Она выбрала калеку-конюха вместо титула и состояния, плюнув в лицо всему высшему свету и его прогнившим правилам приличия
Теплоход «Императрица» мерно разрезал бирюзовую гладь залива, оставляя за кормой пенную дорожку, похожую на кружевной шлейф невесты. Зеленые берега, поросшие вековым лесом, медленно проплывали мимо, создавая иллюзию вечности и покоя. На верхней палубе, облокотившись о полированные перила из красного дерева, стояла юная особа. Ее воздушное платье цвета слоновой кости трепетало на ветру, но сама она казалась высеченной из мрамора — гордая осанка, вздернутый подбородок, взгляд, устремленный в темную, отражающую облака воду.
— София, умоляю тебя! — раздался за спиной взволнованный голос гувернантки, грузной дамы в накрахмаленном чепце. — София, ты можешь потерять равновесие. Это недопустимо для барышни твоего положения.
Девушка лишь чуть заметно закатила глаза, продолжая изучать свое отражение в воде. Ей было семнадцать, и она действительно считала, что знает о жизни больше, чем все эти вечно суетящиеся взрослые. Внезапно рядом, словно из ниоткуда, возник мальчик. Ему было не больше шести. Он был худ, как жердь, а его одежда представляла собой жалкое подобие матросского костюма — штопаный-перештопаный бушлатик и штаны, явно сшитые из мешковины. Русые, давно не стриженные волосы падали на глаза, но сквозь эту небрежность ярко и пронзительно сияли глаза — цвета индиго, такие глубокие, что в них можно было утонуть.
— Сударыня, вам не страшно? — спросил мальчик тихо, с акцентом, выдававшим в нем уроженца западных провинций.
София, тронутая его внезапным появлением и странным вопросом, улыбнулась краешком губ.
— Нет, мой друг. А тебе?
— Мне всё равно, — пожал он остренькими плечиками. Голос его был бесцветным, словно он говорил о погоде. — Наверное, так было бы даже правильно. Упаду — и он избавится от лишнего рта. От никчемного найденыша.
— Кто — он? — сердце Софии дрогнуло. Она наклонилась к мальчику, забыв о приличиях. — Кому станет легче? И кто посмел назвать тебя такими словами?
— Дядя Теодор… — начал было мальчик, но не договорил.
— Тео! Тео, черт бы побрал этого сорванца! — громкий, уверенный баритон разорвал тишину палубы. С трапа, ведущего в каюты первого класса, спустился мужчина. На нем был безупречный костюм-тройка из тонкой шерсти, начищенные до зеркального блеска оксфорды, а на голове — канотье, лихо сдвинутое набекрень. Его холеное лицо с аккуратно подстриженной эспаньолькой выражало брезгливость.
Мальчик инстинктивно сжался, втянув голову в плечи, словно ожидая удара.
— Ах, вот ты где, пугало огородное, — процедил мужчина, даже не пытаясь скрыть насмешку.
— Дядя… вы спали, и я вышел подышать… — голос Тео дрожал.
Дядя? София опешила. Этот щеголь, от которого разило дорогим табаком и самодовольством, — опекун этого оборванца? Между ними не было ни капли родственного сходства.
— Мадемуазель, — мужчина склонил голову в легком поклоне, коснувшись полей шляпы. Его тонкие губы растянулись в улыбке. — Надеюсь, этот маленький бродяга не обеспокоил вас своими глупостями?
— Нисколько, — отрезала София холодно, чувствуя, как внутри закипает гнев. — У вас замечательный, воспитанный племянник.
— София! — послышался строгий голос отца, который вышел из рубки в сопровождении капитана.
Мужчина, усмехнувшись, схватил Тео за воротник, приподняв его над палубой, словно котенка, и быстро зашагал прочь, на прощание еще раз приподняв шляпу.
Весь остаток пути София не могла выбросить из головы синие глаза мальчика. Мысль о несправедливости жгла её изнутри. Как могло случиться, что такой изысканный господин содержит родственника в лохмотьях? Она искала встречи с Тео. Ей удалось тайком сунуть ему в карман новенький гребень из черепахового панциря, а однажды, встретив на корме, высыпала в его грязные ладони пригоршню мятных леденцов.
— Зачем вы это делаете, сударыня? — прошептал Тео, сжимая драгоценности. — Я буду молиться за вас. Каждый день.
Его благодарность была настолько искренней, что у Софии сжималось сердце. Она, избалованная вниманием и роскошью, вдруг почувствовала острое желание защитить этого ребенка. Ей казалось чудовищным, что такой мужчина, как её отец — владелец этой флотилии и нескольких фабрик, — не может вмешаться и навести порядок.
Она решительно направилась в каюту отца.
— Папа, нам нужно поговорить. Сию же минуту.
Отец, грузный мужчина с окладистой бородой, обсуждал с капитаном карты и грузы. Увидев решительное лицо дочери, он отложил трубку.
— Дочь, это не может подождать?
— Нет. И капитан тоже должен это слышать. Возможно, потребуется его помощь.
Капитан, пожилой морской волк с лицом, обветренным всеми ветрами, улыбнулся в усы. Он всегда умилялся горячности этой юной барышни.
— Хорошо, Софи. Я слушаю. Только, надеюсь, это не очередной каприз по поводу нового платья или недовольства меню?
Обычно София обижалась на такие намеки, но сейчас она только отмахнулась и выпалила, захлебываясь негодованием: там, на пароходе, находится мальчик, которого истязают и унижают. Что его опекун — самозванец. А может, и вовсе не родственник, а похититель, который использует ребенка как слугу?
— Мистер Хардинг, — капитан задумчиво почесал затылок, обращаясь к отцу Софии. — Знаете, я тоже присматривался к этой парочке. Франт, а мальчишка в обносках. Странно это. Мисс София права: тут что-то нечисто. Но, увы, моя старая голова не сообразила раньше.
— Что значит «увы»? — нахмурился мистер Хардинг.
— А то, что сегодня на рассвете, пока мы стояли на рейде в гавани Святого Патрика, они сошли на берег. Там их ждал запасной экипаж. Теперь их и след простыл.
София побледнела. Чувство вины острым ножом вошло в грудь. Она могла, должна была действовать быстрее.
Прошло двенадцать лет.
Южная плантация «Маргаритки», принадлежащая богатому семейству Ленуар, утопала в зелени и цветах. Воздух был тяжел от сладкого аромата магнолий и жасмина. На лужайке перед большим белым домом с колоннами резвилась девочка лет пяти. Её звали Кларисса, но для всех она была просто Рисси. Белое, расшитое лентами платье колоколом вздымалось, когда она бежала, а черные кудряшки выбивались из-под кружевного чепчика.
— Мисс Рисси! Мисс Рисси, ради всего святого, остановитесь! — толстая служанка Агата, тяжело дыша, пыталась догнать свою воспитанницу, но та была быстра, как ящерица.
Рисси, заливаясь звонким смехом, неслась через луг, где паслись чистокровные скакуны. Она бежала прямо под ноги огромному вороному жеребцу, который, испугавшись шума, начал бить копытом.
— Ах! Помогите! Кто-нибудь! — завопила Агата, падая на колени.
Вдруг откуда ни возьмись из кустов сирени вылетел молодой парень. Он двигался стремительно и бесшумно. Схватив Рисси поперек живота, он одним движением откатился с ней в сторону, прикрыв её своим телом. Жеребец взвился на дыбы, его копыта опустились в том самом месте, где секунду назад была девочка.
Рисси, испуганная, но целая, разрыдалась, вцепившись в шею спасителя. Парень встал, держа девочку на руках. Он был строен, широк в плечах, с резкими, но правильными чертами лица. Глаза его были того самого пронзительного индиго цвета.
Со всех сторон сбегались люди. Из Большого дома выбежала прекрасная молодая женщина — мать Рисси, мадам Женевьева Ленуар, чья красота славилась на весь округ.
— Рисси! Дитя мое! — мадам Ленуар выхватила дочь из рук незнакомца и прижала к груди. — Кто этот молодой человек?
— Это конюх, мэм, — подбежал управляющий, мистер Барнс. — Зовут Теодор. Сын нашего кузнеца. Толковый парень, лошадей любит. Но юркий… иногда за ним глаз да глаз нужен.
— Теодор? — мадам Ленуар взглянула на парня. — Ты спас мою дочь. Я в долгу перед тобой. Чего ты хочешь?
Парень молчал, опустив глаза. Рисси, уже успокоившись, потянулась к нему ручками.
— Ховоший дядя, — лопотала она. — Он меня спать.
— Мэм, — наконец произнес Теодор глухим голосом. — Ничего мне не нужно. Я просто делал, что должно.
— Нет, так не пойдет. — Мадам Ленуар покачала головой. — Отныне ты будешь получать двойное жалование. И пусть мальчик… — она повернулась к управляющему, — всегда имеет доступ к кухне. Он не должен знать голода. А ты, — она снова взглянула на Теодора, — всегда можешь прийти поиграть с Рисси. Она, кажется, нашла в тебе друга.
— Благодарю, мэм, — поклонился Теодор.
— Пака, Тедя! — крикнула Рисси, улыбаясь сквозь слезы.
Так началась эта дружба. Рисси, росшая без братьев и сестер, окруженная лишь прислугой и строгой матерью, привязалась к Теодору всей душой. Она пропадала на конюшне, чем приводила в ярость своих гувернанток. Теодор катал её на спине старого мерина, учил чистить сбрую, показывал, как по ржанию лошади понять её настроение.
Однажды Рисси, играя с садовыми ножницами, порезала палец. Побежав к Теодору, она показала окровавленную руку. Он бережно взял её ладошку, подул на ранку и прошептал какие-то древние слова, которым научила его когда-то давно цыганка, кочевавшая с табором мимо их старого дома. Боль утихла мгновенно, а порез затянулся, оставив лишь тонкую розовую ниточку.
— Ты волшебник, Тео! — восхищенно выдохнула Рисси.
— Нет, маленькая госпожа. Это просто трава, что растет у ручья, и вера в то, что боль можно прогнать словами.
Они росли. Теодор превращался в статного, молчаливого мужчину с руками, привыкшими к тяжелой работе, и глазами, полными какой-то древней печали. Рисси же из кудрявого сорванца превращалась в утонченную девушку. Соседи прочили ей блестящую партию, мадам Ленуар мечтала о выгодном замужестве для дочери.
Когда Рисси исполнилось четырнадцать, мадам Ленуар заметила, что дочь слишком часто смотрит в сторону конюшни, слишком тепло улыбается, когда речь заходит о конюхе. Это вызвало тревогу. В одно утро, без предупреждения, Рисси отвезли в закрытый пансион благородных девиц «Снежные вершины», расположенный высоко в горах, где сестры-капуцинки должны были выбить из неё дурь и привить истинно аристократические манеры.
Рисси сбегала дважды. Первый раз её поймали у подножия горы, в долине. Второй раз она почти добралась до ближайшей станции дилижансов. После этого настоятельница заперла её в келье на хлеб и воду на три дня.
Четыре года спустя из ворот пансиона вышла совершенно иная девушка. Она двигалась плавно, говорила тихо и смотрела в пол. Её смирение было безупречным. Вернувшись в поместье, Рисси говорила матери, что чувствует призвание к монашеской жизни, чем приводила в восторг всех набожных тетушек и кузин.
— Она образумилась, — шепталась прислуга. — Святые сестры выгнали из неё беса.
Но по ночам, когда дом затихал, Рисси выскальзывала в сад.
Теодор, все эти годы работавший в поместье, избегал её. Он видел, как изменилась его любимая подруга детства, и боль разрывала его сердце. Он бродил вокруг усадьбы, как тень, надеясь хоть мельком увидеть её силуэт в окне, но стоило ему встретиться с ней взглядом на людях, как она отворачивалась с каменным лицом.
Отчаявшись, однажды ночью он оседлал своего любимого вороного жеребца по кличке Шторм и поскакал прочь, в лес, чтобы там, в одиночестве, выплакать свою тоску. Он мчался так быстро, что ветер свистел в ушах, и клял себя за то, что посмел мечтать о недосягаемом.
Он вернулся в конюшню только под утро. Тихо открыв дверь, он замер.
Рисси стояла у денника Шторма, гладя его бархатный нос. На ней было простое белое платье, волосы распущены. Она обернулась на скрип двери.
— Теодор… — её голос дрогнул. — Так-то ты держишь клятву? Или ты забыл то лето на маковом поле?
Он сделал шаг вперед, не веря своим глазам.
— Рисси… я думал… ты стала другой.
— Я притворяюсь, болван! — прошептала она сквозь слезы, бросаясь ему на шею. — Ты что, хочешь, чтобы меня снова сослали в эту ледяную тюрьму? На четыре года? Я должна была притвориться, чтобы меня оставили в покое.
Он обнял её, вдыхая знакомый с детства запах жасмина.
— Выведи Шторма, — прошептала она. — Поедем кататься. Как раньше.
И снова потекли дни, полные тайных встреч. Они встречались в заброшенной беседке, в старой оранжерее, на дальнем берегу озера. Казалось, время повернуло вспять.
Но идиллия рухнула за завтраком. Мистер Барнс, управляющий, сидя во главе стола в доме для служащих, обратился к Теодору.
— Сынок, — начал он, отхлебывая чай из блюдца. — Пора тебе остепениться. Я присмотрел тебе невесту. Дочь кузнеца из соседней деревни, Розали. Девка работящая, видная. Чего тянуть?
Теодор поперхнулся, закашлялся.
— Отец, я… не готов.
— Не готов? — брови Барнса сошлись на переносице. После завтрака он затащил Теодора в кузницу и, схватив за ухо, прошипел:
— Ты думаешь, я слепой, парень? Куда ты каждую ночь ходишь? Не смей даже смотреть в сторону главного дома! Ты для мисс Рисси никто! Ты — сын кузнеца, найденный на пороге! Ты хочешь, чтобы тебя вышвырнули вон пинком под зад? А её? Ты хочешь её позора?
— Я люблю её, — выдохнул Теодор.
— Любовь? — горько усмехнулся Барнс. — Ты — глупец. Её уже обручили месяц назад с сыном судьи из столицы. Пока ты здесь прозябал, решались большие дела.
— Ты лжешь! — заревел Теодор, вскипая. — Ты всегда меня ненавидел! Я тебе не родной!
Барнс побледнел и выпрямился.
— Да, — сказал он глухо. — Ты не мой сын. Ты — сын хозяина этого поместья, покойного отца мадам Женевьевы. Твоя мать работала здесь прачкой. Старый господарь согрешил с ней, а когда та умерла в родах, велел отдать тебя мне, чтобы не позорить семью. Может, потому тебя и тянет к господам… Кровь зовет…
— Не смей! — закричал Теодор, отталкивая отца, который пытался его обнять. — Не смей обнимать меня!
Он выбежал вон и пропадал до ночи. Вернувшись в конюшню, он застал Рисси. Она опустилась на солому рядом с ним, как привыкла это делать с детства.
— Это правда? — спросил он, не глядя на неё. — Ты обручена?
Она вздрогнула и опустила голову. Молчание было красноречивее слов.
— Когда ты собиралась мне сказать? — его голос был ледяным.
— Тео… — прошептала она. — У нас нет будущего. Ты знаешь это.
— Есть! — он схватил её за плечи, встряхнул. — Уйдем! Я найду работу в городе, на верфи. Мы будем путешествовать, помнишь, мы мечтали? Увидеть море, горы…
Она покачала головой, и её плечи поникли.
— Нет, милый. Я не могу. Ты не знаешь, что это такое — жить в нищете. Сестры в пансионе… они показали мне, что такое лишения. Я не готова отказаться от всего. От тепла, от еды, от платьев…
— Но ты же не любишь его! — почти выкрикнул он.
— Не люблю, — она подняла на него заплаканные глаза. — Но он — моя ровня. Это единственное, что имеет значение в этом мире. Если тебе станет легче… я буду любить тебя всю жизнь. Своего первенца я назову твоим именем. А теперь прощай, Теодор.
Она встала и, не оглядываясь, вышла из конюшни.
Теодор остался стоять посреди пустого стойла, сжимая кулаки. Гнев и отчаяние душили его. Он накинул седло на Шторма, вскочил и, не разбирая дороги, понесся прочь. Он скакал всю ночь, а когда утром конь выбился из сил, Теодор спешился у обрыва, глядя на рассвет, заливающий долину кровавым светом.
Он вернулся в поместье через три дня. Его лицо было жестким, глаза — пустыми. Он не искал встречи с Рисси, не смотрел в сторону главного дома. Он работал от зари до зари, загоняя себя до изнеможения.
За неделю до свадьбы Рисси в поместье разразился скандал. В кабинете мадам Женевьевы случился пожар — перегорела старая проводка. Огонь быстро распространялся. Весь дом вскочил на ноги. Слуги выносили мебель, картины, драгоценности.
Рисси, проснувшаяся от криков, выбежала в коридор. Дым застилал глаза. Она бросилась к лестнице, но путь был отрезан огнем. Она оказалась в ловушке на втором этаже.
— Рисси! — кричала снизу мать. — Прыгай!
Но было высоко. Внизу стояли люди с одеялами, но никто не решался подняться по пылающей лестнице.
Вдруг из толпы вырвался Теодор. Он обмотал голову мокрой тряпкой и, не слушая окриков, вбежал в горящий дом.
Внутри все трещало и стонало. Потолок угрожающе накренился. Он нашел её в дальней комнате, где она стояла, прижавшись к окну, парализованная страхом.
— Идем! — крикнул он, хватая её за руку.
— Лестница горит! — закричала она.
— Тогда через окно! — Он разбил стекло табуретом. Увидев внизу клумбу с кустами роз, он бросил туда несколько подушек, сорванных с кровати.
— Прыгай!
— Я боюсь!
Он схватил её на руки. В этот момент часть крыши с грохотом обрушилась за их спинами, огненный вихрь едва не опалил их.
— Доверься мне! — закричал он и, не колеблясь, прыгнул вместе с ней вниз.
Они упали в кусты. Теодор подставил свое тело, приняв весь удар на себя. Рисси отлетела в сторону и потеряла сознание.
Когда она очнулась, вокруг суетились люди. Её лицо было перепачкано сажей, но она была цела. Она вскочила, озираясь.
— Тео! Где Тео?
Он лежал на траве в отдалении. Врач, вызванный из соседней деревни, качал головой. У Теодора был перелом позвоночника. Он не чувствовал ног.
— Он не сможет ходить, — тихо сказал доктор мадам Женевьеве. — Возможно, навсегда.
Неделю Рисси не отходила от его постели в комнатке при конюшне. Она сама меняла повязки, поила его отварами, читала вслух книги. На её помолвку было решено смотреть как на несостоявшуюся. Отец жениха, узнав, что невеста сиделкой ухаживает за конюхом, забрал свои слова обратно.
— Опозорена, — шептались в гостиных. — Сошлась с мужиком, да еще и калекой.
Мадам Женевьева была в ярости, но Рисси была непреклонна.
— Ты погубишь свою жизнь, — сказала она дочери, глядя, как та с утра уходит в конюшню.
— Нет, маман, — ответила Рисси, не оборачиваясь. — Он спас её. И я обещала ему это много лет назад. Просто я забыла.
Она вошла в комнату Теодора. Он лежал с закрытыми глазами.
— Зачем ты это сделал? — тихо спросила она, садясь рядом. — Знал ведь, чем это кончится.
— Я помнил, — открыл он глаза. В них, несмотря на боль, горел тот же синий огонь. — Я дал клятву на маковом поле. Любить вечно. И защищать.
— А я чуть не сломалась, — прошептала она, беря его за руку. — Я думала, что важнее — положение, комфорт. Но без тебя это всё — прах.
Она наклонилась и поцеловала его в лоб.
— Теперь я буду твоими ногами, Тео. И мы никуда не уйдем. Мы останемся здесь. Я буду смотреть в твои глаза, пока они не погаснут.
Теодор слабо улыбнулся и сжал её пальцы.
— Ты снова говоришь как та девчонка, которая бегала от няньки к лошадям.
— Я и есть та девчонка, — ответила она. — Просто я устала притворяться.
Через год у них родился сын. Вопреки всем запретам мадам Женевьевы, которая так и не смирилась с выбором дочери, Рисси назвала его в честь отца — Теодором-младшим.
Теодор-старший так и не встал на ноги, но они приспособили для него низкую коляску, и каждое утро он выезжал на ней к денникам, чтобы наблюдать, как его сын делает первые шаги среди лошадиного теплого запаха сена.
Однажды, когда мальчику исполнилось три года, Рисси везла Теодора по аллее к старому маковому полю, которое буйно цвело, несмотря на то, что за ним давно никто не ухаживал.
— Папа, смотри! — мальчик бежал впереди, размахивая руками. — Красное море!
Теодор посмотрел на бескрайнее алое поле, на жену, чьи волосы развевал ветер, на сына, такого же синеглазого, как он сам.
— Рисси, — сказал он тихо. — Помнишь, мы хотели путешествовать? Увидеть море, горы?
— Помню, — она остановила коляску и села на траву рядом с ним.
— Я понял, что это всё уже есть у меня, — он взял её руку и поднес к губам. — Ты — море, сын — моя скала, а это поле — наша вечность.
Она прижалась щекой к его колену, и они долго молча смотрели, как их сын, смеясь, ныряет в высокие травы, исчезая и появляясь вновь, как маленькое солнце, которое они смогли удержать вопреки всему миру, всей этой неправедной, жестокой, но все же прекрасной жизни.
