А вот хрен там плавал — эта история не про то, как зажигать «Голубой огонек» у подъезда, а про то, как посреди всеобщего новогоднего лицемерия два взрослых человека вдруг вспомнили, что Дед Мороз существует, и нагло, по-соседски, украли друг у друга право на одиночество
Шкатулка для волшебник
Егор Павлович вернулся в родной город только в начале декабря, хотя командировка, обещанная на полгода, растянулась на три долгих года. Три года жизни на Крайнем Севере, среди вечной мерзлоты и гула буровых установок, прошли сквозь него, словно крупная наждачная бумага, оставив после себя не только морщины у глаз, но и тяжелую, ноющую пустоту в груди. Там, за полярным кругом, время текло иначе — оно состояло из вахт, метелей и бесконечного ожидания перемен. Запахи той жизни — солярка, ржавый металл, морозная сухость — намертво въелись в поры, въелись в волосы, стали частью его дыхания. Но теперь это осталось позади. Теперь — тишина.
Здоровье, которым он всегда гордился, подводило всё чаще. Врач в медпункте, молодая женщина с усталыми глазами, только развела руками, выписав кипу направлений. «Организм, Егор Павлович, требует отдыха. И не просто сна, а жизни. Настоящей». Он тогда только хмыкнул, спрятал бумажки в карман куртки и улетел последним рейсом, унося с собой в чемодане только самое необходимое и старую фотографию родителей, которая всегда лежала в нагрудном кармане.
Дом, доставшийся от отца с матерью, встретил его запахом пыли и вековой древесины. Егор Павлович медленно прошелся по коридору, касаясь пальцами шершавых обоев. Ему казалось, что стены помнят всё: его детский плач, скрип отцовского кресла-качалки, мамины шаги на кухне. Он остановился у серванта, за стеклом которого застыли хрустальные фужеры, так и не дождавшиеся большого семейного торжества. В углу, задвинутая в темноту, стояла картонная коробка, перетянутая бечевкой. Егор Павлович не стал ее открывать. Он знал, что там: самодельный кораблик из пенопласта, который должен был покорить местную реку, но так и остался на вечной стоянке; деревянный самолетик, сколоченный из отцовских обрезков; и несколько пожелтевших тетрадных листов с чертежами фантастических машин. Детство спало там, свернувшись калачиком, и будить его пока не хотелось.
Кухня оказалась сердцем дома. Здесь время замерло. На столе всё так же лежала клеенка с выцветшими подсолнухами, а на стене висел старый радиоприемник «Рига», который мать включала каждое утро. Егор Павлович провел пальцем по его шкале, и в ответ тишина дрогнула, наполнившись призрачным шумом эфира. Ему почудилось, что он слышит голос диктора, читающего последние известия, и тут же накрывает волна тоски по тем временам, когда дом был полон жизни.
…
Этой зимой Егор Павлович впервые собирался встречать Новый год один. Родители ушли из жизни несколько лет назад, пока он мотался по вахтам, друзья разъехались кто куда, а заводить семью он так и не успел — всё откладывал на потом, на «когда всё наладится». Теперь это «потом» наступило, но ощущалось оно не как начало новой главы, а как длинная, пустая пауза.
Елка, гирлянды и коробки с советскими игрушками мирно покоились на антресолях. Стеклянные шары, расписанные вручную, космонавты в серебристых шлемах, домики с пушистым снегом на крышах — всё это ждало своего часа. Егор Павлович даже приставил стремянку, но, постояв минуту, махнул рукой и убрал её обратно.
— Полдня провозишься, пока размотаешь эти дождики, руки-то уже не те, — пробормотал он, массируя затекшую кисть. — А потом столько же убирать. И ради чего? Чтобы на одну ночь? Нет, уж увольте.
Тридцать первого декабря он всё же вышел в магазин. Город готовился к празднику: витрины сияли, люди сновали с набитыми сумками, и даже воздух казался сладким от мандаринов и хвои. Егор Павлович купил багет, пару соленых огурцов из бочки, банку шпрот, как любил покойный отец, и ещё какую-то мелочь, что попалась под руку.
— Мужчина! — окликнула его кассирша, женщина лет пятидесяти с энергичным взглядом. — А игристого не желаете? У нас отличное предложение: две бутылки по цене одной. Самое то для настроения!
— Да что вы, — Егор Павлович скептически покосился на стеллаж. — Не мой напиток. Сладкое да газированное…
— А вы зря. Это вам не лимонад, это тонкая материя. Не уважаете праздник? — вступила в разговор дама, стоящая за спиной.
Егор Павлович оглянулся, пожал плечами, чувствуя себя неловко под натиском двух женщин, и всё же взял одну бутылку, с видом человека, совершающего великое одолжение.
— Вот и славно! — кассирша расплылась в улыбке. — Не пропадать же добру. А то потом искать будете, да поздно.
Кому понадобится это шампанское, он не представлял, но в голову пришла мысль: он обещал заглянуть к старым знакомым, вот и прихватит для них.
День тянулся медленно, словно патока. Снег валил не переставая, прикрывая суету уходящего года белым, стерильным покрывалом. Город преображался, словно невеста перед венцом, примеряя на себя наряд из гирлянд и огней. По вентиляции разносились ароматы чужого веселья: где-то жарили мясо с чесноком, где-то резали оливье, и хозяйки, тайком от домочадцев, пробовали его ложкой, зажмурившись от удовольствия.
Егор Павлович сидел на кухне, пил чай с бутербродами и слушал, как телевизор в комнате бормочет что-то про «Голубой огонек». Он уже начал клевать носом, как вдруг сверху раздались странные, отрывистые звуки.
Он поморщился. Кто-то играл на фортепиано. Вернее, не играл, а терзал инструмент, извлекая из него фантастические, несочетающиеся переливы. Раньше над его квартирой жили тишайшие старички, Зимины. Они словно не ходили, а парили по квартире, и единственным нарушением тишины был разве что случайно упавший на пол том Достоевского. Но Зимины съехали года три назад, а новые хозяева, судя по звукам, были людьми совершенно иного склада.
Егор Павлович пытался не обращать внимания, но звуки становились всё настойчивее, в них слышалась какая-то нервная, надрывная тоска. Он подошел к окну, раздвинул шторы. На подоконнике высился сугроб, подсвеченный снизу желтым светом люстры. Снег искрился, переливался, и это зрелище вдруг отбросило его далеко назад, в детство.
Тогда, маленьким мальчишкой, он придумал свою традицию. Каждый год, накануне Нового года, он ставил на этот самый подоконник, прямо в снег, самодельную коробку. Сколоченную из фанеры, криво раскрашенную синей гуашью. Это был подарок Деду Морозу. Егору казалось несправедливым, что старик всю ночь развозит подарки, а сам ничего не получает. Он складывал туда всё самое дорогое: конфеты, которые копил месяц, шишки, собранные в лесу, смешные рисунки с кривыми домиками и, обязательно, яблоко. Утром он бежал к окну. Коробка исчезала, а на её месте лежал подарок. И, главное, на снегу оставались следы — огромные, валеночные, а иногда и тонкий, серебристый след от посоха. Егор свято верил, что это Дед Мороз забирал его гостинцы, чтобы скрасить себе долгую дорогу.
Воспоминание было таким ярким, что он, сам не заметив как, открыл окно. Холодный, свежий воздух ворвался в душную квартиру, и Егор Павлович, набрав полную горсть снега, начал лепить. Снежок за снежком, и вот уже на подоконнике сидел нелепый, но уютный снеговик. Вместо носа — огурец из банки, вместо глаз — две черные горошины перца, вместо рук — спички. Егор Павлович отступил на шаг, оглядел творение и невольно улыбнулся.
— Эх, елки-палки, — прошептал он, вспомнив фразу из старого мультфильма. — Какой же Новый год без ёлки?.. Ладно, уже поздно…
И в этот момент сверху грянул фортепианный аккорд. Такой низкий, гулкий, что, казалось, задрожали стены. Егор Павлович вздрогнул, расплескав чай.
— Да что ж такое! — он поставил кружку на стол и решительно направился к выходу. — Пойду, разберусь.
Поправив ворот свитера и пригладив волосы, он поднялся на этаж выше. Дверь, обитая дерматином, была приоткрыта. Из щели лился тусклый, желтоватый свет. Егор Павлович замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. А ну как там пьяная компания? Или просто неадекватный сосед? Но любопытство и какая-то странная, неосознанная тревога пересилили.
Он постучал костяшками пальцев по косяку. Дверь, поддавшись, приоткрылась шире.
— Эй! — позвал он, переступая порог. — Есть кто? У вас дверь открыта…
Света в прихожей не было, лишь из комнаты пробивалось мерцание. В нос ударил сложный запах: ладан, сухие цветы и, кажется, что-то яблочное. На вешалке висело женское пальто, а на полу стояли аккуратные сапожки.
— Проходите, — раздался из глубины квартиры негромкий, спокойный голос.
Егор Павлович, стараясь ступать бесшумно, прошел по узкому коридору, застеленному светлым ковролином, и оказался в комнате. Она была небольшой, но очень уютной. Круглый стол, накрытый льняной скатертью, старый книжный шкаф, забитый книгами, и в углу — массивное, темное пианино, у которого, облокотившись на крышку, сидела женщина. В комнате горели свечи, их язычки отбрасывали на её лицо мягкие, золотистые тени. Она была не молода, но и не стара — лет сорок, наверное. Русые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей. Глаза — удивительно светлые, почти прозрачные — смотрели на него с легкой усталостью и грустью.
— Я, простите, сосед снизу, Егор, — начал он, чувствуя себя не в своей тарелке. — Ваша игра… она… довольно громкая. Я подумал, может, случилось что? Дверь открыта…
Женщина вздохнула, провела пальцами по клавишам, не извлекая звука.
— Случилось, — сказала она тихо. — Он ушел. Снова.
Егор Павлович огляделся. Ни мужских вещей, ни фотографий с мужчинами. «Муж ушел», — понял он. И, видимо, давно.
— Кто ушел, если не секрет? — спросил он, всё ещё стоя на пороге.
— Да вы садитесь, — женщина вдруг засуетилась, указывая на стул. — Что ж вы в дверях стоите? Вам чаю? Или покрепче? Хотя у меня только чай, извините…
— Нет, я на минутку. Я, наверное, пойду…
— Подождите! — она подняла на него взгляд. — Он ушел, а я сижу и думаю: что изменилось? А ничего. Понимаете? — она горько усмехнулась. — Всё осталось на своих местах. И от этого так обидно. Как будто меня даже не заметили.
Егору Павловичу стало неловко. Он не любил чужие драмы, но в её голосе была такая искренняя, детская беспомощность, что он не смог просто развернуться и уйти.
— А где же ваша елка? — спросил он, обводя взглядом комнату. — Где праздник? Ведь Новый год через несколько часов.
— Праздник? — женщина посмотрела на него с недоумением. — А зачем? Чтобы снова наряжать, загадывать желание, писать бумажку, жечь её и запивать шампанским? Вы знаете это дурацкое поверье?
— Знаю, — кивнул Егор Павлович.
— И сколько бумажек вы съели? — она вдруг улыбнулась, и в этой улыбке проскользнуло что-то озорное, детское.
— Я? — он задумался. — Ни одной. А вы?
— С института. Каждый год. — она снова вздохнула. — Мне скоро сорок, а толку — ноль. Ни одно желание не сбылось. Ерунда всё это.
Она опять повернулась к пианино и начала водить пальцами, нажимая клавиши. Звуки получались рваными, тревожными.
— Меня, кстати, зовут Вера, — бросила она через плечо.
— Егор, — повторил он. — А вы внучка тех старичков, что тут жили? Зиминых?
— Да, — Вера кивнула. — Бабушка Рая и дед Егор… такой же Егор, как вы. Царствие им небесное.
— Я помню их, — Егор Павлович вдруг оживился. — У них всегда была самая большая ёлка в доме. Живая, пушистая. Дед Егор сам ездил в лесхоз за ней. Это была целая операция! Помню, бабушка Рая кричала ему с балкона: «Егор, валенки надень!» А он уже уходил, возвращался, потом опять уходил, забыв топор. Потом приезжали его друзья на старой «Волге», грузили ёлки, и они катили по главной улице. А какой запах стоял во всём подъезде! До мая, бывало, иголки в половиках находили…
Егор Павлович вдруг осекся, подумав, что Вере, возможно, больно это слушать.
— Извините, я не хотел…
— Нет-нет, продолжайте! — Вера повернулась к нему всем телом, и в её глазах зажглось любопытство. — Я никогда не жила у них в детстве. Мы с родителями были в Сочи. Там и снега-то толком не бывает. Елку ставили редко, некогда было. Я в садик, они на работу. Кот вечно обои драл, боялись, что и ёлку уронит. А подарки… — она усмехнулась. — Приходил «коллективный» Дед Мороз с работы. Стихи расскажешь — получишь конфету. Потом я выросла, и он перестал приходить.
— Так вот откуда всё это, — протянул Егор Павлович, чувствуя, как в нём просыпается азарт. — Всё дело в этом.
— В чём?
— Вы не верите в сказку, Вера. Вы пытаетесь её купить или выпросить, но не даёте ей ничего взамен. Бумажки едите, а сами в глубине души не верите. Потому что настоящей ёлки у вас не было, настоящего Деда Мороза — тоже.
Вера замерла, глядя на него удивлённо.
В этот момент старые напольные часы в коридоре пробили восемь. На улице бахнула первая петарда, и её раскат прокатился по заснеженному двору.
— О, восемь уже! — спохватился Егор Павлович. — Погодите! Я сейчас вернусь. У нас мало времени.
— Куда вы?
— Вы не знаете, что такое настоящий Новый год! — он уже был в прихожей, натягивая ботинки. — Вы никогда в него не играли! Ждите меня! И сыграйте что-нибудь… радостное, что ли!
Не дожидаясь ответа, он выскочил в подъезд и сбежал по лестнице в свою квартиру. Сердце колотилось от внезапного, почти забытого волнения. Вкус праздника, который он от себя отгонял весь день, вдруг захлестнул его с головой.
Он с грохотом приставил стремянку, залез на антресоли и начал скидывать вниз коробки. Старая искусственная ель, которую помнил ещё его отец, коробка с игрушками, гирлянда в перепутанных проводах. Нашёл даже звезду на макушку — потускневшую, но всё ещё красивую.
— Бумажки она ест! — бормотал он, перетаскивая добычу к соседке. — Ах, Вера, Вера…
В квартире Веры он, не спрашивая разрешения, начал колдовать. Установил ёлку на табуретку — она, как и положено, чуть покосилась на один бок.
— Вера, идите сюда! — позвал он. — Украшать будем!
Она подошла, несмело взяла в руки стеклянного космонавта.
— Какая красота… У нас таких не было. Только шары да шишки.
— Вот и славно. Значит, пора в вашей жизни появиться чему-то новому. Но сначала запомните главное правило.
— Какое?
— Сегодня ночью нет никаких правил, — он взял пучок мишуры и водрузил ей на плечи. — Сегодня можно всё. Так что давайте!
Они украшали ёлку вместе. Егор Павлович накидывал дождик, а Вера развешивала игрушки, и её движения постепенно теряли скованность. Она смеялась, когда стеклянная сосулька соскользнула с ветки и разбилась, и Егор Павлович, успокаивая, сказал, что это к счастью.
Гирлянда зажглась, и комната наполнилась разноцветными огоньками. Они перемигивались с фонарями за окном, и звезда на верхушке ёлки отражалась в больших, светлых глазах Веры.
Егор Павлович выпрямился и вдруг хлопнул себя по лбу.
— Мы чуть не забыли самое главное!
— Что? Шампанское? Я сейчас принесу, у меня, кажется, было…
— Нет! Шкатулка! — он посмотрел на неё горящими глазами. — Вера, нам нужно сделать подарок для Деда Мороза. Срочно!
— Что? — она не поняла.
— Это моя традиция! — он уже тащил её за руку к столу, где лежали коробки и оберточная бумага. — Нужна коробка. Самая обычная, но красивая. Мы её украсим, положим внутрь что-нибудь вкусное, и поставим на подоконник. Чтобы у Деда Мороза тоже был праздник! Чтобы он знал, что его ждут, ему рады, и ему есть чем подкрепиться в дороге!
Вера смотрела на него, и в её глазах сначала мелькнуло недоверие, потом удивление, а потом — что-то тёплое, долго спавшее, начало просыпаться.
— А он придёт? — спросила она тихо, почти по-детски.
— Если мы будем верить — обязательно, — серьёзно ответил Егор Павлович.
Они нашли картонку, клей ПВА, кисточку и даже немного золотистой краски. Вера старательно выводила на крышке вензеля, а Егор Павлович вырезал из журнала картинку с зимним лесом. Потом они наполнили коробку имбирными пряниками, которые Вера испекла накануне, конфетами и двумя мандаринами.
Ровно в одиннадцать часов они поставили коробку на подоконник, туда, где ещё недавно сидел Егоров снеговик. Теперь снеговик, слегка оплывший, мирно стоял рядом с ней, словно охраняя сокровище.
— Ну вот, — выдохнул Егор Павлович, отступая назад. — Теперь всё правильно.
Вера, смущаясь, накрыла на стол. Появились салат, который она с утра приготовила «на всякий случай», винегрет, бутерброды. Егор Павлович сбегал за шампанским и принес ещё и банку маринованных огурцов, которую купил днём.
Часы начали бить двенадцать. Их бой разносился по всей квартире, и казалось, что даже старые стены замерли в ожидании.
— С Новым годом, Вера! — сказал Егор Павлович, поднимая бокал.
— С Новым годом, Егор! — она улыбнулась, и впервые за вечер в её улыбке не было грусти.
Бокалы звякнули, и шампанское, игристое и холодное, обожгло горло.
…
Они сидели на кухне, пили чай с пряниками, и время для них остановилось. Где-то за окном гремел салют, разрывая ночное небо на тысячи цветных осколков, но здесь, в маленькой квартире, было тепло, уютно и тихо. Они говорили о пустяках, о книгах, о том, как Егор Павлович строил в детстве плот, который чуть не уплыл по реке, и как Вера мечтала стать балериной, но в итоге стала учителем музыки.
Когда Егор Павлович, спохватившись, посмотрел на часы, было уже половина третьего ночи. Он извинился, собрался уходить, но Вера остановила его в прихожей.
— Егор, — тихо сказала она, глядя ему в глаза. — Спасибо вам. Я… я, кажется, впервые в жизни по-настоящему поверила.
Он улыбнулся, взял её руку и легонько сжал.
— Это только начало, Вера. Новый год только начинается.
Он вышел в подъезд, и, проходя мимо её двери, заметил, что она снова приоткрыта. Улыбнувшись, он прикрыл её плотнее и начал спускаться вниз.
А на подоконнике, в её комнате, шкатулка исчезла. Вместо неё лежала маленькая ёлочная игрушка — стеклянный домик с красной крышей, засыпанный искусственным снегом. На снегу виднелись едва заметные следы — огромные, похожие на отпечатки валенок, и тонкая, серебристая полоса, уходящая куда-то в морозную ночь.
Вера стояла у окна, прижав игрушку к груди, и смотрела на заснеженный двор, где два одиноких человека, наконец, перестали быть одинокими. Она больше не чувствовала ни обиды, ни тоски. Только тихую, тёплую веру в то, что всё обязательно будет хорошо.
А где-то далеко, в санях, запряжённых быстрыми северными оленями, старик с белой бородой, улыбаясь, открыл коробку, украшенную вензелями, и, отломив кусочек имбирного пряника, причмокнул от удовольствия.
— Хорошие люди, — сказал он ветру. — Правильно праздник встретили. Теперь всё у них будет ладно.
И ветер, подхватив его слова, понёс их над спящим городом, над крышами домов, над ёлками, украшенными огнями, обещая всем, кто умеет ждать и верить, настоящее, большое счастье.
