«Твоя жена — жаба в человеческом обличье». Глянь в это стекло, внучок: увидишь, что бабка твоя — жаба пучеглазая. А потом живи с ней сорок лет и доказывай, что любовь — это не когда искры из глаз, а когда тебя ухватом не убили
— А ну, подвинься, чурбан бесчувственный! Расселся тут, как царь на троне! Весь проход загородил!
Степанида, грузная, с руками-клещами и грудью, похожей на перевернутый чугунок, грохнула ведром о косяк. Дед Матвей, сухой и коричневый, как прошлогодний лист, даже бровью не повел. Только желваки заходили на скулах, когда он процедил сквозь зубы:
— Иди, иди, не запнись. С твоей-то тяжестью, гляди, порог не выдержит.
Он сощурился, провожая её насмешливым взглядом, пока та протискивалась в сени, задевая боками дверную раму и что-то бурча себе под нос про «старых маразматиков».
Внук Лёнька, сидевший тут же на корточках, тихонько хохотнул и пустил по бревенчатой стене солнечного зайчика. Стеклышко от разбитых отцовских часов, найденное утром в канаве, переливалось в его пальцах, как капля янтаря.
— Деда, а чего вы с бабкой всё время грызетесь? — спросил он, завороженно следя за тем, как светлое пятно скользит по щелям между досками. — Как собака с кошкой.
— А так уж повелось, Лёнька, — усмехнулся старик, почесывая щетинистый подбородок. — У нас любовь такая. Сорок лет друг друга точим, как жернова. Она меня — за лень, я её — за зычный голос. Главное, чтобы искры летели, а уж какой размах…
Со стороны огорода донесся истошный крик — это соседская наседка сцепилась с петухом из-за найденного червяка. Рыжий Васька, дремавший на поленнице, лениво приоткрыл один глаз, но, оценив бесперспективность драки, снова свернулся калачиком.
— Вот ведь, — вздохнул дед Матвей, — житуха наша куриная. Суета, гам, а по сути — всё та же кормежка. Люди тоже так: мечутся, перья летят, а потом приходит вечер — и сидят, как мы с тобой, на завалинке, считают синяки.
— А вы дрались когда-нибудь? — Ленька оживился. — По-настоящему?
— Ну, дрались… — дед замялся, хитро прищурившись. — Я её, бывало, коромыслом гонял, а она меня ухватом. Но это не драка, это танец такой, народный. А вообще, запомни, внучок: бить бабу — последнее дело. Если уж дошло до кулаков, значит, ума не хватило словами договориться.
Он вдруг замолчал и уставился вдаль, туда, где за крышами сараев медленно угасал закат, разливая по небу оранжевую патоку. Ленька знал этот взгляд — значит, сейчас начнется что-то интересное. Старик всегда так смотрел, когда собирался рассказать какую-нибудь историю из своей бурной молодости.
— Ты, Лёнька, это… — дед кивнул на стеклышко в его руке. — Вертишь тут. А знаешь ли ты, что не всякое стекло простое есть? Иной раз глянешь в него — и всю правду увидишь, как она есть. И свою, и чужую. Только вот беда: ту правду не всякий выдержать может.
Ленька перестал вертеть осколок и насторожился.
— А ты, деда, видел такое? — спросил он, чувствуя, как по спине побежали мурашки, хотя вечер был теплым.
Дед Матвей помолчал, собираясь с мыслями, и начал не спеша, будто старую пластинку на патефон ставил:
— Был у меня в молодости дружок закадычный — Игнатом звали. Жили мы с ним по соседству, через огороды друг от дружки. Вместе в речке купались, вместе в карты на патроны играли, вместе за девками бегали, когда чуток подросли. Игнат — парень был видный: высокий, кудрявый, плечи — косая сажень. Девки на него вешались гроздьями, как рябина на закате.
Он замолчал, достал из кармана жилетки кисет, начал неторопливо скручивать цигарку.
— Только вот беда стряслась у Игната, — продолжал дед, чиркая спичкой о ноготь. — В начале двадцатых, до самой большой войны еще, мор у нас в округе прошел. Тифозная зараза. Семью его всю скосила: и отца, и мать, и сестренок малых. Остался он один, как перст, в избе пустой. А было ему тогда шестнадцать, не больше.
Ленька сглотнул, представив эту страшную картину.
— Ушел он к дальней родне в Ржавки, месяца на два, — дед выпустил колечко дыма в вечернее небо. — Помогал там по хозяйству, может, и душу лечил. А когда вернулся — в деревне нашей уже никого из его семьи не осталось. Всех схоронили. Стоит Игнат посреди своей избы, и такая тоска его накрыла, что хоть в петлю лезь. Но он не полез. Зато заскоруз душой, как земля после засухи.
Вот и начали к нему бабы липнуть, — дед усмехнулся, стряхивая пепел. — Кто пирогом угостит, кто рубаху постирать предложит. А он — ни в какую. Все не те, да не этакие. Так и жил бирюком год, наверное.
— А как же хозяйство? — спросил Ленька, уже полностью захваченный историей.
— А хозяйство — тяжко одному, — признал дед. — Скотину подоить до свету, огород вскопать, да еще и печь истопить. Вот и смекнул Игнат, что надо ему к тетке в соседнее село за советом сходить. Женщина она была старая, мудрая, может, и присоветует что.
Собрался он в дорогу, — дед затянулся и прикрыл глаза, словно видел ту самую тропинку. — Идет лесом, мимо старого оврага, где, говорят, раньше разбойники табун держали. Глядь — а на тропе что-то блестит. Поднял — зеркальце небольшое, круглое, с ручкой, выточенной из кости, пожелтевшей от времени. Вроде и ничего особенного, а стекло чистое, как слеза.
Пришел он к тетке, чаю попили, поговорили, и показал он ей находку. — Старик понизил голос до шепота. — А тетка та, надо сказать, зналась с этими вещами. Она зеркальце в руки взяла, повертела, к свету поднесла и лицом переменилась. «Ох, Игнатушка, — говорит, — непростое это стекло. С ним осторожно надо. А тебе оно самому пригодится. Хочешь невесту себе выбрать — сперва в него загляни. Оно тебе всю подноготную покажет: кто перед тобой — человек али нечисть под личиной».
Игнат посмеялся сначала, — продолжал дед Матвей, — да тетка на него так строго глянула, что смех сразу прошел. «Ты, — говорит, — на ночь глянь в него. Себя в нем узришь. А потом уж и про других судить станешь».
Вернулся Игнат в свою избу, а уж вечер наступает. И только он за порог переступил, слышит — калитка скрипнула. Глядит — а к нему Марфа, вдова молодая, что через дорогу жила, идет. Баба видная, румяная, в теле, глаза масленые, сама вся мягкая, как переспелая дыня.
«Здравствуй, Игнатушка, сокол мой ясный, — мурлычет она, а сама в избу напрашивается. — Что ж ты все один да один, ровно сыч в дупле? Дай, думаю, зайду, проведаю. Не надо ли чего подсобить?»
Дед Матвей картинно скосил глаза и скривил губы, изображая Марфу:
— А сама-то так и липнет к парню, так и липнет. Игнат сначала растерялся, а потом вспомнил про зеркальце. Достал его из-за пазухи да и говорит: «А ну-ка, Марфушка, поглядись в это стеклышко. Вижу, прихорашиваться ты любишь, вот и полюбуйся».
Схватила баба зеркальце, приложилась к нему, глянула — да как взвизгнет! — Дед аж подпрыгнул на лавке, изображая испуг. — Бросила стекло на пол, подол подхватила — и вон, только пятки замелькали! А на полу-то зеркальце лежит, целое.
Поднял Игнат, сам заглянул в него, а там… — старик сделал многозначительную паузу, — там жаба сидит, пучеглазая, в тине, и рот до ушей. И понял он тогда: не человек перед ним был, а сущность мерзкая, под личиной красивой пряталась.
— Ой, деда, страсти-то какие! — прошептал Ленька, хотя глаза его горели от любопытства.
— А то! — дед Матвей почесал затылок. — С той поры и пошла у Игната жизнь веселая. Кто к нему с лаской — он зеркальце подносит. Увидит там либо змею подколодную, либо свинью, либо пустоту черную, как прорва. Отбоя от баб не было, да только все они как на подбор оказывались — одна другой краше, да нутром гнилые.
Игнат, конечно, не везде правду говорил. Иной раз сделает вид, что полюбовался, да и выпроводит гостью под благовидным предлогом. А сам ночами не спит — все ждет, когда же ему попадется та, что будет настоящей.
— И что, так и не попалась? — спросил Ленька, затаив дыхание.
— Погоди, не торопи, — осадил его дед. — Пришло время, и нашлась управа на Игната. Приехала к своему брату в наше село девушка из города. Говорили, институт закончила, в учительницы готовится. А звали её Варварой. Высокая, тонкая, как березка, и лицом светлая. Ходит по деревне — все мужики шеи сворачивают, а она ни на кого и не глядит, скромная такая, воспитанная.
Игнат, как увидел её впервые, так и замер. — Дед мечтательно закатил глаза. — Стоит она у колодца, воду набирает, а солнце в волосах у неё запуталось, и сияет. И сердце у Игната так и ёкнуло, так и забилось, что он аж за угол дома спрятался, чтобы она его не заметила.
Неделю он ходил вокруг да около, все боялся к ней подойти. А вдруг, думает, загляну в свое зеркальце — а там чудище? Что тогда делать? Ведь сердце-то уже не спрашивает, оно уже выбрало. Наконец, осмелился. Подошел, поздоровался, спросил, как зовут.
«Варвара», — ответила она, и голос у неё был, как ручеек весной.
Стали они встречаться. То у реки посидят, то в лес за грибами пойдут. Варвара оказалась девушкой умной, начитанной, рассказывала Игнату про города дальние, про книги разные. А он слушал и чувствовал, что рядом с ней душа его оттаивает, словно лед на солнце. Про зеркальце он и думать забыл. Завалялось оно где-то в сундуке, запылилось.
А время к осени пошло, — дед вздохнул. — Стоят они как-то вечером у калитки, прощаются. И тут ветер подул, соринка Варваре в глаз попала. Трет она глаз, платочком вытирает, а вынуть не может. Игнат суетится вокруг, помочь хочет. Вспомнил про зеркальце — оно у него всегда с собой было, в кармане жилетки, на всякий случай. Достал, подает: «Поглядись, может, увидишь, где соринка».
Варвара взяла, вынула соринку, а потом задержала взгляд на стекле. «Странное у тебя зеркальце, Игнат, — говорит. — Какое-то мутное. Я себя в нем не узнаю. Будто не я смотрю, а кто-то чужой».
Тут Игнат и вспомнил. Вспомнил, и кровь у него в жилах заледенела. Взял он зеркальце обратно, попрощался и пошел домой. Идет, а ноги не слушаются. В кармане зеркальце лежит — холодное, тяжелое, будто кусок льда. А взглянуть в него страшно. Вдруг он увидит там что-то такое, после чего жизнь его кончится? Ведь полюбил он Варвару уже так, что без нее и дышать не мог.
Пришел в избу, зажег керосиновую лампу, поставил на стол. Достал зеркальце, положил перед собой. Руки дрожат, как в лихорадке. Долго сидел, все не решался. А потом раз — и глянул.
Старик замолчал. Ленька смотрел на него во все глаза, забыв дышать.
— А там, — голос деда Матвея стал тихим и хриплым, — там была девушка. Самая обыкновенная девушка. Только не лицом, а всей душой. Он увидел, как она маленькой девочкой на руках у отца смеется. Увидел, как она книжки в институте читает при свечке, пока другие спят. Увидел, как она одна в чужом селе, среди чужих людей, и как тоскует по дому. И еще он увидел, что в душе у нее есть место, пустое такое, и оно ждет, когда его заполнят — любовью, заботой, теплом. И оно, это место, было чистое, как первый снег.
А потом стекло замутилось, и Игнат увидел в нем свое собственное отражение, и оно было совсем не таким, как в обычном зеркале. Он увидел себя — не красивого парня, а испуганного мальчишку, который боится ошибиться, боится поверить, боится открыться. И понял он тогда, что все эти годы он не невест проверял, а себя от них защищал. И что зеркальце ему не жен показывало, а его собственный страх, принявший разные обличья.
— Деда, — прошептал Ленька, — а как же Марфа? И та, которая жабой оказалась?
Дед Матвей усмехнулся, но усмешка получилась грустной:
— А кто знает? Может, и вправду была в ней злоба, а может, Игнат её такой увидел, потому что сам к ней ничего не чувствовал, кроме насмешки. Сильная штука — зеркало, Лёнька. Оно не столько человека отражает, сколько того, кто в него смотрит.
— И что потом было? — не унимался внук. — Женился он на Варваре?
— Женился, — кивнул дед. — Через месяц. И свадьба была — на всю округу. И жили они душа в душу. А зеркальце то Игнат в тот же вечер в реку выбросил. «Не нужна мне, — говорит, — такая правда. Своей, живой, человеческой хватит».
Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как где-то далеко лают собаки, а на небе загораются первые звезды.
— А Игнат этот… — Ленька запнулся, что-то соображая. — Деда, а Игнат — это ты?
Старик долго молчал, глядя на огонек своей погасшей цигарки. Потом сплюнул через губу и крякнул:
— А кто ж еще-то? Игнатом меня в молодости звали, пока не окрестили Матвеем в честь деда. Только вот Варвара твоя бабка. А зеркальце я, выходит, зря выбросил. Потому как вместо того, чтобы в нее смотреть, я все в тебя смотрелся, в свою обиду да в свои страхи. Вот и живем теперь, как собака с кошкой, хотя могли бы…
Он не договорил. В дверях сеней показалась грузная фигура Степаниды. Она уперла руки в бока, и ее голос прогремел на всю улицу:
— Опять, старый черт, сказки травишь! Ребенка байками глупыми пичкаешь! А ну, Ленька, марш домой! Мать твоя обыскалась уже!
Ленька вскочил, будто его ветром сдуло. Он сунул стеклышко от отцовских часов в карман и уже было собрался бежать, но дед Матвей вдруг схватил его за рукав.
— Постой, — тихо сказал он. — Стекло это обыкновенное. Его можно не бояться. Но запомни, внучек: если когда-нибудь встретишь человека, глядя на которого тебе не нужно будет никаких зеркал, чтобы увидеть правду — держись за него. А если нет — лучше одному, чем с той, что покажется тебе жабой только потому, что ты сам испугался.
Ленька кивнул и, вырвавшись, опрометью бросился к калитке. Он бежал по улице, и в его кармане позвякивало стеклышко, отражая бледный свет луны, который только начинал разливаться по спящей деревне. А где-то за спиной у него, на крыльце старого дома, дед Матвей тяжело поднялся и пошел навстречу ворчащей жене, и впервые за долгое время он смотрел не под ноги, а на её лицо, освещенное тусклым светом из окна, и пытался разглядеть в нём ту самую Варвару, которую когда-то увидел в волшебном стекле много лет назад.
— Эй, старуха, — окликнул он, когда Степанида уже скрылась в сенях.
— Чего тебе? — донеслось оттуда недовольно.
— Ничего. Просто… иди сюда. Постой со мной. Звезды нынче больно яркие.
Наступила тишина. Потом дверь скрипнула, и на крыльце, рядом с дедом Матвеем, появилась широкая, как корыто, фигура. Они стояли молча, глядя в небо, и в свете звезд их тени сливались на дощатом полу в одну.
Ленька, уже добежав до своего дома, остановился перевести дух. Он вытащил из кармана стеклышко и поднял его к небу. В нем, маленькое и перевернутое, отражалось огромное звездное небо. Он долго смотрел на него, а потом, размахнувшись, забросил осколок в густую крапиву, росшую у забора.
«Не нужна мне такая правда, — подумал он словами деда. — Я свою, живую, найду».
И, улыбнувшись своим мыслям, он побежал в дом, где мать уже накрывала на стол, и пахло горячим молоком и свежим хлебом, и где не нужно было никаких волшебных зеркал, чтобы чувствовать себя дома.
