Семь лет назад она родила тайно и отдала младенца сестре, сбежав в другой город к обеспеченному мужу. Но связь с мальчиком оказалась сильнее расстояний: когда у неё ломалась рука, он в тот же день начинал хромать, а в ночь, когда её душили чужие руки, он кричал во сне «мама, не умирай»
Сентябрьский вечер опускался на деревню Ключевку тихо и осторожно, словно боясь спугнуть последние теплые дни. Солнце уже спряталось за верхушки вековых сосен, но небо на западе еще горело багрянцем, обещая на завтра такую же ясную погоду.
По проселочной дороге, петляющей между полей, шла женщина. Высокая, статная, с тяжелой русой косой, уложенной на затылке в тугой узел. Анна Васильевна Вересова возвращалась домой. Впрочем, слово «домой» теперь казалось ей странным. Там, в далеком Чимкенте, у нее была квартира, муж, налаженный быт. Но домом всегда оставалась здесь — эта небольшая деревня в Архангельской области, покосившиеся избы, запах речной воды и мха.
Дорожная сумка резала плечо, хотя Анна и старалась уложить вещи поплотнее. Гостинцы для племянников: комбинезончики, ботинки, несколько пачек книжек, конфеты, которые так любит Марфа. Для Степана — новый портфель, хотя до школы еще год, но пусть лежит, пригодится.
– Аннушка! Вернулась!
Голос сестры раздался неожиданно громко среди вечерней тишины. Марфа стояла на крыльце своего дома, вытирая руки о передник. Высокая, худощавая, с вечно озабоченным лицом, она выглядела старше своих тридцати пяти.
– Еле дошла, – Анна сбросила сумку у калитки и перевела дух. – Автобус опоздал, потом этот лес… Ноги гудят.
– Проходи, проходи, родимая! – Марфа всплеснула руками. – А я уж и не ждала нынче. Думала, может, завтра приедешь.
– Сама не знала, вырвется ли, – Анна шагнула во двор, где уже витал запах свежеиспеченных блинов и топленого молока. – Решилась – и поехала.
Дом сестры встретил ее привычным шумом. В большой комнате, освещенной керосиновой лампой (электричество в Ключевке давали только до одиннадцати), царил тот особый хаос, который бывает только в семьях с кучей детей. На длинной скамье у окна, покрытой домотканой дорожкой, сидел Степан. Ему было почти семь, но выглядел он младше своих лет – худенький, светловолосый, с большими серыми глазами, в которых светилась какая-то недетская задумчивость. Он медленно жевал блин, макая его в сметану, и смотрел на вошедшую тетю.
Их взгляды встретились.
Анна замерла на пороге. Каждый раз, когда она видела этого мальчика, сердце ее сжималось от странной, невыразимой словами боли. Она помнила тот день, когда он родился. Помнила, как прижимала его к груди впервые. Помнила, как плакала потом, отдавая его сестре.
– Степ, ну-ка подвинься, дай тете сесть! – Марфа суетливо забегала вокруг стола. – А ну, мелюзга, освободите место! Сергей, перестань баловаться с блином, кому говорю! Сейчас как дам по лбу – мигом угомонишься!
Дети зашевелились, зашумели. Их было семеро, а со Степаном – восемь. Старшему, Ване, уже пошел пятнадцатый, младшей, крохотной Нюре, едва исполнилось полтора года. Они толкались, перешептывались, тянулись к еде. Марфа металась между печкой и столом, успевая и накормить, и прикрикнуть, и утереть кому-то нос.
– Насть, возьми Нюрку, умой ее! Вся перемазалась! Сергей, я кому сказала?! Доиграешься, блин за шиворот засуну!
Анна села на приступок у печи, наблюдая за этой привычной кутерьмой. Ей всегда казалось, что в этом шуме, в этой вечной суете есть что-то настоящее, живое, то, чего она была лишена там, в своем чистом, тихом, но таком чужом городском быту.
Степан слез со скамьи и, обходя расшалившихся братьев, подошел к ней. Протянул блин на ладошке, надкушенный с одного края.
– На, теть Ань. Вкусный. С творогом.
Анна улыбнулась, взяла блин. Сердце ее дрогнуло.
– Спасибо, Степушка. Я поем обязательно.
Мальчик кивнул и остался стоять рядом, привалившись плечом к ее колену. Теплый, легкий, родной. Анна осторожно, боясь спугнуть, положила руку ему на голову, перебирая мягкие светлые волосы. Степан зажмурился, как котенок, и замер.
– Теть Ань, – шепнул он, – а ты надолго?
– Не знаю, милый, – так же тихо ответила она. – Пока не прогонишь.
– Я не прогоню, – серьезно сказал мальчик и посмотрел на нее снизу вверх. – Ты приезжай. Я жду.
Марфа, накрывавшая на стол, краем глаза наблюдала за этой сценой. Вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала.
Наконец, когда ужин был съеден, посуда перемыта, а дети уложены спать на полатях и в соседней горнице, сестры вышли на веранду. Ночь уже полностью вступила в свои права, высыпав на небо крупные, по-осеннему яркие звезды. Где-то далеко за лесом ухнула сова, и этот звук разлился в тишине печальной нотой.
– Не ждали уж мы тебя нынче, – Марфа поджала под себя ноги, устроившись на лавке, и укуталась в шерстяной платок. – Думали, может, за зиму и не выберешься.
– Я и сама не знала, – Анна сидела напротив, опершись руками о скамью, опустив голову. – Боялась ехать, если честно.
Марфа внимательно посмотрела на сестру в скупом свете, падающем из окна.
– Ань, плохо тебе? – спросила она просто, без предисловий.
Анна вздрогнула, подняла глаза, полные слез, и вдруг закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись от беззвучных рыданий. Марфа молчала. Она знала эту сестринскую потребность – выплакаться, выплеснуть наружу то, что копилось годами. Она сидела неподвижно, только гладила Анну по плечу, давая ей время.
– Прости, – Анна наконец отняла ладони от мокрого лица, утерлась концом платка. – Раскисла.
– А чего прощать-то? Плачь, коли надо. Я, знаешь, сколько тут реву одна, когда все уснут? Жизнь – она не сахар. – Марфа помолчала, потом добавила с горькой усмешкой: – А я вот всю жизнь живу и тебе завидую. Думаю, почему так: одной сестре – всё, а другой – шиш с маслом? Одной – город, квартира, муж при деньгах, никаких забот, а другой – вечное корыто с немытыми детьми, больная скотина, мужик, который только и знает, что с похмелья матюгаться. И мамка с папкой на мне перед смертью висели, и Витька моего алкашней попрекают… Убьешься тут, а толку? А ты, думала я, счастливая. А оно вон как…
– Это меня Бог за Степана наказывает, – глухо сказала Анна, глядя в звездное небо. – За то, что отказалась.
– Да брось ты! – Марфа даже привстала. – Какой Бог? Где ж там твоя вина? Скорее уж моя… Я ж тебе сколько лет твержу – не вини себя. Ну, случилось так, как случилось. Что теперь – себя до конца дней казнить?
Она замолчала, и в тишине веранды поплыли воспоминания…
Часть вторая: Горькая память
Семь лет назад все было иначе. Семь лет назад Витька, муж Марфы, устроился на временную лесопилку, которую раскинули неподалеку от Ключевки. Лес валили и вывозили куда-то на север, в большие города. Марфа тогда только третьего родила – Андрюшку, и была слаба, еле на ногах держалась. А у матери, Пелагеи Ильиничны, ноги так разболелись, что она и с печи слезала с трудом.
Вот и отправили они с матерью еду относить на ту лесопилку Анну. Она тогда в техникуме в райцентре училась, на каникулы приехала. Худенькая, тоненькая, как березка, с косичками, уложенными короной. Красивая была, чистая.
Там и приметил ее один. Арсением звали. Из приезжих, вроде как прорабом на лесопилке числился. Статный, плечистый, с веселыми глазами и легкой улыбкой. Он сразу положил на нее глаз. Провожал до деревни, шутил, цветы полевые дарил. Анне он тоже поначалу нравился. Казалось, вот оно – первое чувство, о котором в книжках пишут.
Но любовь оказалась обманкой. Арсений был из тех, кто привык брать свое силой.
В тот день он вызвался проводить ее до дома. Шли лесом, тропинкой вдоль ручья. Арсений был весел, много шутил, а потом вдруг остановился, прижал ее к сосне. Анна сначала смеялась, думала – играет. А когда поняла, что это не игра, было уже поздно.
Он был сильнее. Намного сильнее. И циничнее.
– Да ладно тебе, – шептал он ей на ухо, заламывая руки. – Чего ломаешься? Сама же хотела. Не строй из себя недотрогу.
Она кричала. Лес молчал. И только где-то далеко стучал дятел, словно отмеряя секунды этого ужаса.
Прибежала Анна домой зареванная, вся в грязи и синяках, и сразу в сарай, в сено – реветь. Мать потом узнала, ходила к начальству на лесопилку, требовала справедливости. Витька, мужик хоть и пьющий, но с понятием, морду Арсению набил прилюдно. Только тот одно твердил – все по согласию, невинная она, мол, только строила из себя. А слова Анны против его – где доказательства?
Дело раздувать не стали. Лесопилку осенью свернули, все приезжие уехали. Арсений исчез из их жизни так же внезапно, как и появился. Только через два месяца Анна поняла, что он оставил ей нечто большее, чем просто шрамы на память.
Беременность.
Поначалу скрывала. Только подружка ее закадычная, Верка Сотникова, знала. Верка молчала, как партизанка. Из техникума пришлось уйти – какой там техникум, когда живот расти начинает. Всю зиму беременность прятали. Рожала Анна дома, с бабкой-повитухой из соседней деревни. А в сельсовет, регистрировать ребенка, поехала Марфа.
– Я родила, – сказала она тамошней тетке из ЗАГСа, глядя прямо в глаза. – Четвертый у меня.
На Марфу и записали Степана.
Витька сначала был против – свой, мол, дом, не детдом, чтоб чужих подбирать. Но посмотрел на парня, подержал на руках, и оттаял. А Марфа… Марфа тогда впервые поняла, что значит быть матерью не только для своих, но и для сестриного сына. И, сказать по правде, полюбила его так, что и своих порой забывала.
Анна была рядом со Степаном первые месяцы. Вынянчила, выходила. Молока у нее было много, мальчик рос крепышом, спокойным, задумчивым. А когда ему исполнилось месяцев восемь, Пелагея Ильинична устроила Анну работать в магазин в соседнее село.
Там и встретилась ей судьба. Или то, что она за судьбу приняла.
Николай Петрович Воронцов приехал в те края по делам. Мужик был серьезный, при деньгах, из города Чимкент, работал снабженцем на большой базе. Увидел Анну – и пропал. Ухаживал красиво, дарил подарки, обещал золотые горы.
– Ань, дочка, ты подумай, – уговаривала ее мать. – Мужик видный, не старый, разведен, ну и что? У тебя вон какой грех на душе, прости господи. Кому ты здесь нужна с таким прицепом? А там – город, квартира, обеспеченная жизнь. И нам помогать будешь. Оглянись – у нас тут ни кола, ни двора.
И Анна согласилась. Уехала. Вышла замуж.
Николай оказался человеком сложным. Внешне – сама доброта. Директор базы, все при нем, дом – полная чаша. Но внутри у него сидела червоточина.
С самого начала он поставил условия: ты – моя жена, твое дело – дом, уют, готовка. Никаких друзей, никаких поездок без спроса, никакой работы. И главное – никаких детей. Только его дети, когда он захочет. А он не хотел.
– Своих наследников я еще наживу, – говорил он, отводя глаза. – А пока не время. Ты меня понимаешь, Аня.
Она понимала. Только сердцем чуяла – не будет у них детей. Не судьба.
Деньги у них водились. Николай воровал по-черному, вел двойную бухгалтерию, прикрывался связями. Анна иногда помогала ему с бумагами, скрепя сердце, понимая, что становится соучастницей. Но деваться было некуда.
Всем вещам, которые она везла племянникам, вела свой мысленный учет. Вот эту курточку Насте купила, когда сэкономила на продуктах и сказала мужу, что потеряла деньги. Вот эти ботинки Сереже – выпросила у Николая под предлогом, что у него самого сапоги порвались, и надо купить новые, а он, мол, старые отдаст. Хитрость, ложь, постоянное напряжение.
Но сильнее всего болело сердце по Степану.
Она чувствовала его на расстоянии. Помнила тот страшный день, когда Костик попал в больницу с ангиной. Она тогда резко проснулась среди ночи от невыносимой тоски. Сердце колотилось, руки тряслись. Наутро побежала на почту звонить – и узнала: температура под сорок, едва откачали.
А через пару лет случилось и вовсе странное. Анна зимой поскользнулась и сломала руку. Не сильно, но боль была дикая. И в тот же день Марфа рассказывала потом по телефону: Степан вдруг ни с того ни с сего заявил, что у него болит рука. Сидел на лавке, держал ее как подбитое крыло, и раскачивался. Возили в больницу, смотрели, рентген делали – все чисто. А он свое твердит: болит рука, вот здесь, у локтя.
– Магия какая-то, – вздыхала Марфа в трубку. – Чует он тебя, Аня. Нутром чует.
Тогда Анна впервые заговорила с Николаем о том, чтобы взять племянника к себе.
– С ума сошла? – он смотрел на нее как на безумную. – Чужой ребенок в доме? Я что, своих нарожать не могу? Мне чужие не нужны. У меня работа нервная, я дома отдыхать должен. Ишь, удумала!
Он разозлился не на шутку. День ходил мрачный, вечером напился, чего с ним почти никогда не бывало, и устроил скандал. Орал, что она его не ценит, что он для нее все, а она о каком-то мальчишке думает.
Анна замолчала. Но мысль не отпускала.
Самое страшное случилось прошлым летом.
Дети отправились на речку купаться. Марфа и Анна (она тогда приезжала ненадолго) хлопотали по хозяйству, готовили обед. Вдруг Анна захрипела, схватилась за горло. Воздух перестал поступать в легкие, она упала на колени, силясь вдохнуть, но вместо воздуха вырывался только жуткий, выворачивающий наизнанку кашель. Глаза налились кровью, лицо посинело.
Марфа испугалась не на шутку, бегала вокруг, била по спине, подносила воды. Дети разревелись.
Анна с трудом поднялась и, шатаясь, пошла к двери.
– Степа… – прохрипела она. – Там Степа…
– Да куда ты пойдешь, ты задохнешься! – кричала Марфа. – С ним все хорошо!
Но Анна уже шла. Брела, задыхаясь, падая и снова поднимаясь, к реке.
Степан тонул.
Его уже вытащили старшие ребята, когда увидели, что он ушел под воду. Вытащили, откачали, перевернули, вылили воду. Он не дышал минуты две, показавшиеся вечностью. Когда Анна прибежала на берег, он уже пришел в себя, сидел на траве, обхватив коленки, и мелко дрожал.
Она подбежала к нему, упала рядом, обняла, прижала к себе.
– Степа… Степушка… Живой…
Он поднял на нее мокрые глаза и прошептал:
– Я знал, что ты придешь. Я тебя звал.
Ванька, старший, потом рассказывал Марфе шепотом:
– Мам, тетя Аня как узнала-то? Она ж прибежала, как только мы его вытащили. Мы и подумать не успели, что делать, а она тут как тут. Почуяла, да?
Марфа промолчала. Только посмотрела на сестру долгим, понимающим взглядом.
За обедом все сидели тихо. Даже дети притихли, чувствуя, что случилось что-то очень важное, что-то, что выше их понимания. Марфа не ругала старших, хотя обычно за такое всыпала бы по первое число. Она просто смотрела на Степана, на Анну, и думала свою думу.
Ночью, когда все уснули, Анна спросила:
– Может, забрать его, Марф? Я не могу так больше.
Марфа долго молчала, потом ответила тихо:
– Забрать… А куда? В тот свой золотой дом, где ты сама как прислуга? Он там зачахнет, Аня. У меня он на воле, на воздухе, с братьями. Я ж его пуще своих берегу. Ты думаешь, я не понимаю, что он твой? Понимаю. И сердцем чую. Но не могу я его тебе отдать просто так. Он мой тоже. Я его вырастила.
– А если я вернусь? Совсем вернусь?
– И что? – Марфа покачала головой. – В деревню приедешь – все равно ему теткой будешь. Тайну нашу никто не знает, и знать не должен. Да и мала еще деревня наша для таких секретов. А мужика у тебя здесь нет, работы нет. С чем приедешь?
Анна промолчала.
А наутро, когда Витька повез ее на автобусную остановку, случилось то, что перевернуло все.
Они уже прошли половину пути по лесной дороге, как вдруг услышали сзади топот. Оглянулись – бежал Степан. Босой, в одних трусиках и в большой, не по росту, рубахе Ванькиной. Запыханный, с глазами, полными ужаса.
– Степка! Ты чего? – Витька растерялся. – Ты как здесь?
Мальчик остановился в нескольких шагах, тяжело дыша, опустил голову. А потом поднял глаза и посмотрел на Анну. В этом взгляде было столько мольбы, столько детского отчаяния, что у Анны сердце разорвалось.
Она подошла к нему, присела на корточки, обняла за худенькие плечи.
– Степушка, родной… Я вернусь. Ты слышишь? Я обязательно вернусь. Подожди меня. Хорошо?
Степан кивнул, не поднимая глаз. А потом вдруг обхватил ее за шею тонкими руками и прижался.
– Ты приезжай, – шепнул он ей в ухо. – А то я умру.
– Господь с тобой, что ты такое говоришь! – ахнула Анна, чувствуя, как слезы обжигают глаза. – Не смей! Я приеду, слышишь? Я теперь всегда буду приезжать.
Витька стоял рядом, смущенно переминаясь с ноги на ногу. А когда Анна, поцеловав сына, пошла дальше, оглянулась. Они стояли вдвоем на лесной дороге: Витька, большой, нескладный мужик, и маленький Степан, держащий его за руку. И каждый раз, когда Анна оборачивалась, Степан оборачивался тоже.
– Простишь ли ты меня, сынок? – шептала она, шагая по мокрой от росы траве. – Простишь ли когда-нибудь?
Часть третья: Между небом и землей
Год после того отъезда выдался для Анны самым тяжелым в жизни.
Она вернулась в Чимкент, в свою чистую, вылизанную до блеска квартиру, к Николаю, к его капризам и требованиям. Но внутри у нее что-то надломилось. Она стала замечать то, чего раньше не замечала, или не хотела замечать.
Николай был тираном. Мелким, бытовым, но от этого не менее страшным. Он контролировал каждый ее шаг. Звонил по несколько раз на день, проверяя, дома ли она. Возвращаясь с работы, осматривал квартиру – не сдвинута ли его расческа, не переставлены ли его ботинки. Если что-то было не на месте, он не кричал. Он просто замолкал и ходил по дому чернее тучи, игнорируя Анну. Это было хуже любого крика.
Еда должна была подаваться строго по часам. Яичница с колбасой на завтрак, суп на обед, мясо с гарниром на ужин. Анна научилась готовить так, как он любил, но благодарности не дождалась. Для него это было нормой.
По утрам он выходил на балкон в своих дурацких трикотажных кальсонах, делал гимнастику, потом долго плескался в ванной, полоскал горло с таким звуком, будто там умирала утка. Потом заходил на кухню, свежий, пахнущий одеколоном, и говорил:
– Ну, что у нас сегодня на завтрак, моя хорошая?
«Моя хорошая» – это было единственное ласковое слово в его лексиконе. Анна ненавидела его.
Денег у них было много. Холодильник ломился от деликатесов, в шкафах висели дорогие вещи. Но радости это не приносило.
Анна стала часто болеть. То голова кружится, то сердце прихватывает, то слабость такая, что встать с кровати не может. Врачи разводили руками – анализы хорошие, а пациентка вянет на глазах.
Она звонила Марфе почти каждую неделю. Говорила со Степаном. Мальчик был скуп на слова, но каждый раз спрашивал одно и то же:
– Теть Ань, а когда ты приедешь?
– Скоро, Степушка, скоро.
Она не знала, как сказать ему правду. Что она не просто тетя. Что она – мать.
Однажды, в минуту полного отчаяния, Анна позвонила Верке Сотниковой, той самой подружке, которая знала все с самого начала. Верка теперь жила под Омском, муж у нее был военный, служил в закрытом городке.
– Вер, я не могу больше. – Анна говорила шепотом, боясь, что Николай может вернуться с работы раньше. – Думаю каждый день о Степане. Чувствую – он меня зовет. Мне иногда кажется, что если я не поеду, что-то страшное случится.
– Ань, ты это брось! – Верка была женщиной решительной, себе на уме. – Слушай сюда. Если надумаешь забирать парня – приезжай к нам. Я сейчас комендантом общежития работаю. Комнату тебе организую. Муж мой в тыловой части, он и на работу тебя пристроит, и с садиком поможет. А в школу Степан у нас пойдет. У нас тут хорошо, люди свои, военные. Никто не спросит, откуда ты и кто такой мальчик.
– Вер, но как же… Документы, прописка…
– Ань, мы в закрытом городке живем. Тут свои порядки. Муж все устроит. Главное – решайся. И помни: я рядом.
Этот разговор стал поворотным. Анна поняла, что у нее есть выход. Осталось только решиться.
Николай как будто почувствовал перемену. Он стал еще придирчивее. В один из вечеров он принес домой ворох бумаг, велел переписывать какие-то накладные. Анна посмотрела и ахнула – это было чистой воды воровство, причем в особо крупных размерах.
– Толь, так нельзя, – сказала она, отодвигая бумаги. – Тут статья.
– Мое дело – нельзя! – рявкнул он, и в его глазах мелькнуло что-то злое, незнакомое. – Делай, что говорят! Ты кто такая, чтобы меня учить? Ты без меня кто? Никто! Из грязи вытащил, мог бы и спасибо сказать, а она тут права качает!
Он схватил тяжелый журнал и со всей силы швырнул ей в лицо. Анна вскрикнула, отшатнулась. На губе выступила кровь.
– Сидеть и переписывать! – заорал он. – Я сказал – делай!
В ту ночь она не спала. Сидела на кухне, прижимая к разбитой губе холодное полотенце, и смотрела в темное окно. За окном шумели тополя, пахло дождем. И вдруг она отчетливо услышала голос Степана:
– Мама… Мамочка, приезжай. Я жду.
Она вздрогнула, оглянулась. На кухне никого не было. Только тикали настенные часы.
Утром, когда Николай ушел на работу, Анна накормив его завтраком, как обычно, не стала мыть посуду. Она достала чемодан, сложила свои вещи – только самое необходимое. Набрала полную сумку гостинцев для детей. Потом села за стол и написала записку:
«Николай, я уехала в деревню. Насовсем. Прости, если сможешь. Не ищи меня. Анна».
Она оставила на столе ключи от квартиры и обручальное кольцо. Золото, подаренное им, брать не стала.
Вызвала такси и уехала на вокзал.
Часть четвертая: Дорога домой
В поезде Анна проплакала почти всю дорогу. Соседи по купе – пожилая пара из Вологды – сочувственно вздыхали, но не лезли с расспросами. Только женщина подала ей стакан чая и сказала:
– Попей, дочка. Легче станет. Все перемелется.
Анна кивнула, выпила чай, но легче не стало. Страх и надежда боролись в ее душе. Она ехала за сыном. Ехала, чтобы сказать ему правду. Ехала, чтобы начать новую жизнь. Но что ждет их впереди?
В Москве она пересела на другой поезд. Ехала в общем вагоне, чтобы сэкономить. Деньги таяли на глазах. Но Анна не жалела.
Когда поезд прибыл на станцию, она вышла и долго стояла на перроне, вдыхая сырой северный воздух. Пахло хвоей, дымом и рекой. Родной запах. Запах детства.
До деревни добиралась на попутках и пешком. Водитель грузовика, пожилой дядька с обветренным лицом, довез ее до поворота, дальше она пошла по лесной дороге. Сентябрьский лес стоял золотой и тихий, только птицы перекликались да где-то вдалеке стучал дятел. Тот самый дятел, который стучал семь лет назад.
Анна шла и думала: правильно ли она делает? Не сломает ли жизнь сыну? Имеет ли право вырывать его из привычной среды, от людей, которые его вырастили и любят?
Но сердце подсказывало: права. Потому что материнская любовь – это не то, что можно отдать или передать другому. Это как кровь, как воздух, как сама жизнь.
Она вышла к деревне, когда солнце уже садилось. Увидела знакомые крыши, покосившиеся заборы, и на глаза снова навернулись слезы.
– А вот и я, – прошептала она. – Вот и я, сынок.
И вот теперь они сидели на веранде, и Анна рассказывала сестре все. Все, что копилось годами. Про Николая, про его тиранию, про воровство, про унижения. Про то, как она поняла, что больше так не может.
Марфа слушала молча, только качала головой. А когда Анна замолчала, выдохнула:
– Господи, Аня… А я-то думала, ты там в раю живешь. А у тебя, оказывается, свой ад.
– Да, – горько усмехнулась Анна. – Только ад этот золотой, с мраморной ванной и яичницей по утрам. Но ад есть ад.
– И что теперь? – Марфа посмотрела на сестру. – Решила окончательно?
– Да, – Анна выпрямилась. – Заберу Степана. Поедем к Верке в Омск. Она обещала помочь. Устроимся там, начнем новую жизнь.
Марфа молчала долго. Анна видела, как в ее глазах борются разные чувства: боль расставания, страх за мальчика, и… облегчение? Да, наверное, и облегчение тоже. Марфа была хорошей матерью, но семеро детей – это не шутка. И Степан, которого она любила больше всех, возможно, был для нее постоянным напоминанием о чем-то тяжелом.
– Ты знаешь, – тихо сказала Марфа, – я ведь тоже чую. Не так, как ты, по-другому. Но чую. Он твой. Он всегда был твой. Я только хранила. – Она всхлипнула, но сдержала слезы. – И раз ты решилась, значит, так надо. Значит, время пришло.
Они обнялись, и сидели так, обнявшись, пока на востоке не начал разгораться рассвет.
Утром Анна проснулась от детских голосов. В избе уже кипела жизнь. Марфа хлопотала у печи, дети носились по комнатам, Витька собирался на работу.
Степан сидел на лавке, полностью одетый. Рядом с ним стоял маленький рюкзачок, из которого торчала лапа плюшевого медведя.
– Ты чего это собрался? – спросила Анна, подходя к нему.
Мальчик посмотрел на нее серьезными глазами.
– С тобой поеду, – сказал он просто. – Ты же меня заберешь, да?
Анна замерла. Она не говорила ему ни слова. Как он узнал?
– Ты откуда… – начала она, но Степан перебил:
– Я знаю. Ты моя мама. Я всегда знал.
Анна прижала руки к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет.
– Степушка… как ты…
– Не знаю, – мальчик пожал плечами. – Просто знаю. У меня сердце так чувствует. Когда ты далеко, мне плохо. А когда ты рядом, хорошо. Как будто солнце греет.
Он встал, подошел к ней и взял за руку.
– Мама, я с тобой хочу.
Анна рухнула на колени, обняла его, прижала к себе. И заплакала впервые за долгое время не от горя, а от счастья. От огромного, не вмещающегося в груди счастья.
Степан гладил ее по голове своей маленькой ладошкой и приговаривал:
– Не плачь, мама. Я же здесь. Я теперь всегда с тобой.
Марфа стояла в дверях и вытирала глаза фартуком.
– Ну, вот и ладно, – сказала она. – Вот и хорошо.
Часть пятая: Путь на восток
Через два дня, проводив старших детей в школу и пристроив малышей к соседке, вся семья отправилась провожать Анну и Степана на автобусную остановку. Шли по лесной дороге гурьбой: Марфа с Нюрой на руках, Витька с тяжелыми сумками, Настя с Сережей, Андрюшка и мелюзга. Только Ванька остался дома за старшего.
День выдался пасмурный. Низкие тучи ползли над лесом, моросил мелкий, по-осеннему нудный дождь.
– К добру дождь, – сказала Марфа, кутаясь в платок. – Дорога легкая будет.
Степан шагал рядом с Анной, держа ее за руку. Он был серьезен и молчалив, только иногда поглядывал на нее снизу вверх, словно проверяя – здесь ли она, не исчезла ли.
На остановке, когда старый, дребезжащий автобус показался из-за поворота, началось самое трудное.
Степан подошел к Марфе, обнял ее за ноги и замер. Марфа гладила его по светлым волосам, и слезы катились по ее щекам.
– Теть Марф… – прошептал Степан.
– Я тебе не теть, – всхлипнула Марфа. – Я тебе мамка. Вторая мамка. Ты это помни. И приезжай. Всегда приезжай.
– Приеду, – пообещал Степан.
Витька, чтобы скрыть смущение, подхватил сумки и понес их в автобус. Дети облепили Степана со всех сторон, обнимали, что-то шептали. Настя сунула ему в карман пирожок с капустой. Сережка подарил свой перочинный ножик, который ему самому недавно купили.
– Держи, – сказал он сурово, шмыгая носом. – Пригодится. Будешь меня вспоминать.
Автобус загудел, призывая пассажиров. Анна и Степан поднялись в салон, сели у окна. Степан прижался лицом к стеклу, разглядывая оставшихся на дороге людей.
– Мам, – вдруг сказал он. – А мы к ним еще приедем?
– Приедем, сынок, – пообещала Анна. – Обязательно приедем.
Автобус тронулся, запетлял по размытой дождем дороге. Степан долго смотрел назад, пока фигурки провожающих не скрылись за деревьями. Потом повернулся к Анне и спросил:
– А тот человек, с которым ты жила… Он злой?
– Злой, – честно ответила Анна. – Очень злой. Мы к нему не вернемся.
– А он нас найдет?
– Не найдет. Мы будем далеко. И мы будем вместе. А вместе нам никто не страшен.
Степан подумал немного, потом кивнул, удовлетворенный ответом, и положил голову ей на колени. Через минуту он уже спал, убаюканный мерным гулом мотора.
Анна смотрела в окно на проплывающий мимо лес, на мокрые крыши редких деревень, на бескрайние поля, и чувствовала, как огромная тяжесть спадает с ее плеч. Она была свободна. Впервые за семь лет она была по-настоящему свободна.
В кармане ее куртки лежал билет до Омска. А в сумке – немного денег, которые она скопила тайком, и паспорт, где в графе «семейное положение» все еще стоял штамп о браке. Но это были лишь формальности. Все главное было здесь, рядом. Ее сын. Ее кровь. Ее сердце.
Часть шестая: Омск. Начало
В Омске их встречала Верка. Она стояла на перроне, приметная, в ярком платке и с огромным букетом астр.
– Анька! – закричала она, увидев выходящих из вагона. – Родная! А это Степан? Ну, здравствуй, племянник! Или как теперь…
– Мама, – тихо сказал Степан, беря Анну за руку. – Она моя мама.
Верка на мгновение опешила, потом улыбнулась во весь рот.
– Молодец, парень! Правильно! Ну, пошли, герои. Жилье я вам организовала. Комнатка небольшая, но светлая и теплая. Муж мой, Сергей Степаныч, уже и на работу тебе, Аня, присмотрел – в столовую при воинской части поваром требуются. А со школой вопрос решим. Степан у нас в первый класс пойдет, как раз через год. А пока в садик определим, чтоб не болтался.
Они ехали в военный городок на стареньком автобусе. Степан с любопытством смотрел по сторонам – на широкие улицы, на высокие дома, на трамваи, которых он никогда раньше не видел.
– Мам, а тут есть лес? – спросил он.
– Есть, – ответила Верка. – У нас тут и лес есть, и река, и все, что душе угодно. А главное – люди хорошие.
Комната в общежитии оказалась и правда светлой и чистой. Маленькое окошко выходило на березовую рощу, стояла железная кровать, стол, два стула и старый платяной шкаф. Верка постелила свежее белье, поставила на стол вазу с астрами.
– Живите пока тут. А там, глядишь, и квартиру получите. У нас в городке жилье военным дают, а ты, Аня, теперь как бы вдова военнослужащего, ну, мы так оформим, чтоб проще было. Не боись, все честно, муж мой все устроит.
Анна оглядывалась вокруг и не верила своему счастью. Всего неделю назад она была заперта в золотой клетке, а теперь стоит в этой скромной комнате, держит за руку сына, и сердце ее поет.
Вечером, когда Степан уснул на новой кровати, свернувшись калачиком и обняв своего плюшевого медведя, Анна вышла на маленький балкончик. В городке было тихо, только где-то лаяли собаки да слышалась перекличка часовых. Над головой сияло огромное, чужое, но такое красивое звездное небо.
– Спасибо тебе, – прошептала Анна, поднимая глаза к небу. – Спасибо, что дал мне сил. Спасибо, что сохранил сына. Спасибо за этот шанс.
В комнате что-то скрипнуло. Она обернулась – Степан стоял на пороге, сонный, взъерошенный.
– Мам, ты чего тут?
– Да вот, на звезды смотрю, – улыбнулась Анна. – Красиво здесь.
– Красиво, – согласился Степан, подходя и прижимаясь к ней. – Мам, а я тебя во сне видел. Мы с тобой по лесу шли, и ты мне сказки рассказывала. Про добрых волшебников и злых колдунов.
– А какие сказки? – спросила Анна, обнимая его.
– Хорошие, – зевнул Степан. – Где добро всегда побеждает.
– Так и будет, сынок. Так и будет.
Они стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на звезды. Им было хорошо. Им было спокойно. Они были вместе. И это было главное.
Часть седьмая: Испытание
Прошло три месяца.
Жизнь в военном городке вошла в свою колею. Анна работала в столовой, вставала затемно, но работа ей нравилась. Коллеги оказались приветливыми, а благодарные солдаты, которых она подкармливала extra порцией каши, звали ее «тетя Аня» и всегда помогали донести тяжелые баки.
Степан ходил в детский сад при воинской части. Воспитательницы хвалили мальчика – спокойный, послушный, рисует хорошо. Только иногда воспитательница, молодая женщина по имени Елена Петровна, замечала за ним странности.
– Анна Васильевна, – сказала она как-то, когда Анна пришла забирать сына. – Я хотела поговорить. Степан у вас особенный мальчик.
– Особенный? – насторожилась Анна. – В каком смысле?
– Ну… – Елена Петровна замялась. – Он иногда говорит такие вещи… Прошлый раз сказал, что у нянечки Марии Ивановны голова болит, потому что у нее внутри червячок завелся. А у Марии Ивановны на самом деле нашли на прошлой неделе опухоль, доброкачественную, но операцию делать будут. Откуда он мог знать? И еще… Он с детьми не всегда играет. Сидит в углу, смотрит в одну точку. А потом говорит, что разговаривал с девочкой, которую никто, кроме него, не видит. Говорит, ее зовут Света, и она живет на небе.
У Анны похолодело внутри. Она вспомнила ту связь, которую чувствовала с сыном на расстоянии. Вспомнила, как он знал о ее сломанной руке, как она почувствовала его тонущим.
– Это… это пройдет, – сказала она неуверенно. – Он просто впечатлительный.
– Может быть, – кивнула воспитательница, но в глазах ее читалось сомнение. – Вы не подумайте, я ничего плохого не говорю. Просто… поберегите его. Такие дети часто бывают слишком открыты для мира. Им трудно.
В тот вечер Анна долго смотрела на спящего сына. Он лежал на спине, раскинув руки, и тихонько посапывал. Свет луны падал на его лицо, делая его почти прозрачным.
– Кто же ты, сынок? – прошептала Анна. – Кто ты?
Утром она решила поговорить с ним.
– Степ, – спросила она за завтраком, – ты говорил в садике, что разговаривал с девочкой Светой. Кто она?
Степан поднял на нее глаза. Взгляд его был удивительно взрослым.
– Она добрая, – сказал он. – Она приходит, когда мне грустно. Говорит, что раньше жила здесь, а теперь живет на небе. Ее мама плачет, а она не может ее утешить. Просит меня, чтобы я сказал ее маме, что у нее все хорошо.
У Анны перехватило дыхание. В части, еще до их приезда, утонула в реке девочка лет пяти. Местные говорили – недоглядели родители. И мать до сих пор с ума сходила от горя.
– Степ, ты ее видишь? Прямо сейчас?
– Не вижу, – покачал головой Степан. – Чувствую. Она как свет. Иногда приходит, иногда нет.
– А еще кто-нибудь приходит?
Степан помолчал, потом сказал:
– Бабушка Пелагея. Твоя мама. Она говорит, что ты не плачь, что все будет хорошо. Что она нас бережет.
Анна ахнула. Ее мать умерла два года назад, еще до того, как она решилась уехать от Николая. Степан никогда ее не видел – бабушка умерла, когда он был совсем маленьким.
– Сынок… – только и смогла выдохнуть она.
– Мам, ты не бойся, – Степан встал из-за стола и подошел к ней, обнял за шею. – Они добрые. Они нас любят. Им можно верить.
Анна прижала его к себе, чувствуя, как по щекам текут слезы. Она не знала, что думать. Мистика? Совпадения? Или ее сын действительно обладает даром, который в деревнях называют «видящим»?
Она вспомнила рассказы своей бабки, старой знахарки, которая жила в соседней деревне и к которой ходили лечиться за сотню верст. Бабка говорила, что дар передается через поколение, что он может проявиться в любом, но чаще в тех, кто родился в трудную минуту, кто был желанным и нежеланным одновременно.
Степан родился в крови и слезах. В любви и в отчаянии. Может, поэтому?
– Сынок, – тихо сказала она, – никому об этом не говори, хорошо? Только мне. Это будет наша тайна.
– Хорошо, мам, – легко согласился Степан. – Я только тебе.
Часть восьмая: Тень из прошлого
Они прожили в городке почти полгода, когда прошлое напомнило о себе.
В марте, когда снег уже начал таять и по улицам побежали веселые ручьи, Анна получила письмо. Обычный почтовый конверт, без обратного адреса, но с чимкентским штемпелем.
Сердце ее упало. Она знала, от кого это.
Вскрыв конверт, она прочла:
«Анна, ты думала, я тебя не найду? Ты ошибаешься. Я все про тебя знаю. И про твоего выродка тоже. Думаешь, спряталась за спинами военных? Напрасно. Я приеду и заберу тебя. Ты моя жена. И будешь моей до конца. А парня… с парнем разберемся. Детдомов полно. Жди. Скоро буду. Н.»
Анна побледнела. Руки ее задрожали, письмо упало на пол.
– Мам, что случилось? – Степан подбежал к ней, поднял письмо, но читать не умел. – Ты чего такая?
Анна взяла себя в руки. Нельзя пугать сына.
– Ничего, Степушка. Просто… плохие новости. Но мы с этим справимся. Обязательно справимся.
Вечером она пошла к Верке. Показала письмо.
– Ну, гад, – выдохнула Верка, прочитав. – Ну, сволочь. Нашел-таки. Ань, не бойся. Мы в закрытом городке живем, просто так сюда не войдешь. Пропуска, КПП. Мой муж – военный. Мы его встретим, как надо.
– Вер, он опасный. У него деньги, связи. Он может…
– А мы тоже не лыком шиты, – отрезала Верка. – Сергей Степаныч вон вчера с полковником говорил, тот обещал помочь, если что. Не боись. Никому мы тебя не отдадим.
Но Анна боялась. Она знала Николая. Знала его злопамятность, его жестокость, его умение добиваться своего. Если он решил, что вернет ее, он вернет. Или уничтожит.
Прошла неделя. Вторая. Анна почти успокоилась, решив, что Николай просто пугал, что у него не хватит наглости сунуться в военный городок.
Но в конце третьей недели, когда она возвращалась с работы, к ней подошел незнакомый мужчина в штатском.
– Анна Васильевна? – спросил он тихо.
– Да, – насторожилась она.
– Я от Николая Петровича. Он просил передать, что ждет вас завтра в городе, в гостинице «Центральная», в шесть вечера. Если вы не придете, он пойдет другим путем. Вы понимаете, о чем речь?
Анна похолодела. Она понимала. У Николая были возможности устроить так, что ее обвинят в соучастии в его махинациях, отберут Степана, упекут за решетку.
– Передайте, что я приду, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но одна.
– Он будет ждать, – кивнул мужчина и растворился в вечерних сумерках.
Домой Анна вернулась сама не своя. Верке решила ничего не говорить – не хотела впутывать. Она сама должна была решить это. Сама.
Утром, отведя Степана в садик, она сказала воспитательнице, что заберет его попозже, и поехала в город.
Часть девятая: Последний бой
Гостиница «Центральная» была старым, еще дореволюционной постройки зданием с облупившейся лепниной и тяжелыми дубовыми дверями. Анна вошла в вестибюль, пахнущий нафталином и дорогим табаком.
Николай сидел в кресле в холле, развалившись, с газетой в руках. Увидев ее, он не встал, только усмехнулся.
– Явилась – не запылилась. Ну, здравствуй, жена.
– Я тебе не жена, – холодно сказала Анна. – И никогда не была.
– Ошибаешься, милая. Штамп в паспорте – это не шутка. И ты от меня никуда не денешься.
Он встал, подошел к ней, попытался взять за подбородок. Анна отшатнулась.
– Руки убрал.
– Ого, какая мы храбрые, – хмыкнул Николай. – Ну, ничего, это быстро проходит. Слушай сюда. Ты едешь со мной. Завтра. Билеты уже взял. Парня своего забирать не советую – сдадим в интернат, и ищи ветра в поле. У меня связи, ты знаешь. Будешь умницей – оставлю при себе. Будешь дурить – пеняй на себя.
– Я никуда с тобой не поеду, – твердо сказала Анна. – Ты мне никто. И Степана ты не тронешь.
Николай рассмеялся. Смех был неприятный, лающий.
– Кто же мне помешает, интересно? Твои подружки-военные? Так они тут, а я там. Пока они разберутся, что к чему, уже поздно будет. Не строй из себя героиню. Собирай вещи и завтра в семь утра будь здесь. Я не шучу.
Он повернулся и пошел к лестнице, но на полпути остановился.
– И не вздумай прятаться. Я все равно найду. Ты же знаешь.
Анна вышла из гостиницы на ватных ногах. На улице моросил дождь, холодный, мартовский, с ледяной крупой. Она шла, не разбирая дороги, и думала только об одном: как защитить Степана?
Вернувшись в городок, она зашла в садик, забрала сына и всю дорогу до дома молчала, сжимая его маленькую ладошку.
– Мам, ты чего? – спросил Степан, когда они вошли в комнату. – У тебя лицо белое.
– Сынок, – Анна присела перед ним на корточки. – Сынок, случилось плохое. Тот человек, про которого я тебе говорила… Он приехал. Он хочет нас разлучить.
Степан смотрел на нее серьезно, не по-детски взросло. Потом вдруг закрыл глаза и замер. Так он стоял минуту, другую.
– Мам, – открыл он глаза. – Не бойся. Бабушка Пелагея говорит, что все будет хорошо. Что этот человек больше никогда никому не сделает плохо.
– Что? – не поняла Анна. – Какая бабушка? Степ, ты о чем?
Но Степан не ответил. Он подошел к окну и посмотрел в темноту.
– Скоро узнаешь, – сказал он тихо.
Ночью Анна не спала. Сидела у окна, смотрела на звезды и молилась. Молилась всем богам, в которых когда-то верила и не верила, молилась за сына, за себя, за то, чтобы зло отступило.
А утром, когда она собиралась ехать в город, в дверь постучали. На пороге стояла Верка, бледная, взволнованная.
– Аня, – выдохнула она. – Ты слышала? В городе ЧП. В гостинице «Центральная» сегодня ночью пожар был. Сильный. Один мужчина погиб. Приезжий, говорят, из Казахстана. Задохнулся в номере.
Анна прислонилась к косяку. Ноги подкосились.
– Как… как его фамилия? – спросила она, хотя уже знала ответ.
– Воронцов, кажется. Николай Воронцов. – Верка смотрела на нее с тревогой. – Ань, ты чего? Ты его знала?
Анна не ответила. Она обернулась. В дверях комнаты стоял Степан в пижаме, с плюшевым медведем в руках. Он смотрел на нее спокойно и чуть-чуть грустно.
– Мам, – сказал он. – Я же говорил. Все будет хорошо.
Анна подошла к нему, упала на колени, обняла.
– Сынок… Степушка… Ты как? Откуда ты знал?
– Бабушка сказала, – просто ответил он. – Она сказала, что зло само себя наказывает. Что тот человек сам виноват. Он заснул с сигаретой. И ему никто не помог, потому что он никого не любил.
В комнате повисла тишина. Верка стояла в дверях, открыв рот. Анна прижимала к себе сына и не могла произнести ни слова.
– Аня, – наконец выдохнула Верка. – Что это было? Кто твой сын?
– Мой, – твердо сказала Анна, поднимаясь. – Просто мой. И больше ничего не надо знать.
Верка кивнула, перекрестилась на всякий случай и вышла.
Часть десятая: Рассвет
Прошел еще год. Весна сменилась летом, лето – осенью, осень – зимой. Жизнь шла своим чередом. Анна работала, Степан пошел в школу. Учился хорошо, хотя учителя иногда жаловались, что он слишком задумчив и часто смотрит в окно, на небо.
Второй класс он закончил с похвальной грамотой. На торжественной линейке Анна стояла в первом ряду и плакала от гордости. Рядом стояла Верка с мужем, Сергеем Степановичем, который за эти годы стал для них почти родным.
– Ань, ну чего ты ревешь? – толкала ее в бок Верка. – Радоваться надо!
– Я и радуюсь, – улыбалась Анна сквозь слезы. – Очень радуюсь.
После линейки они пошли домой – теперь уже не в общежитие, а в небольшую двухкомнатную квартиру, которую им выделили от части. Анна накрыла стол, позвала гостей. Сидели, пили чай с пирогами, смеялись.
Степан сидел рядом с матерью, серьезный, в новой школьной форме, и слушал разговоры взрослых. Потом вдруг встал и вышел на балкон.
Анна вышла за ним.
Над городком зажигались звезды. Огромное, бескрайнее небо, такое же, как в Ключевке, такое же, как в Чимкенте, такое же, как везде.
– Мам, – сказал Степан, не оборачиваясь. – А бабушка говорит, что мы еще вернемся туда. В деревню. Когда-нибудь.
– Вернемся, сынок, – Анна обняла его за плечи. – Обязательно вернемся. Там ведь тоже наши. Там тетя Марфа, Ваня, Настя, все.
– Они не тети и дяди, – покачал головой Степан. – Они тоже семья. Просто другая.
– Да, – согласилась Анна. – Просто другая.
– Мам, – Степан повернулся и посмотрел на нее. – А ты жалеешь? Что забрала меня? Что ушла от того человека?
Анна присела, взяла его лицо в ладони. Такое родное, такое любимое.
– Сынок, запомни: я ни о чем не жалею. Ты – лучшее, что было в моей жизни. Ты – моя награда за все страдания. За каждый день боли, за каждую слезу. Ты – мой свет. И я никогда, слышишь, никогда не пожалею о том, что мы вместе.
Степан улыбнулся той своей удивительной улыбкой, от которой у Анны всегда таяло сердце.
– Я знаю, мам. Я всегда знал.
Они стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на звезды. Где-то далеко, в Архангельской области, в деревне Ключевка, Марфа тоже выходила на крыльцо и смотрела на те же самые звезды. И где-то на небесах, невидимая, но близкая, улыбалась бабушка Пелагея, глядя на своих девчонок и внука.
А жизнь продолжалась. Простая, трудная, иногда страшная, но прекрасная. Потому что в ней была любовь. Настоящая, всепобеждающая любовь.
– Пойдем в дом, сынок, – сказала Анна. – Пироги стынут.
– Пойдем, мам, – согласился Степан.
И они пошли.
Эпилог: Голоса
Прошло десять лет.
Анна Васильевна Вересова теперь работала заведующей столовой в военном санатории. Седая прядь в темных волосах, спокойные глаза и легкая грусть, которая не исчезала, но и не мешала жить.
Степан закончил школу с золотой медалью и уехал учиться в Москву, в медицинский. Он хотел стать детским психиатром. «Странный выбор», – говорили знакомые. Анна молчала. Она знала, что сын выбрал эту профессию не случайно. Он хотел помогать таким же, как он сам – тем, кто видит чуть больше, чем остальные.
В то лето Степан приехал на каникулы. Загорелый, возмужавший, но все с той же мягкой улыбкой. Они сидели на том же балконе, пили чай и смотрели на звезды.
– Мам, – сказал Степан. – Я хочу съездить в Ключевку. Проведать всех. Давно не были.
– Давно, – согласилась Анна. – Пять лет.
– Поехали вместе. Возьмем отпуск. Тетя Марфа звонила, говорила, что Ванька женился, детей нарожал. Настя замуж вышла. Нюра уже в школу ходит.
– Поехали, – улыбнулась Анна. – Пора.
– Мам, – Степан помолчал, потом спросил. – А ты помнишь, как я маленький говорил, что вижу тех, кого нет? Что бабушка Пелагея ко мне приходила?
– Помню, – тихо ответила Анна. – И до сих пор не знаю, что думать.
– А ты не думай, – Степан взял ее за руку. – Это просто есть. Как небо, как звезды, как любовь. Это не объяснить. Это можно только чувствовать. Бабушка иногда приходит до сих пор. Говорит, что ты молодец, что справилась. И что гордится нами.
Анна сжала его руку.
– А ты сам? Ты их видишь?
– Иногда, – признался Степан. – Но редко. Чем старше становлюсь, тем реже. Наверное, детский дар уходит. Или просто становится тише.
– А жаль, – неожиданно сказала Анна. – Хотелось бы верить, что они есть. Там.
– Они есть, мам. Я точно знаю.
Они помолчали. Где-то внизу, во дворе, залаяла собака, засмеялись дети. Обычный вечер в военном городке.
– Знаешь, – вдруг сказала Анна, – я иногда думаю: а что было бы, если б я тогда не решилась? Если б осталась с Николаем?
– Не думай, – твердо сказал Степан. – Не надо. Ты сделала правильно. Ты – моя мама. И мы вместе. А все остальное – неважно.
Анна посмотрела на сына. На его взрослое лицо, на умные глаза, на руки, которые уже сейчас были такими сильными и нежными одновременно.
– Спасибо тебе, – прошептала она.
– За что?
– За то, что ты есть. За то, что ты ждал. За то, что поверил.
Степан улыбнулся и обнял ее.
– Это тебе спасибо. За то, что пришла. За то, что не бросила. За то, что мама.
И где-то далеко, за тысячи километров, над бескрайним лесом, над маленькой деревней Ключевка, зажглась новая звезда. Яркая, чистая, словно чья-то добрая душа зажгла свет в ночи.
А может, это просто показалось.
А может, и нет.
Конец.
