Деревенская силачка, гнувшая подковы, и хрупкая невестка, похожая на былинку. Агафья поклялась себе, что эта «белоручка» сломает жизнь ее сыну. Но однажды лютой зимой, когда Фёкла закричала от боли, именно Агафьины стальные руки, а не капризная невестка, оказались на весу… Держали две жизни и не смели дрогнуть. Дочитайте до конца — это история о том, как рождается самая крепкая в мире любовь
Отца своего Агафья не помнила. По деревне Полозовке шёл слух, будто мать её, Марфа, принесла дочку в подоле от залётного прохожего, что зимой сбился с пути и отогревался у них в бане. Да только тот мужик ушёл затемно, даже не взглянув на младенца. А может, и не было никакого мужика – кто теперь разберёт? Но Агафья родилась, выжила и росла, на удивление всем соседям.
Уже в детстве в ней чувствовалась недетская стать. Девочка была крепкая, высокая не по годам, и силой обладала такой, что мальчишки-одногодки обходили её за версту. Бывало, схватит в охапку двоих, кто посмелее, и раскидает по сугробам, будто щенят. Мать только вздыхала, глядя на неё, и думала: «И в кого ты такая, Господи?»
На пятнадцатом году жизни Агафьи стряслась беда. Марфа ослепла. В одночасье. Проснулась утром – и мир для неё погас. Врач из райцентра только руками развёл: «Нервы, Марфа Степановна, нервы. Лечить бесполезно». И пришлось Агафье стать главой семьи. Она не роптала. Молча бралась за любую работу, которая была не под силу женщинам в других домах.
– Доченька, – шамкала мать, ощупью перебирая на коленях лоскутки для половика, – наказал меня Господь, тебя покалечил. Кто ж тебя, такую работящую да сильную, замуж-то возьмёт, если ты любой работе мужицкой обучена? Мужики-то баб боятся, которые сильней их.
– Мам, не причитай. Значит, доля моя такая – за двоих спину гнуть. А замуж… Ну не возьмут, и ладно. Не в бабах счастье, – сурово отвечала Агафья, вгоняя колун в чурбан с такой силой, что тот разлетался в щепки.
На ферме Агафью ценили на вес золота. Мужики, бывало, увязнут в грязи на гружёной телеге, лошади бьются, а сдвинуть не могут. «Агафья! – кричат. – Подсоби, Христа ради!» Подойдёт она, упрётся могучим плечом, крякнет – и телега на ровную дорогу выползает. Бабы качали головами, мужики курили в сторонке и сплёвывали сквозь зубы: «Ну и силища! Мужик в юбке, прости Господи». Никто не решался посвататься к ней. Боялись. Боялись её крутого нрава, её мужской силы, её некрасивости. Лицо у Агафьи было крупное, с тяжёлой челюстью, глаза серые, холодные. Красавицей она не была, это правда.
Мать жалела её молча. Но время шло, и судьба, как это часто бывает, подкинула Агафье испытание, которое обернулось подарком.
Жил по соседству с ними мужик, Парамон. Тихий, неразговорчивый, года на три старше Агафьи. Год назад схоронил жену, остался с двухлетним сынком Егоркой на руках. А тут и его мать занемогла – слегла с радикулитом, ни встать, ни сесть. Парамону в ночную смену на мельницу идти, а пацана бросить одного боязно. Ребёнок ведь, мал ещё, проснётся, испугается. Почесал затылок Парамон, потоптался у крыльца и пошёл к Агафье.
– Агафья, – начал он, мусоля в руках шапку, – выручай. Останься с Егоркой моим на ночь. За матерью своей приглядишь заодно, она хоть и слепая, но присмотр нужен. А я смену отстою и вернусь.
Агафья глянула на него сверху вниз (она была выше его на полголовы), помолчала и кивнула:
– Ладно, Парамон. Иди. Не бойся, ничего с твоим парнишкой не станется.
Переступила порог его избы – и словно окунулась в другой мир. Запустение, холод, в люльке ревёт Егорка, на столе пусто. Она взяла пацана на руки, прижала к своей широкой груди, и тот… затих. Уцепился маленькими пальчиками за её фартук и не отпускает. Так и просидела с ним всю ночь, баюкая. А утром Парамон пришёл, видит – в избе прибрано, печь топлена, Егорка сытый и улыбается, на руках у Агафьи сидит. Посмотрел Парамон на это, вздохнул и сказал:
– Оставайся, Агафья. Хозяйкой. Не из-за меня, конечно. Видишь, как он к тебе тянется. Мать ему нужна. А я… я буду не перечить.
Никакой свадьбы не играли. Расписались в сельсовете тихо, без гостей. Марфа только прослезилась и перекрестила их на пороге. Так и зажили втроём, а потом и вчетвером, когда Марфа перебралась в пристройку, чтоб молодым не мешать.
Детей своих у Агафьи с Парамоном не было. Врачи говорили – от непосильных нагрузок в юности, мол, надорвалась девка. Агафья не горевала. Ей хватало Егорки. Она вложила в этого неродного мальчишку всю свою нерастраченную, огромную, как её сила, любовь. Егорка рос в тепле и ласке, не зная, что Агафья не родная ему мать. Да и забыли об этом в Полозовке. Все привыкли.
С Парамоном они жили мирно, но ровно. Он работал, молчал, не мешал. Агафья управлялась по дому, с фермы пришлось уйти – хозяйство большое стало, корова, свиньи, куры. Егорку баловала, но в меру. Когда парню исполнилось пятнадцать, Парамон тихо умер. Уснул и не проснулся. Фельдшер сказал – сердце, перегрузка. Агафья и не плакала. Она словно ждала этого. Теперь её жизнь полностью принадлежала сыну.
Егорка вырос под стать матери – высокий, широкоплечий, красивый русской деревенской красотой. Девки на него заглядывались, а он был скромен, матери помогал во всём. Знал, что мать одна тянет хозяйство, жалел её. Дрова колоть, воду носить, огород пахать – всё на нём было. Агафья, глядя на него, только светлела лицом. «Вот оно, моё счастье, – думала она. – Ради него и жила».
Когда Егорке стукнуло двадцать два, объявил он матери, что жениться надумал. Агафья сначала обрадовалась, а как узнала на ком – сердце ухнуло вниз. Избранницей его оказалась Фёкла, по-уличному Клуша. Девушка из дальней деревни, тоненькая, беленькая, с огромными синими глазами и талией, которую можно было обхватить двумя пальцами. Дочь местного пимоката, росла в достатке, но к труду тяжёлому, деревенскому, не приученная. Её жалели – хворая часто, слабенькая.
– Сынок, – начала Агафья осторожно, когда они вечером пили чай, – Фёкла-то… она же тебе не пара. Ты у меня вон какой, а она – как былинка. Как она хозяйство-то тянуть будет? Рожать-то как будет? Ты подумал?
Впервые в жизни Егор ослушался мать. Отодвинул кружку, посмотрел твёрдо:
– Мама, я её люблю. Так люблю, что свет белый без неё не мил. Не надо про неё так. Она будет моей женой, и никем другим. И рожать будет, и хозяйство вести. А я помогу. Я за неё горой.
Агафья замолчала. Поняла – бесполезно.
Свадьбу сыграли на всю округу. Гуляли два дня. Фёкла в белом платье была похожа на ангела, Егор – статный, счастливый – не сводил с неё глаз. Гости кричали «Горько!», пили, плясали. Только Агафья сидела в углу стола, поджав губы, и не улыбалась. Фёкла ловила на себе её тяжёлый взгляд и внутренне сжималась. Она знала, что свекровь её не принимает. Однажды, ещё до свадьбы, Агафья перехватила её на улице и сказала прямо, не стесняясь в выражениях:
– Ты, Клуша, не морочь парню голову. Не нужна ты ему. Ты ни корову подоить, ни воды наносить. Что ты делать-то умеешь? Только глазами хлопать да песни петь? Думаешь, я за тебя пахать буду?
Фёкла тогда расплакалась, Егор узнал – поссорился с матерью первый раз в жизни, накричал. Агафья замолчала, но осадок остался.
Первые месяцы семейной жизни были для Фёклы сладкими, как мёд, и горькими, как полынь. Егор души в ней не чаял. С работы бежал домой, носил её на руках, баловал гостинцами. В их комнатке был рай. Но стоило выйти за порог – начинался ад. Свекровь не била, не ругала даже, но смотрела так, будто Фёкла пустое место. Всё, что делала невестка, было не так: и пол подмела – грязно, и еду сварила – невкусно, и корову подоила – молоко скисло (хотя молоко было отличное). Фёкла плакала по ночам в подушку, но Егору не жаловалась, боялась новых ссор.
И тут грянула беда – Егору пришла повестка в армию. Провожали его всем селом. Фёкла повисла на нём, рыдала навзрыд. Агафья стояла рядом, каменная, только губы дрожали.
– Не плачьте, бабы, – говорил Егор, гладя жену по голове. – Время быстро пролетит. Я вернусь. Ты, Феклуша, маму слушайся. Она строгая, но справедливая. Мам, ты уж не обижай её, ладно?
Агафья кивнула, не проронив ни слова. Крепко обняла сына на прощание, поцеловала в лоб и отступила. Егор ушёл, звякнув калиткой.
Остались две женщины в большом доме. Чужие, настороженные. Первое время жили как кошка с собакой. Фёкла старалась угодить, но всё валилось из рук. Агафья молча делала работу за двоих, только кряхтела иногда, косясь на невестку. А потом Фёкла поняла, что ждёт ребёнка. Испугалась. Как сказать свекрови? Та и так её терпит с трудом. Беременная, да ещё и слабая – совсем заездит.
Молчала месяц. Тайком ходила к фельдшеру, тайком грызла сухари по ночам. Но от Агафьи не укрылось ничего. Она видела, как невестка то и дело бегает в туалет, как воротит нос от мяса, а солёные огурцы из банки таскает украдкой. Усмехнулась про себя Агафья: «Ну вот, понесла. Лишь бы выносила, доходяга». И сама себе удивилась: где-то внутри шевельнулось что-то похожее на тревогу за эту тоненькую, чужую девчонку, в которой рос её внук.
С того дня Агафья, не говоря ни слова, переменилась. Она по-прежнему была сурова, но… стала подкладывать Фёкле лучший кусок. В её кружку с чаем оказывалось больше мёда, в тарелку – жирная сметана. Однажды Фёкла взялась тащить тяжёлое ведро с водой, Агафья молча выхватила его у неё из рук, принесла воды сама и буркнула:
– Сиди уж. Нечего надрываться. Не для того я сына растила, чтоб ты мне его дитё уронила.
Фёкла тогда впервые не испугалась, а расплакалась от неожиданной заботы. Агафья смутилась, махнула рукой и ушла в хлев.
Роды начались не вовремя – на месяц раньше, холодной зимней ночью. Фёкла закричала, схватившись за живот. Агафья вскочила в одной рубахе, глянула – и всё поняла. Закутала невестку в тулуп, велела молчать и, не дожидаясь никакой лошади, просто взяла её на руки. Тяжёлую, огромную, с раздувшимся животом – взяла и понесла через сугробы к фельдшеру. Тот жил через три улицы. Несла и шептала сквозь зубы: «Терпи, Клуша, терпи, милая. Сейчас дотащу. Только не кричи, силы береги».
Фельдшер, старый дед Матвей, открыл дверь, увидел эту картину и только головой покачал:
– Агафья, ну ты даёшь! Я б и сам прибежал! Чего тащила-то?
– Некогда было ждать, Матвей Ильич. Рожает она. Помогай.
Роды были долгими и тяжёлыми. Фёкла кричала, Агафья сидела в коридоре на табуретке, сжимая огромные кулаки, и молилась. Молилась так, как не молилась никогда в жизни. Не за себя, не за сына – за эту хрупкую девчонку, которую она не принимала, и за того, кто сейчас появлялся на свет.
– Господи, сделай так, чтобы выжили. Господи, прости меня, дуру старую. Пусть всё хорошо будет.
Когда раздался тоненький писк, Агафья вздрогнула. Дед Матвей вышел, вытирая руки:
– Парень. Крепыш. А мать… мать молодец, выкарабкается. Ты иди, глянь.
Агафья вошла в комнату. Фёкла, бледная, мокрая, но счастливая, держала на руках крошечный свёрток. Подняла глаза на свекровь – в них стояли слёзы и благодарность.
– Спасибо, мама, – прошептала она. – Вы нас спасли.
Агафья подошла, глянула на внука. Красненький, сморщенный, а носик – Егоркин, и ручки крепкие. И тут прорвало плотину в её суровой душе. Она опустилась на колени перед кроватью, обняла и Фёклу, и младенца, и заплакала – громко, навзрыд, впервые за много лет.
– Прости меня, дочка. Прости, глупую. Я же… я же не знала… ты у меня золотая, ты у меня самая лучшая. Спасибо тебе за внука, за сыночка моего сберегла…
Мать Фёклы, Прасковья, прибежала наутро, хотела забрать дочь с внуком к себе – отходить после родов. Но Фёкла, слабая, еле живая, покачала головой:
– Нет, мам. Я дома останусь. Со свекровью. Она мне теперь как мать родная.
Через три месяца вернулся Егор. Увидел жену – похорошевшую, округлившуюся, с младенцем на руках, мать – улыбающуюся, помолодевшую, и не поверил глазам. Они встречали его вдвоём, стоя на крыльце. Агафья держала внука, Фёкла светилась.
– Сынок, – сказала Агафья торжественно, – принимай своё счастье. Жена у тебя – золото. Береги её.
Егор обнял их обеих, расцеловал и заревел, не стесняясь мужских слёз.
Так и зажили. В мире и согласии. А через два года родилась у них девочка, назвали Агафьей, в честь бабушки. Бабка от счастья не знала, куда внучку посадить. В доме стало шумно, весело, людно. Фёкла оказалась не только любящей женой и матерью, но и отличной хозяйкой. Руки у неё оказались золотые, всё спорилось. И Агафья, глядя на неё, только диву давалась: как же она могла так ошибаться в человеке? И благодарила Бога за то, что послал ей эту тоненькую, слабенькую с виду, но такую сильную духом невестку, которая стала ей настоящей дочерью.
Вечерами, когда в доме всё затихало, Агафья сидела на лавочке у крыльца, грела натруженные руки на закатном солнце и думала: «Всё-то в жизни не просто так. И горе, и радость – всё к месту. И сила моя была не для того, чтобы людей пугать, а чтобы вот это всё сберечь. Семью свою. Любовь. Значит, не зря прожила». А в доме слышался смех внуков, звонкий голос Фёклы, басовитый – Егорки, и так хорошо становилось на душе, так покойно, что и умирать не хотелось. Жить хотелось. Жить и радоваться каждому дню.
