«Не пойду за безногого!» — крикнула я матери и спряталась на сеновале. Мне было 20, ему 25, но вместо ноги — пустая штанина и костыли. Я пряталась от него три раза, а мать грозилась стащить с сеновала вилами
Вечер опускался на Заречье густой синью, лип к стёклам, забирался в щели ставен. В горнице пахло кислой капустой и сухим тмином — Акулина мешочек с ним за печку прятала, от моли. Спицы в её руках мелькали быстрее мышиных лапок, стучали глухо, согласно, будто отсчитывали секунды до чего-то неотвратимого.
— Ты, Марфа, уж не дитё малое, — заговорила мать, не поднимая глаз от вязаного носка, который рос из-под крючка серой бесконечной змеёй. — Война, она, дочка, не только землю — саму жизнь перепахала. Мужиков в Заречье по пальцам перечесть, да и те… у каждого свой крест.
Марфа стояла у окна, водила пальцем по запотевшему от её же дыхания стеклу. Фигура матери отражалась в тёмном зеркале ночи, и казалось, что говорит не живая Акулина, а бесплотный дух, вещающий судьбу.
— Мне-то какое дело до этого безногого? — бросила Марфа не оборачиваясь. Голос её, молодой и звонкий, врезался в тишину, как острый серп в податливый стебель.
— Цыц, сорока! — Акулина вскинула голову, и взгляд её, тяжёлый, как жернов, упёрся в спину дочери. — Не по своей охоте он калекой стал. За тебя, за меня, за землю нашу кровь проливал, а ты — «дело». Ты мать слушай, вековуха! Я ли тебя глупостям учила? Я ли тебя жалела? А теперь ты меня пожалей.
Спицы застучали с новой силой, злее, торопливее. Акулина говорила, и слова её липкой паутиной окутывали комнату:
— Двадцать второй год тебе стукнул. В девках засидишься — никто и не глянет. А Тихон, он хоть и на деревяшке, а мужик справный. Дом — полная чаша, хозяйство, мать у него, Меланья, баба работящая, хоть и суровая. Не пропадёшь.
Марфа резко обернулась. Мать, наконец, подняла глаза. Встретились два взгляда: один — колючий, полный молодого отчаяния, другой — усталый, выцветший, но твёрдый, как кремень.
— Слух у нас по селу идёт, — Акулина кашлянула в кулак. — На днях придут свататься.
Марфа дёрнулась так, что половица под ней жалобно скрипнула. Клубок с нитками выскользнул из ослабевших материнских рук, покатился по полу, и котёнок, дремавший на лавке, тотчас кинулся на него, вцепился когтями в шерсть.
— Нет! — выдохнула Марфа. — Не пойду! Не люблю! И не взгляну на него!
Акулина только прикрыла веки, опустила голову ниже, будто налилась свинцом. И тогда Марфа рухнула перед ней на колени. Доски крякнули под тяжестью молодого, сильного тела. Она схватила шершавые, в мелких трещинках, материнские руки, припала к ним губами.
— Маменька! Родная! Не губи! — голос её срывался на всхлип, слова падали часто-часто, как град по жестяной крыше. — Не тот век, чтобы силой под венец тащить! Опомнись! Пожалей меня, глупую!
На печи, где ворочались младшие, брат с сестрой, всё стихло. Даже они затаили дыхание, вбирая в себя чужую драму. Акулина долго, очень долго молчала, разглядывая лицо дочери. Простое лицо, курносое, с широкими скулами, россыпью конопушек на щеках — не писаная красавица, а есть в нём что-то своё, живое, тёплое. Волосы, коротко стриженные, торчали непослушной золотистой гривой. Так и не отростила косу, как спалили в тифозной горячке. Мать погладила дочь по голове, и жест этот был полон бесконечной усталости.
— Встань, — тихо сказала она. — Надоело тарахтеть. Кого ещё тебе сватать? Ванька Косой? Он целый, да бабник, каких свет не видывал, с любой юбкой простит. Митька Горохов? Дурак дураком, хоть и без ноги, заколотит тебя до смерти, он и свою мать за космы таскает. А Тихон — мужик степенный. Не обидит.
— Да как же не обида, мама?! — Марфа вскинулась, слёзы брызнули из глаз. — С нелюбимым, с калекой жить? Что я с ним делать буду? Он же ни пахать, ни косить!
— А ты паши да коси! — отрезала Акулина, и голос её вновь стал жёстким. — Иди, Марфа. Умойся. Я сказала — сделаю. И клубок подай, баловница.
Через три дня, на закате, Марфа вышла из курятника, неся в подоле тёплые яйца. И замерла. По улице, от околицы, медленно, тяжело переставляя костыли, двигался к их избе Тихон. Изба его была наискосок, через огород, так что дорога неблизкая. Марфа ахнула, выронила подол, и яйца хлюпнулись в пыль вытоптанного двора. Не глядя на них, она метнулась за сарай, в два счёта взлетела по скрипучей лестнице на сеновал — по-здешнему на «сушилу». Зарылась в душистое, прошлогоднее сено, прильнула к щели в дощатой стене.
Сердце колотилось где-то в горле.
Тихон приближался. Лицо его, освещённое косыми лучами, было удивительным: тонкие, строгие черты, высокий лоб, губы твёрдо сжаты, но в уголках притаилась горькая складка. Глаза — тёмные, глубокие, смотрели не под ноги, а куда-то вдаль, поверх заборов и крыш. Роста он был видного, ладного, если бы не страшная его беда. Левая штанина была пуста и завязана узлом чуть ниже колена. Ходил он, выбрасывая вперёд костыли, а потом подтягивал тело. Было в этом движении что-то от маятника, неумолимое и тяжёлое. «Не нужен ты мне! — шептала Марфа, впиваясь ногтями в ладони. — Как жить-то с таким? На что смотреть? Работник из тебя никакой, сиди на завалинке да чини лапти. А я одна впрягусь? Дура я, что ли?»
Акулина вышла на крыльцо, всплеснула руками, заулыбалась — аж издалека видно было, как она старается. Подошла к калитке, заговорила с Тихоном. О чём — не слышно, но видно было, как он согласно кивает, как скупо, но вежливо улыбается в ответ. Потом Акулина обернулась, крикнула в сторону дома:
— Марфа! Марфуша! Выйди-ка!
Тишина. Только воробьи расчирикались на плетне.
— Марфа! — ещё громче, и в голосе уже сталь зазвенела.
Ни звука.
Акулина покосилась на сарай, на крышу сеновала, поджала губы. Поговорила ещё немного с Тихоном, он поклонился, развернулся и заковылял обратно.
Минут через пять, когда улица опустела, Марфа кубарем скатилась с сеновала. Стояла перед матерью, виноватая, но с вызовом в глазах.
— Ах ты, бесстыжая! — Акулина замахнулась, но не ударила, опустила руку. — Мать во стыд вогнала! Унизила человека! Где пряталась?
— На сушиле.
— Я так и знала. И это я тебя растила, кормила, поила? Совести в тебе нет, Марфа. Нет!
Через неделю Тихон пришёл снова. Марфа опять исчезла. На этот раз спряталась в погребе, среди банок с соленьями, тряслась от холода и страха. Акулина, обыскавшись, нашла её, спустилась по лестнице, стояла над ней тёмной горой. Молчала. Потом сказала тихо, но так, что у Марфы мороз по коже пошёл:
— В последний раз прощаю. В следующий раз вилами с сеновала буду стаскивать. Поняла?
— Не хочу я! — завыла Марфа. — Не мил он мне! Чем он лучше других?
— А ты не сравнивай, — оборвала мать. — Ты послушай, о чём он говорит. Речи у него какие правильные, душевные. Спокойный, рассудительный. Видела бы ты, как он с младшими моими возился, пока я в дом его заводила. Стихи им читал. Про птиц рассказывал. Это душа, Марфа, а не просто мужик.
— А мне душа его без ноги не нужна!
— Глупая ты, — вздохнула Акулина. — Вырастешь — поймёшь.
На третий раз Тихон пришёл под вечер. Небо над Заречьем полыхало багрянцем, обещая ветер. Марфа сидела на сеновале, обречённая. Видела, как он идёт, как напрягается его лицо от боли, как он останавливается перевести дух, утирает пот со лба рукавом гимнастёрки. И вдруг, впервые, не отвращение она почувствовала, а что-то другое. Жалость? Нет, жалость унизительна. Что-то более глубокое, щемящее.
Скрипнула лестница. Тяжёлые шаги матери. Акулина поднялась, в руках у неё и вправду были вилы. Она не замахивалась, просто стояла и смотрела.
— Выходи, Марфа. Хватит. Судьба.
И Марфа вышла. Спустилась, отряхнула с платья сенную труху, пошла к калитке, где ждал Тихон. Взглянула на него исподлобья. Он смотрел на неё спокойно, без укора, без надежды. Просто смотрел, как смотрят на неизбежное.
— Здравствуй, Марфа, — сказал он тихо.
— Здравствуй, — ответила она и опустила глаза.
Расписались они в сельсовете тихо, без гостей. И перешла Марфа жить в дом Тихона.
Дом Тихона оказался не просто большим, а огромным, тёмным, пахнущим старым деревом и кислыми щами. Народу в нём было — не протолкнуться: мать, Меланья Игнатьевна, высокая, сухая, с вечно поджатыми губами; младший брат Тихона, Павел, вернувшийся с фронта без руки, угрюмый и молчаливый; да три сестры-погодки, визгливые и любопытные. Чужой дом, чужие порядки. И Марфа, с её свободолюбивым нравом, сразу попала в жернова.
Меланья Игнатьевна встретила невестку, как волчица — чужачка, да ещё и нерадивая. С первого же дня посыпались упрёки:
— Да разве так картошку чистят, Марфа? Шкуры много срезаешь!
— Щи пересолила! Что ты, соль на халяву?
— Полы моешь? А под лавками кто мести будет? Я, что ли, старая?
Марфа моталась с утра до ночи: корова, куры, огород, готовка на всю ораву, стирка. Павел, однорукий, сидел на крыльце, курил цигарку за цигаркой и в разговоры не вступал, только сплёвывал сквозь зубы. Сёстры Тихона хоть и помогали, но делали это с таким видом, будто Марфе одолжение великое делают. Слова поперёк не скажи — всем миром загрызут.
Тихон поначалу молчал. Сидел в своей комнатушке, что-то строгал, чинил. Но Марфа чувствовала на себе его взгляд — спокойный, изучающий. И это раздражало её пуще всего. «Сидит, как паук в углу, — думала она, выплёскивая помойное ведро. — Наблюдает. А хоть бы вступился!»
И однажды вступился.
Случилось это через месяц. Меланья Игнатьевна, по своему обыкновению, пилила Марфу за то, что та якобы неправильно выстирала портянки Павлу. Слова были обидные, унизительные: «безрукая», «неумёха», «дармоедка, на шею села». Марфа стояла красная, как маков цвет, комок к горлу подкатил, но смолчала — старших уважай. И вдруг из комнаты Тихона раздался голос. Твёрдый, непривычно громкий:
— Будет, мать.
Все обернулись. Тихон сидел на пороге, опираясь на костыли. Лицо его, обычно бледное, пошло пятнами.
— Будет, говорю. Я понимаю, мать, ты устала, здоровье у тебя плохое, война тебя доконала. Хочешь ты, чтобы Марфа заменой тебе стала. Только ты не требуй, а проси. По-доброму. Она тебе не прислуга. Накинулись на человека…
Меланья Игнатьевна аж задохнулась от неожиданности:
— Ты… ты как с матерью разговариваешь, щенок?!
— Как с матерью и разговариваю, — спокойно, но непреклонно ответил Тихон. — Я тебя люблю и почитаю. Но и жену свою в обиду не дам. Пусть делает, что умеет и как умеет. Научится со временем. А ты не гони. И без того она на работу в колхоз ходит, да здесь одна пашет. — Он повернул голову к Марфе, и в глазах его была такая усталая нежность, что у Марфы сердце дрогнуло. — Иди сюда, Марфа. Посиди со мной.
Под прицелом ненавидящих взглядов свекрови и золовок, Марфа вышла, села рядом на лавку. Тихон взял её руку. Она сначала одёрнула, но он не отпустил, только сжал пальцы чуть крепче. И она замерла.
— Слышишь? — тихо спросил он.
— Что?
— Соловей. Вон, в сиренях заливается. А подальше, в берёзах, иволга плачет. Голос у неё, будто флейта.
Марфа прислушалась. И правда, вечерний сад звенел, переливался трелями. Только сейчас она заметила, какой густой, пряный воздух, как пахнет цветущая черёмуха, как тихо и мирно вокруг.
— А откуда ты знаешь, кто как поёт? — спросила она, впервые заговорив с ним не грубо, не через силу.
— Отец научил, — Тихон вздохнул. — Он у меня лесником был. Всё водил нас с братом, показывал, рассказывал. Птиц, зверей, травы всякие. Остался он на Курской дуге.
Марфа покосилась на его культю, обмотанную заскорузлым от сукровицы бинтом.
— Болит? — вырвалось у неё.
— Беспокоит, — Тихон поморщился. — Гнить начала. Плохо срастается. Скоро опять в госпиталь ложиться. Будут перешивать, а может, и выше резать. — Он повернулся к ней, и в сумраке его глаза блеснули влагой. — Ты не думай, Марфа, что мне в радость тут сидеть, ни хрена не делать, быть обузой. Знаешь, как совесть гложет? Как сердце рвёт оттого, что ты — мужик, а семью поднять не можешь? Не дай Бог тебе этого понять.
И в этот миг, глядя на него, Марфа вдруг провалилась куда-то. В эту боль, в эту горечь, в эту невысказанную тоску. Она не понимала, что происходит. Это не было любовью. Это было что-то другое, очень взрослое и очень важное. Она положила голову ему на плечо, и он, помедлив, обнял её одной рукой. Так они и сидели, слушая соловьёв, пока на небе не зажглись первые звёзды.
Через две недели Тихон уехал в областной госпиталь. Вернулся через месяц, без костылей — на протезе, худой, бледный, но с огоньком в глазах. А вслед за ним, на попутной полуторке, приехал и его друг, шофёр дядя Гриша. Из кузова он бережно снял и внёс в дом тяжёлый предмет, укутанный в мешковину.
— Вот, Тихон, принимай работу. Еле уговорил знакомого трофейщика, он в Берлине эту машинку из какого-то особняка вывез.
Сняли мешковину. Марфа ахнула. На столе стояла чёрная швейная машинка «Зингер», с золотистой вязью на станине, с блестящим колесом и ящичком для принадлежностей. Красота неописуемая!
— Это зачем? — удивилась она. — Кто ж на ней шить-то умеет?
— Никто, — улыбнулся Тихон, и улыбка у него была, как у мальчишки. — Я буду учиться. В госпитале медсестра одна, пожилая, из питерских, показала азы. Сказала, талант у меня. Хоть какая-то польза от меня будет, Марфа. Не сиднем же сидеть век.
И началась новая жизнь. Тихон пропадал за машинкой сутками. Сначала шил на семью — рубахи, порты, платья сестрам. Криво, косо, но с упорством невероятным. Рвал, перешивал, снова рвал. Пальцы исколол иглой, но не сдавался. А через полгода о нём заговорило всё Заречье. Тропинка к их дому перестала зарастать травой. Шли бабы с узелками: кому платье перешить, кому рубаху новую, кому занавески. И не только за шитьём. Примечали люди, что Тихон не просто портной, а слушатель замечательный. Придёт какая-нибудь солдатка, жалуется на жизнь, на детей, на нужду, а он выслушает, головой покивает, да и скажет слово такое простое, но мудрое, что на душе легче становится. Стал Тихон Зареченским заступником и советчиком. С сирот и вдов денег никогда не брал, только отказные сухари или яйца, да и то, если сами принесут.
А Марфа расцвела. Ушла куда-то её колючесть, её дикость. Тихон относился к ней с удивительным, ненавязчивым уважением. Все деньги, что зарабатывал, нёс ей. «Ты хозяйка, тебе и решать», — говорил просто. И Марфа решала. И чувствовала себя не приживалкой, а настоящей женой, хозяйкой. Она больше не думала, любит или нет. Просто жила. Рожала детей — одного за другим, четверых. Холила мужа, оберегала его покой. Смотрела, как он, морщась от боли в культе, склоняется над машинкой, как напевает что-то себе под нос, и сердце её наполнялось тихой радостью.
Годы шли. Тихон перенёс ещё три операции, в госпиталях провёл в общей сложности почти десять лет. Однажды, не отойдя от наркоза, очнулся в морге. Рассказывал об этом спокойно, без ужаса, а у Марфы каждый раз сердце останавливалось. Но он выкарабкивался, возвращался домой, садился за свой «Зингер» и шил. Шил на детей, на внуков, на всех, кто просил.
— Повезло тебе, Марфа, с мужиком, — говорили бабы на колхозном току. — Такого душевного, рассудительного днём с огнём не сыщешь.
И Марфа кивала. Ей и в голову не приходило спорить.
А потом Тихон угас. Сгорел за месяц. Какая-то внутренняя зараза, которую не могли остановить никакие лекарства. Он умирал тихо, мудро, как и жил. Держал Марфу за руку, гладил её шершавые пальцы.
— Ты не плачь, — шептал он. — Я своё отжил. А ты живи. Детей подними. И помни: я тебя всегда любил. С первого дня, как увидел тебя на сушиле, в щёлку подглядывающей.
Марфа всхлипнула, припала лицом к его груди.
— И я тебя, Симинька, — выдохнула она впервые в жизни. — И я тебя…
Он не услышал. Ушёл.
В сорок лет Марфа осталась вдовой. Но одиночества не чувствовала. В доме всё дышало Тихоном: его машинка, его костыли в углу, его инструменты, его запах — табака, дерева и какой-то особой чистоты. Она разговаривала с ним. Каждый вечер садилась на крыльцо, смотрела на звёзды и рассказывала ему, как прошёл день, что натворили внуки, какие новости в Заречье. И ей казалось, что он слышит.
Через три года засватался к ней печник из соседней деревни — Илья Прокопыч, вдовец, мужик крепкий, непьющий. Пришёл, поговорил по-хорошему. Марфа отказом не ответила сразу, сказала, подумает. А ночью села писать письмо старшей дочери, которая уехала в город, учиться на агронома.
Ответ пришёл через неделю. Четыре листа, исписанные крупным, гневным почерком. Дочь кричала: «Предаёшь память отца! Опомнись, мать! Что люди скажут? Это же противоречит… комсомольской морали!»
Марфа читала и грустнела. «Комсомольская мораль… — думала она. — Глупая какая. Приплела и комсомол, и партию. А сердце материнское где?»
Она смяла письмо, сунула в печь, закрыла заслонку. Подошла к швейной машинке, откинула холщовую простыню, погладила полированное дерево. Потом перевела взгляд на костыли. Сердце защемило так сильно, что пришлось присесть на табурет. «Нет, Симинька, — прошептала она. — Не нужен мне никто. Ты у меня один на всю жизнь».
Илья Прокопыч получил вежливый отказ, обиделся, но ненадолго — вскоре нашёл себе другую.
Марфа прожила с Тихоном в сердце до самой старости. Держала корову, коз, кур. В огороде всё росло — не хуже, чем у молодых. Внуки приезжали каждое лето, гурьбой, с шумом и гамом.
Когда Марфе стукнуло шестьдесят пять, она поскользнулась на крыльце и сломала ногу. В гипсе просидела три месяца. Корову пришлось продать — тяжело стало. Сидела она на том же крыльце, где когда-то сиживал Тихон, грела на солнце загипсованную ногу, и смотрела, как внуки возятся в палисаднике.
— Бабушка, а бабушка, — подбежал к ней младший, Павлуша, курносый и конопатый, вылитая она в детстве. — А расскажи про дедушку!
— Да чего рассказывать? — Марфа улыбнулась. — Жили и жили.
— А он каким был?
— Хорошим был. Самым лучшим. Вы его не помните, маленькие ещё были, когда он помер. А он вас на руках качал. Тебя, Павлуша, особенно любил. Говорил, весь в меня, в Марфу, характером.
— Бабушка, а ты его любила? — спросила старшая внучка, Нюрка, глядя на бабку пытливыми, взрослыми не по годам глазами.
Марфа задумалась. Вопрос этот всегда ставил её в тупик. Любила? Как в кино, где крутят про страстную любовь, где герои разлучаются, страдают, сходятся, стреляются? Нет. Ничего такого не было.
— Да как тебе сказать… — начала она медленно. — Он после войны без ноги пришёл ко мне свататься. А я молодая, глупая. Спряталась от него на сушиле. Два раза пряталась. А на третий мать сказала: «Выходи». И я вышла.
Внуки притихли. Им было обидно за деда. Получается, он такую хорошую жизнь прожил, а без любви? Марфа видела их недоумённые лица, и ей вдруг захотелось объяснить. Найти слова, которых она никогда не искала.
— Эх, вы, птахи малые, — вздохнула она. — Любовь — она разная бывает. В кино вон показывают: любовь — это когда бабочки в животе, когда на край света бежать, когда умирать друг за друга. Это тоже любовь, только молодая, зелёная, вроде неспелого яблока. А бывает другая. Она не кричит о себе. Она тихая. Она в том, что человек рядом, и ты знаешь — он твой. Он тебя не предаст, не обидит, не кинет. Он, может, и слова красивого не скажет, а просто руку на плечо положит, и всё на свете становится хорошо. Она в том, что вы вместе гору свернули, детей подняли, дом поставили. Она в привычке, в заботе, в той тишине, когда и говорить не надо — и так всё понятно.
Она помолчала, глядя на закат, такой же багряный, как в тот вечер, когда Тихон пришёл в третий раз.
— Я вот сейчас сижу на крыльце, нога в гипсе, делать ничего не могу. И только сейчас поняла, каково ему было — сидеть вот так, смотреть, как жизнь мимо идёт, и чувствовать себя ни на что не годным. Какая же это мука, должно быть… А он не роптал. Ни разу. Нашёл дело, кормильцем стал. И меня берёг. Всю жизнь берёг. Вот что это, по-вашему?
Внуки молчали, переваривая.
— А в кино, — добавила Марфа, — про таких, как мы, не снимают. Неинтересно. Там надо, чтоб страсти кипели, чтоб кровь, чтоб разлуки. А мы просто жили. Просто любили. Сами того не зная.
Она снова погладила шершавую древесину перил, к которой столько лет прикасалась его рука. И внутри у неё разливалось то самое тёплое, спокойное чувство, которое не нуждалось в названиях.
— А всё-таки, бабушка, — тихо сказала Нюрка, подходя и кладя голову ей на колени, — ты любила дедушку. И всегда будешь любить.
Марфа ничего не ответила. Только погладила внучку по голове, как когда-то гладила её мать, Акулина. Солнце село за околицу, в саду защёлкал соловей. И в этом щелканье, в этом густом вечернем воздухе, в тихом дыхании спящего села, ей вдруг почудился его голос, его рука на своём плече.
Любовь? Наверное.
Только она не просит громких слов. Она просто есть. Потому что всё, что было, — не зря. И всё, что будет, — уже навсегда.
