновка
— Не жилец он, — мрачно прошамкала старая Ульяна, вытирая руки о засаленный передник. Её позвали помочь с родами Меланье, дочке Федосьи Касаткиной, и теперь она стояла у порога, качая головой с таким видом, словно приговор выносила. — И мать не оклемается, и дитю не жить.
— Цыц, старая карга! — рявкнула Федосья, чьи глаза метали молнии. — Тебя зачем звали? Роды принимать или каркать тут? Деньги получила — работай!
Ульяна обиженно засопела, что-то пробурчала про неблагодарность, но к роженице вернулась. В Сосновке фельдшера не было с самого окончания войны — тот, что работал раньше, погиб под Сталинградом, а нового так и не прислали. Старая акушерка, принявшая не одно поколение сосновских, тоже ушла из жизни в голодном сорок седьмом. Вот и звали Ульяну, когда случалась беда — роды, зубная боль, лихорадка.
Сама она величала себя знахаркой, но сосновские её не больно-то жаловали. Знаний настоящих у неё не было, даром, как говорили, она не обладала. Но за долгую жизнь набралась кое-какого житейского опыта, потому и прибегали к ней — кто за монету, кто за горсть крупы или кусок сала.
Но кормиться этим было трудно. У Степановых дед помер после Ульяниных припарок — сын покойного едва старуху не прибил. Зато у Жаворонковых двойня родилась — двух богатырей молодая мать родила, и принимала их «знахарка». Так Петр Жаворонков на радостях Ульяну расцеловал, денег отсыпал, да меда кусок сунул. А на прощание ещё и поросёнка приволок, чтоб знахарка щей наваристых сварила да хлебала на здоровье.
У Федосьи Касаткиной было трое детей. Старший сын на войне пропал без вести в сорок втором, дочь замуж вышла, в соседнюю деревню уехала. Муж с фронта вернулся без ноги и с чахоткой, отмучился в сорок пятом. А через три года уже немолодая Меланья — ей тридцать восемь стукнуло — закрутила любовь с заезжим барыгой, что Ермолаем звали.
Никто о нём ничего толком не знал, только что продукты и кое-какие медикаменты он возил из райцентра в деревенскую лавку. С Меланьей у них быстро закрутилось, а как она понесла — так Ермолай и след простыл, будто его ветром сдуло.
Прознала вдова о своей беде и поплелась к Ульяне за травой, чтобы исправить оплошность. Но Федосья увидела, что дочка какие-то снадобья пьёт, вцепилась в неё, потребовала ответа. Она же видела, что Меланья с заезжим мужичком крутится, да ругала её за это. Но разве ж послушает дочь мать, когда у самой уж скоро седина появится?
— Тяжёлая, что ли? — ахнула Федосья, когда Меланья во всём призналась.
Мать отобрала у неё травы, Ульяну обозвала душегубицей и сказала, что рожать надо.
— Как рожать-то? — Меланья в отчаянии всплеснула руками. — Мужика нет, и в мои годы… Куда мне?
— О том раньше думать надо было, — отрезала Федосья. — А так-то и без мужиков детей растят. Вон кругом сколько вдов с ребятишками осталось после войны.
— Самим есть нечего…
— Нечего! — мать топнула ногой. — Чай, не голодаем. Разносолов не имеем, но с голоду не пухнем. И твоего выкормим, вырастим. Не те времена, когда каждая крошка на счету была.
Меланья не хотела этого ребёнка, но мать уговорила. Сама же Федосья с тихой радостью ждала появления внука. Тоскливо стало в доме Касаткиных — старший внук, первенец Меланьи, на войне погиб, зять от ран скончался. Муж самой Федосьи ещё до войны умер от сердечной болезни. Внучка Клавдия замуж вышла — малых порой приводит, но неласковые они.
«А вот если дитятко у меня под боком появится, теплее станет», — думала тогда Федосья.
Но беда пришла, откуда не ждали — тяжело носила Меланья ребёнка. То ли возраст сказывался, то ли травы, что она от Ульяны пила.
Роды шли тяжело — два дня мучилась Меланья. Её бы в райцентр, в больницу, но из глухой Сосновки туда не добраться, тем более на сносях. И леса там дремучие, и реки быстрые, а на самой большой реке паром, что постоянно переворачивается.
Еле вытянула Ульяна из роженицы маленькое тщедушное тельце. Одного взгляда на младенца хватало, чтобы понять — если и жив, то недолго. Меланья после родов уснула мёртвым сном — так вымоталась.
— Покормить бы мальчонку, — прошептала Федосья, дрожащими руками беря внука. Он не кричал, а тихо скулил, и каждое мгновение казалось, что жизнь уходит из него.
— Ты чего, Федосья? — возмутилась Ульяна. — Мать сама еле дышит!
— Покормить надо, к груди приложу!
— Не смей!
— Это почему же?
— Дитя кормить не надо, не выживет он… А ей потом как быть…
— Ах ты! — рассвирепела Федосья. — Да чтоб я родного внука голодом заморила?
Она осторожно поднесла мальчика к материнской груди и принялась выпихивать Ульяну из избы, не обращая внимания на её возмущённые крики.
Ребёнок был так слаб, что едва мог сосать.
Когда Меланья пришла в себя, она с недоумением посмотрела на сына. Тощий малыш не вызывал у матери умиления — только удивление, что это тельце как-то ещё дышит.
Нехотя стала Меланья кормить дитя, морщась и глядя на него с жалостью. Ей казалось, что сын становится всё слабее. Но Федосья видела другое — в глазах малыша просыпалась жизнь!
А потом случилось новое несчастье. Меланья тяжело заболела, молоко пропало. Она и так после родов ослабла, а тут ещё простудилась. День ото дня таяла, а потом и вовсе угасла, оставив младенца на руках у пожилой матери.
С ума бы Федосья сошла от горя, кабы не забота о внуке. Ещё когда у Меланьи молоко пропало, стала она козье и коровье молоко у соседей брать. Мочила тряпицу и выжимала в крохотный ротик. А как без матери дитя осталось — пришлось искать разные пути, чтобы прокормить.
И случилось чудо — после ухода Меланьи мальчонка стал крепнуть. Раньше Федосья его и на люди не показывала — слабый был, боялась хворь подцепит. А тут и на свежий воздух выносить стала, и по деревне с ним гулять. А потом договорилась с попутной машиной, что в Сосновку раз в неделю приезжала, и отвезла мальчика в районную больницу. Ему тогда два месяца было.
— Как зовут-то богатыря? — спросил бабушку седой врач Александр Петрович, осматривая ребёнка.
Федосья растерялась. Имени-то у мальчишки не было. Всё думала — выживет или нет? Не до имени было, только слова ласковые — малыш, кроха.
Смущённо сказала женщина, что не было у неё надежды. Доктор же с удивлением поглядел:
— Чудная вы, право. Как не оклематься-то? Мужичок, конечно, слабоват, ножки у него слабые. Но разве ж это причина думать худое?
— Доктор, так он будет жить?
— Кто он-то? Имя-то дайте ребёнку. Безобразие — два месяца человеку, а без имени живёт!
Александр Петрович взял мальчика на руки, будто котёнка, и потёр ему животик. И вдруг — малыш будто улыбнулся.
— Странная у тебя бабка, малец! Даже не назвала.
— Доктор, — смущённо улыбнулась Федосья, — а вас как величать?
— Александром Петровичем кличут.
— Пусть и внук мой Александром будет!
— А по отчеству как?
Федосья снова засмущалась. Сказала она врачу, что об отце мальчонки и говорить не стоит. Александр Петрович не стал настаивать.
— Но отчество всё ж какое-то нужно.
— А пусть… Александровичем будет? В честь вас.
— То есть будто бы сынок мой? — Доктор улыбнулся. — Что ж, возражать не стану. Глупцом надо быть, чтобы от такого сына отказываться.
Выписал добрый доктор лекарства для мальчика — там и порошки, и пилюли были. Показал бабушке, как массировать ступни, ручки, спинку, и сказал, что если всё делать правильно, будет Сашка здоров.
— Пойдёт не сразу, ножки слабые, — заметил Александр Петрович, — но пойдёт.
Обрадованная Федосья стала вынимать из карманов деньги, чтобы отдать врачу. Но тот замахал на неё руками — что ещё выдумала эта чудная женщина?
Сашка рос и постепенно становился крепче. Говорить начал рано, только невнятно — что-то лопотал, а чаще смеялся. Разбирать его слова только баба Федосья умела.
Физически ребёнок отставал. Пополз не сразу, пошёл ещё позже. Соседки, заглядывавшие в дом Касаткиных, шушукались — совсем ходить не будет парень, обуза для бабки. Но Федосья никого не слушала — она верила словам доктора, который обещал, что со временем встанет Саша на ноги.
Так и вышло. Стал мальчик ходить, да только странно — ноги будто колесом, и походка казалась нездоровой. Когда повзрослевшего внука бабушка снова повезла в больницу, Александр Петрович сказал, что это врождённое заболевание мышц. И добавил, что теперь надо парнишке спуску не давать — нагружать посильным трудом.
— Это как же — вёдра тяжёлые таскать? — ахнула бабушка, глядя на своего двухлетнего внука.
— Придёт время — и вёдра пусть носит, — кивнул доктор. — А пока ножки нагружайте. Вот потеряли вы, бабушка, очки — пусть ищет, пока не найдёт.
— Да я не теряю!
— А иной раз можно и нарочно потерять.
Александр Петрович лукаво улыбнулся, Федосья рассмеялась и сказала, что всё поняла.
Порой глядела бабушка на внука, который неуклюже бродил по двору, собирая листья, и сердце её радовалось. Как она жила раньше без него? А если бы Ульянины травы подействовали?
«Душу выворачивает от одной мысли», — думала Федосья.
До чего славным рос мальчишка! Его неуклюжая походка была заметна невооружённым глазом. Впрочем, жители Сосновки наблюдали за Сашей с малых лет и привыкли к этой особенности, которую нельзя было скрыть даже широкими штанами. Мальчишка будто переваливался с боку на бок — «корячился», как говорили люди.
При первом знакомстве с ним недуг, конечно, бросался в глаза. И широкая улыбка, появлявшаяся на лице по любому поводу, порой вводила в недоумение. Доктор сказал, что это особенность нервной системы. Но людьми, за редким исключением, эта улыбчивость воспринималась как дружелюбие и доброта.
Малыш обожал бабушку, рос покладистым и ласковым. Несмотря на недуг, быстро приловчился к домашним делам. Если кто пытался поддразнить его, Сашка этого, казалось, не замечал.
Учёба давалась парню легко. Учителя в деревенской школе не отличались строгостью, а покладистый характер был достаточным основанием, чтобы не придираться. Читать и писать Саша выучился, хотя почерк сформировался неважный. А в счёте ему равных не было — так быстро складывал в уме трёхзначные числа, что все только удивлялись.
Когда мальчику исполнилось четырнадцать, Федосья разговорилась со своей внучкой Клавдией, которая приехала погостить из райцентра.
— Не пойму, чему ты радуешься, — пожала плечами Клавдия, не питавшая особых чувств к младшему брату. — Сашка, конечно, добрый и в школе хорошо учится. А чем он жить-то будет, когда вырастет?
— О чём ты, Клава?
— О том, что ты, бабуля, не вечная. Останется он один. Думаешь, нормальная девушка за такого пойдёт?
— А почему не пойдёт?
— Будто сама не понимаешь. Не хочется мне плохое говорить, Сашка мой брат, и я его люблю…
— Не ври. Говоришь, что любишь, а от самой холодом веет.
— Лучше я тебе сейчас холода этого самого напущу, чтобы ты головой думала. Ребёнком он, может, и полезен в хозяйстве, а как мужик — не думаю, что будет крепок. И ростом мал, и худой, и косолапит.
— Злая ты, Клавдия!
— А затем говорю, чтобы ты парня у своей юбки не держала.
— Куда ж я его дену?
— Раньше думать надо было. Интернат какой, где бы его обучили и на профессию направили. Или в подмастерья умельцу отдать.
— Какие умельцы в Сосновке?
— Вот и я о том. Надо тебе о Сашке думать. Повзрослеет — никто не будет его хвалить и кашей кормить за то, что он листья собирает и яйца из-под кур таскает.
Хотя и обиделась Федосья на внучку, всё же о словах её задумалась. Хороший парень Сашка, но не такой, как все. И доброта — это не профессия, как говорят умные люди.
Заговорила бабушка с внуком о том, как он будет жить, когда вырастет. Саша с улыбкой заверил, что готов браться за любую работу. И не лукавил — работать он любил и делал всё с душой.
Чтобы пристроить Сашку к какому-нибудь мастеру, ездила Федосья по ближайшим сёлам. Она честно говорила о его походке и слабости, но подчёркивала — честный, упорный, ответственный.
— Качества замечательные, — кивал председатель соседнего колхоза, — но в сельской местности без физической силы они бесполезны.
— Неужели нельзя парнишку пристроить? На самую простую работу.
— А нет у нас простой работы. В поле пашут от зари до зари — не пущу. Повару помогать — горячую кастрюлю понесёт, поскользнётся, себя обварит и другим навредит. К технике не пущу — беды натворит.
— А мальчик считает хорошо. Может, умение пригодится?
— Может, на почте или в сберкассе. Но для таких дел он молод. И, по правде, шуструю девчонку или бабу крепкую туда надо. Вот в городе бы нашлась работа. Моя тётка на фабрике — у них там местный парень бельё гладильщикам носит.
Щёки Федосьи вспыхнули. Её Сашка не глупыш! Телом слаб, но умом крепок!
Вечером она расплакалась, думая о горьком будущем внука. Саша подошёл, присел рядом, заглянул в глаза.
— Ты чего плачешь, бабушка?
— Сашенька, внучек мой бедный, несчастный! Сиротинушка ты мой!
— Бабушка, что ты говоришь? Я сиротой никогда не был — у меня ты есть! А ты мне и за папу, и за маму. И какой же я несчастный? Я всегда счастливым был — как родился. Клавдия мне всё рассказала. Если я выжил тогда — значит, я счастливчик, иначе не назвать.
Федосья невольно заулыбалась. До чего складно у мальчишки в голове сложилось! И прав её горемыка, по-своему счастливый.
После того разговора бабушке Люде ещё не раз случалось убедиться, что её внук прав. Вскоре каждому в Сосновке довелось удивиться, как парню везёт в жизни.
Однажды ему единственному из всех деревенских школьников довелось побывать в городе. Это была экскурсия, организованная райкомом комсомола. Из всей школы мог поехать только один ученик, и ребята единогласно решили — ехать Зорькину.
Благодарности мальчишки не было предела. Даже самые капризные мальчуганы не сомневались, что ехать должен Саша.
Поездка привела его в восторг. Снова и снова он рассказывал ребятам про карусели, парки и памятники. А дети слушали и радовались за доброго, славного, улыбчивого Сашку.
С того дня у парня появилась мечта. Он никому, особенно бабушке, не признавался в этом. Но случилось новое чудо, когда ему было шестнадцать.
В ту пору Клавдия, дочь Федосьи, работала в районном центре продавщицей. Мать поехала в город за покупками и навестить дочку.
— Меня будто чёрт дёрнул, — рассказывала потом Клавдия, — взять да и сказать Сашке, что могу взять его с собой.
Парень с радостью согласился. Он с восторгом выглядывал из окон грузовика и тихонько напевал.
— Притихни, — строго сказала Клавдия. — И чтобы там меня не позорил.
— Не буду, Клава, не буду!
— Нос рукавом не вытирай, на людей не глазей.
— Хорошо. А мы к тебе домой едем?
— Сначала домой, картошку завезём и соленья. А потом пойдём в больницу, где моя знакомая работает.
Саша с радостью предвкушал новые места. А сестра снисходительно глядела на него — ему шестнадцать, а ведёт себя как дитя.
В больницу Клавдия его не пустила — слишком старые и грязные были на Сашке ботинки. И куртка такая, что на людях стыдно появляться. Она оставила парня у входа.
Саша не обиделся — ему и здесь было интересно. Сколько сухих листьев валяется перед больницей! Убрать бы их, как он делал во дворе бабушкиного дома. И парнишка принялся собирать листья дубов и клёнов, с улыбкой разглядывая их. Вскоре площадка стала чистой, а жёлто-красная гора красовалась поодаль.
— Кто ж это у нас такую красоту навёл? — услышал Саша громкий женский голос и обернулся.
Из больницы вышла крупная круглолицая женщина в белом халате и с удивлением оглядела чистую площадку.
— Меня Сашей зовут, здравствуйте, — ответил парень. — Моя бабушка говорит, что сухие листья обязательно убирать, чтобы двор опрятным был.
— Правильно говорит твоя бабушка, — усмехнулась женщина. — Ты, Саша, молодец. А скажи-ка, откуда ты здесь?
— Моя сестра Клавдия тут к знакомой пришла. Мы из Сосновки приехали.
— Значит, мать пошла с дочкой повидаться, а ты тут порядок наводишь. А сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
Женщина задумчиво смотрела на парня, который продолжал воевать с листьями. Он собрал их в кучу, но ветер разносил их снова. Парнишка скрупулёзно собирал каждый.
— Я сейчас мешок дам, — произнесла женщина. — Не уходи.
Саша и не думал уходить. Как ему здесь нравилось! Вот бы приехать с бабушкой!
Вскоре новая знакомая принесла большой мешок, и он убрал листву. Мальчик увлёкся и не заметил, что у выхода из больницы женщина стоит с Клавдией. Они о чём-то говорили, показывая на него.
Саша заволновался. Ему показалось, что в этот момент решается его судьба.
— Бабушка, не плачь! — Клавдия сердито смотрела на мать. — Ты чего, Сашке добра не желаешь? Да парень под счастливой звездой родился!
— Знаю, Клавдюшка! — всхлипывала Федосья. — Не смотри на слёзы, не слушай причитаний. Сердце рвётся, что Сашеньку так далеко отпускаю. Я привыкла, что он всегда рядом. Но хочу, чтоб в люди выбился!
— Выбьется, ещё как выбьется! Нечего причитать. А то Сашка слёзы увидит, переживать будет. Ещё от работы откажется.
— Дай, Клавдюшка, хоть при тебе поплачу. А внука увижу — улыбаться буду. А ты расскажи, кем он в той больнице будет.
— Рабочим по зданию. Вера Васильевна, завхоз, рассказала, что прежний рабочий уже неделю не выходит.
— Захворал?
— Запил, бабуля! Не впервой. А у рабочего по зданию дел много — он и за дворника, и за сторожа. Но жалели его, потому что замены не было.
— А теперь на Сашку заменят?
— Да! Завхоз увидела, как парень старается, и сказала — вот такой нужен. Ответственный и трудолюбивый.
— Так ему всего шестнадцать!
— А берут шестнадцатилетних. По закону можно. Вере Васильевне Сашка так понравился, что она сразу пошла просить за него.
Поплакала Федосья, но, как обещала, при внуке слёзы уняла. Наказала Сашке в городе быть умницей, приезжать почаще.
— Я часто-часто буду приезжать! — сказал внук и обнял бабушку, чтобы она не видела его лица.
Так и стояли, обнимаясь, не глядя друг на друга. Никто не хотел показывать слёзы.
Своё обещание Саша сдержал — навещал бабушку почти каждую неделю. Дорога была долгой, но ему было неважно. Достаточно было показаться бабе Федосье на глаза, отведать её щей — и можно возвращаться.
Первое время бабушка переживала — как он там один? Но вскоре поняла, что её доброго, умного, честного мальчика городские люди любят так же, как деревенские.
— Ребята в общежитии не обижают? — спрашивала она.
— Что ты! Мы дружно живём. Убираемся по очереди, готовим. Я, бабуля, готовить научился. Приеду — пожарю тебе картошки!
— Ты отдыхать будешь, а не у печки стоять. А на работе не устаёшь?
— Устаю, но мне оттого даже хорошо. Знаешь, как я сплю?
Слушала Федосья внука, и сердце радовалось. Она чувствовала, что конец её близок, но теперь не боялась, что внук останется беспомощным.
В один из приездов Саша попал на похороны бабушки. Он плакал над гробом самого дорогого человека и обещал, что будет жить так, что на том свете бабе Федосье не будет за него стыдно.
И это обещание он сдержал.
Федосья Касаткина умерла спокойно, зная, что внук не пропадёт. Но не дожила до времён, когда с ним стали происходить самые невероятные события. Когда-то Саша сказал ей, что он счастливчик. Теперь в этом не было сомнений.
Детская больница была одним из важнейших учреждений города. Когда проводились интересные мероприятия, в администрацию присылали приглашения. Раньше их получали заведующая или главврач. Теперь же пригласительный доставался Александру Касаткину. Такое предложение выдвигала завхоз Вера Васильевна, и его всегда поддерживали.
Благодарность Саши не знала границ. К концертам и спектаклям он относился как к сказке. И, придя на работу, с восторгом рассказывал об увиденном.
— Я бы отдал ему десять билетов, если бы они были, — сказал однажды главврач, когда Саша с горящими глазами рассказал о концерте Муслима Магомаева.
Этот парень не пропустил ни одного события. Он был на концертах «Песняров», Валентины Толкуновой, Льва Лещенко, имел автографы любимых исполнителей.
Судьбе человека, который мог умереть при рождении, завидовал любой. Он жил ярко, интересно, насыщенно.
Среди друзей он был единственным, кто побывал за границей. Какими-то невероятными путями ему досталась путёвка в Чехословакию. Поездка доставила невероятное удовольствие.
— Мне казалось, я сплю и всё это снится, — рассказывал он.
Однажды в Москве Саша оказался на закрытом мероприятии молодых литераторов и режиссёров. Там он познакомился с Леонидом Быковым, который тогда снимал «В бой идут одни старики». Присутствующих сразили улыбка и обаяние никому не известного парня.
— Я бы хотел сниматься в кино, — сказал Саша.
— Этого не обещаю, — ответил Быков, — а на съёмочную площадку приходи. Посмотришь, как кино снимают.
После этого Саша с восторгом делился впечатлениями об атмосфере на съёмках фильма. И снова люди поражались, как интересно живёт этот улыбчивый парень со странной походкой.
Наше время
— Мам, как такое может быть? — Марта смотрела на мать широко раскрытыми глазами. — Он точно наш родственник?
— К сожалению, ты не помнишь мою бабушку Клавдию, — улыбнулась Елена Павловна. — Она была его старшей сестрой.
— Мам, как он мог за границу ездить? Я читала, что тогда с этим туго было.
— В Таиланд и Египет никто не летал. Но дядя Саша был в Польше, Болгарии, Чехословакии и Румынии. И объездил весь Союз.
— А ты его видела? Какой он?
— Да, в детстве мы с твоей бабушкой были у него в гостях. Он был очень хороший. Уже взрослый, но выглядел как подросток — много улыбался, чуть смущался. Саша был готов делиться всем, что у него есть — счастьем, радостью, едой. И чем больше он делился, тем больше хорошего случалось в его жизни.
Марта замолчала. Когда мама описала, как ходил дядя Саша, у неё даже слёзы навернулись — от жалости к человеку, который был так обделён судьбой. Но обделён ли? Хватит ли у кого духу сказать, что Александр Касаткин был обижен жизнью?
— Мам, — вдруг произнесла девушка, — концерты, страны, друзья — это всё хорошо. Но человеку нужна любовь, семья.
Елена Павловна улыбнулась и кивнула. Личное счастье пришло к Александру поздно. Он был любимчиком в любой компании, но у женщин успехом не пользовался.
И всё же, захоти он устроить жизнь раньше — смог бы. Но никогда не согласился бы на меньшее.
— В больнице работала медсестра Вера, — начала рассказывать Елена Павловна. — Неописуемая красавица, по крайней мере, так говорили.
— И Саша её любил?
— Да, говорили — с ума сходил. Но понимал, что с такой девушкой ему ничего не светит. Держался дружески, не навязывался.
— А как она к нему относилась?
— Как все — доброжелательно, тепло, с какой-то родственной любовью. А потом у неё случился роман с мужчиной, который её бросил беременную.
Марта, затаив дыхание, слушала. Собственные капризы казались ей вдруг мелкими и глупыми. Она желала услышать, что её замечательному родственнику повезло в любви.
— У Веры были строгие родители. Она боялась им говорить о беременности — мужа-то не было. Тогда Саша сказал, что готов стать мужем. Она подумала и согласилась.
— А как его приняли родители Веры?
— Сначала удивились — он был необычным человеком. Но вскоре были сражены его обаянием.
— А что дальше?
Елена Павловна рассказала, что они поженились. История умалчивает, полюбила ли Вера мужа. Но те, кто наблюдал их отношения, говорили — они очень тепло относились друг к другу.
У них родилась дочь Алёна, которую приёмный отец любил как родную. Девочка узнала, что Саша не её папа по крови, но до конца жизни относилась к нему как к самому дорогому человеку.
Больше детей не было. Может, проблемы со здоровьем у Саши, а может, просто не успели.
На третьем году семейной жизни Вера тяжело заболела. Муж ухаживал за ней два года, оставаясь любящим отцом для дочки. Когда Вера умерла, он всю любовь перенёс на Алёнку.
Накануне смерти Александр говорил, что прожил очень счастливую жизнь. Он был уверен, что редкий человек может похвастаться таким же везеньем.
Марта долго молчала, переваривая услышанное. В комнате было тихо — только часы мерно отсчитывали секунды.
— Мам, — наконец сказала она, — а он… он был счастлив? По-настоящему?
— Думаю, да. Знаешь, есть такая притча. Однажды ученик спросил мудреца: «Почему одним судьба даёт всё, а другим — ничего?» Мудрец ответил: «Судьба даёт каждому столько, сколько он способен вместить. Кто-то вмещает только обиды, а кто-то — целый мир».
— И что, дядя Саша вместил целый мир?
— Он вместил умение радоваться каждому дню. Он вместил благодарность за то, что жив. Он вместил любовь к людям, которая возвращалась к нему сторицей. И он вместил веру в то, что его жизнь — это подарок, а не наказание.
Марта встала и подошла к окну. За стеклом шёл дождь, по стеклу стекали капли, искажая вид на город.
— А я? — тихо спросила она. — Что я вмещаю?
Елена Павловна подошла и обняла дочь.
— Ты вмещаешь молодость, здоровье, любовь семьи. И ещё много всего. Просто иногда мы не замечаем того, что имеем, потому что слишком заняты тем, чего у нас нет.
Марта повернулась к матери и посмотрела ей в глаза. В её взгляде уже не было той обиды и зависти, что были час назад.
— Мам, а можно как-нибудь съездить на могилу дяди Саши?
— Конечно, дочка. Съездим в ближайшие выходные.
— И давай цветы купим. Много цветов.
— Хорошо. Он любил цветы. И всегда говорил, что настоящая красота — это та, которую мы создаём своими руками, а не та, которую получаем в подарок.
Марта улыбнулась. Она ещё не до конца понимала, что именно изменилось в ней за этот час разговора, но чувствовала — что-то важное перевернулось внутри.
В её голове вдруг возникла простая мысль: если человек, который едва выжил при рождении, который ходил так, что над ним смеялись, который не имел ни богатства, ни связей, смог прожить жизнь, полную чудес и счастья, — то что мешает ей?
Только она сама.
Через неделю они с матерью поехали на кладбище. Могила Александра Касаткина оказалась ухоженной — видно, Алёна, его дочь, навещала отца регулярно. На памятнике была фотография — молодой человек с широкой улыбкой и светлыми глазами. На его лице не было ни тени обиды или горечи — только радость.
Марта долго смотрела на это лицо, а потом положила цветы и тихо сказала:
— Спасибо тебе, дядя Саша. Я постараюсь быть достойной твоей памяти.
Елена Павловна стояла рядом и молчала. Она знала, что этот момент — начало чего-то нового в жизни её дочери.
По пути домой Марта вдруг сказала:
— Мам, а я, кажется, поняла. Счастье — это не то, что тебе даётся. Счастье — это то, что ты внутри себя выращиваешь. Как цветок. Можно ждать, что кто-то подарит тебе готовый сад, а можно посадить семечко и поливать его каждый день.
— И что ты хочешь посадить?
— Не знаю ещё. Но что-то хорошее. Обязательно.
Елена Павловна обняла дочь, и они пошли дальше — по мокрому после дождя асфальту, по которому уже пробивались первые лучи солнца.
Конец
