Молодая доярка Нина дала отпор местному председателю, встретила настоящую любовь — моряка с подводной лодки, и даже не подозревала, какую страшную правду ей откроет старая радиола. История о том, как одна ночь у самодельного приемника перевернула всё село
Зима в тот год выдалась лютая. Морозы сковывали Березовку так, что стекла в избах покрывались причудливыми ледяными папоротниками к утру, а скрип снега под валенками был слышен за версту. Арсений Петрович Громов, грузный мужчина с тяжелым взглядом и пушистыми, тронутыми инеем бровями, правил сельским советом уже пятый год. Власть текла в его руках, как густой весенний мед, — медленно, но верно прирастая к ладоням новыми льготами и возможностями. Для проформы он наведывался на ферму к началу дойки, говорил о надоях, о соцсоревнованиях, хвалил передовиц, трогая их за локти чуть дольше, чем следовало. Внешне все было чинно и благородно.
Но была у Громова одна тайная страсть, которая, как ржа, точила его изнутри, — Нина Карева. Молодая, статная, с косами цвета спелой ржи и глазами, в которых плескалась либо глубокая печаль, либо задорный смех. Она не бегала за ним, как другие, не заискивала, а смотрела прямо и холодно, отчего в груди Арсения Петровича разгорался нездоровый жар. Он изучил график дежурств, выучил наизусть ее смены.
И вот настал тот вечер, когда животноводы, управившись, разбрелись по домам, оставив ночную дежурную одну.
Громов толкнул дверь в чистый коритор родильного отделения. Дверь была на крючке. Он постучал костяшками пальцев по крашеному косяку.
– Кто там? – раздался настороженный голос Нины.
– Ниночка, открой, милая, – проворковал он сипловатым баском. – Дело есть.
– Товарищ председатель, – голос ее звучал твердо, как примерзшая к колодцу веревка, – ночами посторонним на ферме делать нечего. Порядок такой.
– Дурочка, ты чего меня чураешься? Поговорить надо, – не унимался Громов, чувствуя, как злость начинает закипать в крови, смешиваясь с вязким желанием.
– Некогда мне разговаривать, – отрезала Нина. – У меня корова в родилке телится. Идите себе, Арсений Петрович.
Он слышал, как за дверью зашлепали ее легкие шаги, удаляясь вглубь базы. Громов сплюнул в сердцах. Знал он эту ферму как свои пять пальцев. Обогнул здание с тыльной стороны, проваливаясь в сугробы, начерпав полные фетровые бурки колючего снега. Черный ход был не заперт. В полной темноте, на ощупь, вдоль теплой стены, пахнущей навозом и сеном, он пробрался к комнате отдыха. Сердце его колотилось где-то в горле.
И вдруг в спину ему уперлось что-то острое и неумолимое. Вилы. Они уже проткнули драповую шубу, кожаную тужурку и холодом коснулись тела. Громов невольно подался вперед, уткнувшись лицом в дощатую стену.
– Нина, не дури! – прошипел он, боясь пошевелиться. – Это ж хулиганство! Статья!
– А крадучи проникать на ферму ночью, это с какой стати? – Голос Нины за его спиной звучал спокойно и зловеще. – Может, корову решили увести? Али телка? Сдам я вас утром в милицию, пусть разбираются, что за диверсант по базе шастает.
– Убери, дура! – взмолился Громов, чувствуя, как по спине под рубахой побежала противная, липкая струйка. – Кровь идет! Вилы грязные, заражение будет! Смерть моя на тебе будет!
– А может, это и к лучшему, – в голосе ее послышалась усмешка. – Отрежут чего лишнего, чтоб к чужим девкам по ночам не лазили. Ладно, – тон ее стал деловым. – Разворачивайся медленно. Иди к двери, сними крючок – и бегом домой. Еще раз пикнешь – ткну посильнее. Суд меня оправдает, оборонялась я.
– Иду, иду, – униженно забормотал Громов, пятясь задом к выходу, чувствуя острие вил меж лопаток.
Выскочив на мороз, он, не чуя ног, добежал до своих саней-розвальней, запряженных сытым мерином. Сидя в кошевке, он ощущал липкую кровь, застывающую на морозе и приклеивающую рубаху к телу. С ужасом и бешенством он думал только об одном: куда? К жене Ефросинье нельзя – заерестится, начнутся расспросы, вой на всю улицу. Только к сестре, Зинаиде. Она поймет, поругает, но не сдаст.
Постучал в заиндевевшие ворота ее дома. В окне зажегся свет.
– Кого там носит среди ночи? – послышался сонный, но бойкий женский голос.
– Зина, это я. Пусти. Помоги, – простонал Арсений.
Сестра, закутанная в шаль, впустила его в сени, ахнула, увидев бледное, перекошенное лицо брата. В горнице он скинул шубу, пиджак, вязаную фуфайку и рубаху. Зинаида глянула на спину, где багровели две глубокие, рваные ранки, из которых сочилась сукровица, и всплеснула руками:
– Арсений! Это где ж тебя так угораздило? На рога корове попал?
– Вилы это, Зина, – признался он сквозь зубы, морщась от боли. – Промой, смажь чем, чтоб загноения не было.
– Вилы? – изумилась сестра, доставая из печи теплую воду. – Неужто какая молодуха на ферме от мужика отбивалась? Эх, ты, любовник хренов. Терпи теперь, самогонкой буду жечь.
Громов взвыл, когда огненная жидкость коснулась ран. Зинаида ловко приложила к ранам ватку с какой-то пахучей мазью и перетянула его торс полосой чистой холстины.
– А теперь, – скомандовала она, – снимай портки. Кальсоны твои в кровище, замочить надо. Надень Ивановы.
– Покойницкие? – возмутился Арсений. – Не надену.
– Ну, ходи голышом, – пожала плечами сестра. – Или в Ефросиньиных штанах? Выбирай давай.
Громов, чертыхаясь, натянул холодные, пахнущие нафталином кальсоны покойного мужа Зинаиды и его же застиранную рубаху.
– Ночуй здесь, – решила Зинаида. – Утром посмотрим. Если красноты не будет, перевяжу. А Ефросинье скажешь, что в Сосновке задержался.
– Я из дому после ужина уехал, – глухо ответил Громов, глядя в потолок.
– Ну, тогда сам думай, что плести. Врать ты горазд, – вздохнула сестра, задувая лампу.
Глава 2. Возвращение
Нина домой тогда пришла под утро, выдоенная и опустошенная не столько физически, сколько морально. Матери, Марфе Ильиничне, ничего рассказывать не стала. Зачем старую женщину тревожить? Та еще, не приведи Господь, пойдет правду искать, скандал учинить. После ночного дежурства Нине полагался выходной. Она встала поздно, когда солнце уже заливало ярким светом их небольшую, но крепкую избу, прибралась, наварила свекольника, перестирала бельишко. День пролетел незаметно. А вечером, намылившись, нарядившись в ситцевое платье с брошкой, она пошла в клуб.
В клубе крутили кино про войну, потом заиграла радиола. Девчонки-школьницы, с которыми Нина иногда перекидывалась словом, уже разбежались по домам – строгий физик, дежуривший на танцах, гнал молодежь после десяти. Нина скучающе оглядела зал. Мужики все какие-то невзрачные, пьющие. Она уже собралась уходить, как заиграла песня «На побывку едет молодой моряк». И прямо к ней от дверей, широко улыбаясь, шел он – настоящий моряк. Черная шинель, флотская форма, ленточки на бескозырке развеваются. Подошел, щелкнул каблуками, галантно поклонился.
– Разрешите, Нина, пригласить вас на танец?
Нина опешила, а потом звонко рассмеялась. Это же Володька Бортников, соседский парень! Два года назад его провожали в армию, долговязого, немного застенчивого.
– Володя! Ты? – воскликнула она, кладя руку ему на плечо. – Насовсем?
– Нет, что ты, – ответил он, легко и уверенно ведя ее в танце. – Побывка у меня. Как в песне. Еще два года служить. На Северном флоте.
– Красиво там? – спросила Нина, заглядывая в его посветлевшие, повзрослевшие глаза.
– Сурово. Но красиво, – кивнул он. – Море, скалы… Полмира, считай, повидал. Правда, больше с борта подводного.
Пластинка заскрипела, кончилась.
– Выйдем? – предложил Володя. – По деревне пройдусь, соскучился. Расскажешь, как ты тут.
На улице было свежо, пахло талым снегом и близкой весной. Они медленно пошли вдоль заснеженной улицы.
– А ты как, Нина? – спросил он.
– Да никак, – махнула она рукой, и в голосе ее вдруг прорезалась горечь. – Не спрашивай. Школу бросила. Дояркой работаю. Подъем в четыре утра, весь день на ногах, а зарплата – слезы. Только на хлеб да сахар.
– А я тебя сразу узнал, – мягко сказал Володя. – Повзрослела ты. Похорошела. Настоящая невеста.
– Ну, так посватай, если невеста, – усмехнулась она, но в глазах ее мелькнула острая, внезапная боль.
Володя остановился, взял ее за плечи, развернул к себе.
– Нина, а я серьезно, – голос его дрогнул. – Ты мне сразу… как увидел, так и понял. Если согласна, давай переписываться? Мне легче будет, знать, что есть у меня человек, который ждет. Я отслужу, в техникум пойду заочно, на механика, и ты на зоотехника выучишься… Свадьбу сыграем, дом поставим…
– Ой, Володь, – рассмеялась она сквозь набежавшие слезы. – Ты прямо как взаправду. Дом, свадьба… Два года ведь.
– Пролетят, – уверенно сказал он. – Два похода по полгода – и все.
– А письма? – спросила она.
– А письма… – он замялся. – Сразу мешок получишь. А может, и из-за границы пришлю. Ребята находят оказию. – Он помолчал. – Нина… Можно я тебя поцелую? Ни разу никого не целовал.
Она привстала на цыпочки, и он робко, по-мальчишески коснулся губами ее щеки, потом нашел губы. Целовал неумело, но так нежно, что у Нины защемило сердце.
– Все, – прошептала она, отстраняясь. – Мы уже у твоего дома. Проводи до ворот и поцелуй еще раз. Сколько ты здесь?
– Десять дней.
– Если завтра не передумаешь, – сказала Нина, глядя ему прямо в глаза, – буду ждать. И писать. Как жених мой будешь. Пошла я. Мне в четыре вставать.
Она скрылась за калиткой. Володя долго стоял под фонарем, глядя, как в ее окне зажегся свет, потом погас, и лишь тогда, счастливый, побежал домой.
Десять вечеров промелькнули как один миг. Встречались они поздно, после дойки. Володя уговорил строгого отца пустить их в летнюю кухню-мастерскую. Сидели на старом продавленном диване, обнимались, целовались, говорили о будущем, наивно пытая друг друга: «А вернешься? А не разлюбишь? А будешь ждать?».
В последний вечер Нина спохватилась:
– Володя! Адрес! Ты же не сказал!
Володя нашел огрызок карандаша, на клочке бумаги из отцовской тетрадки написал замысловатый набор цифр и букв.
– Это что? – удивилась Нина. – А корабль? Как тебя искать?
Володя посерьезнел.
– Название корабля – тайна, Нина. Это подводная лодка, – понизил он голос. – «Ленинский комсомол». Ты это… никому.
Утром Володя уехал с колхозной полуторкой. Нина отпросилась с дойки, сидела у окна, кусая губы. Увидела, как к дому Бортниковых подъехала машина, вышла родня. Она накинула фуфайку, выбежала за калитку. Володя уже забирался в кузов, увидел ее, широко улыбнулся и махнул рукой. Машина тронулась, увозя его в туманное утро. Вот и все прощание.
Глава 3. Герои и тени
В Березовке готовились к Дню Победы. В школе затеяли торжественную встречу с фронтовиками. Пригласили троих. Максим Кольчугин, стрелок-радист, сбивший под Москвой пять фашистов, а потом горевший в самолете и воевавший в пехоте. Павел Меншиков, танкист, обожженный, прошедший от Сталинграда до Праги, два ордена Красной Звезды на груди. Ребятишки смотрели на них, на их шрамы и медали, как на живых богов.
Перед самой встречей на мотоцикле с коляской подкатил председатель сельсовета Громов. В коридоре он снял плащ, и все ахнули: на его кителе, ладно облегающем плотную фигуру, красовались погоны лейтенанта и два ряда орденов, среди которых выделялись и Красное Знамя, и Отечественная война.
Фронтовики говорили с детьми просто, без пафоса. Вспоминали погибших друзей. А когда слово дали Громову, старшая пионервожатая Анастасия Николаевна, суетливая женщина с горящим взором, вышла вперед и зачитала выцветшую газетную вырезку из районки за 1941 год.
– Дорогие дети! – голос ее звенел. – Посмотрите на нашего председателя. Вот что писал о нем еще до войны: «Красная Армия разгромит любого врага. Я, как курсант полковой школы, беру на себя обязательство… овладеть на отлично военным делом… Быть всегда готовыми дать сокрушительный отпор врагу…» Товарищ Громов честно выполнил свою клятву!
Громов поднялся, грудь его вздымалась. Он произнес короткую, сбивчивую речь, поблагодарил за теплые слова.
После встречи, когда все вышли на крыльцо, Меншиков отвел Кольчугина в сторону:
– Максим, ты видел? Медаль у него «За освобождение Праги». – Он покачал головой. – Так Прагу брал наш Первый Украинский. Рокоссовского. А он, говорит, на Втором Белорусском был.
– Может, наградили потом? – неуверенно предположил Кольчугин.
– Знаю я эту медаль, – упрямо мотнул обожженной головой танкист. – И не только в медали дело. Помню, в сорок четвертом домой по ранению приезжал. Мать его, старуха Кожина, ко мне прибегала. «Пашенька, – говорит, – не видал ли где сыночка моего Арсюшу? Два года ни слуху ни духу, пропал без вести». А он тут как тут, целехонек, да еще с иконостасом на груди. Вопрос: где ж он два года был?
– Ну, мало ли, – пожал плечами Кольчугин. – В плену мог быть, потом свои освободили, проверили…
– Мог, – согласился Меншиков. – Только матерям с плена писать разрешали. А тут – тишина. И бумага эта… – он кивнул на здание школы. – Вожатой он сам её утром принес, мой племяш видел. Попросил зачитать. Заранее подготовился. Не к душе мне все это, Максим. Чувствую фальшь.
Глава 4. Черная весть
Володя присылал Нине короткие, скупые письма. «Служу, скучаю, хотя скучать некогда. Готовимся к серьезному делу». А потом письма прекратились. Нина ждала, гадала: наверное, поход. Мечтала о конверте с иностранными марками. Но почтальонша обходила их дом стороной.
В конце сентября в Березовку приехали «райповские» сани с военным комиссаром, майором Ковалевым, и машина «скорой помощи». Остановились у дома Бортниковых. Громов уже оповестил их накануне: «Ждите представителей». Отец и мать Володи сидели на лавке, белые как полотно, готовые к самому страшному. Майор вошел, четко отдал честь:
– Я уполномочен сообщить вам, что ваш сын, старшина второй статьи Бортников Владимир Федотович, погиб при исполнении воинского долга. Похоронен с воинскими почестями. Командование благодарит вас за воспитание сына-героя.
Договорить он не успел. Истошный крик матери, Феклы Семеновны, заглушил его слова. Сердце ее не выдержало – женщина схватилась за грудь и медленно осела на пол. Медики бросились к ней. Майор, молодой еще, растерянный, выскочил на крыльцо закурить. Собрался народ. Зашумели:
– Как погиб? Войны же нет!
– Где похоронили? Почему тело не везут?
– Что за секреты?
Майор раздавил окурок каблуком:
– Граждане, я знаю не больше вашего. Служил парень на подводном флоте. А что там случилось – государственная тайна.
Нине кто-то шепнул о беде. Она бросила фляги с молоком и побежала в село. Увидев толпу у дома Бортниковых, ноги у нее подкосились. Она подошла тихо, слушала обрывки разговоров и плакала без слез. Вдруг ее тронули за локоть. Это был учитель физики, Геннадий Аркадьевич.
– Нина, приходите сегодня вечером ко мне на квартиру. К десяти, – тихо сказал он.
Она подняла на него заплаканные глаза:
– Вы что, с ума сошли? У человека горе, а вы… свидания назначаете?
Учитель покраснел, поправил очки:
– Простите, Христа ради. Я не то хотел сказать. Я могу сообщить вам подробности гибели Володи.
– Откуда? – встрепенулась Нина.
– Приходите. Одна. И никому ни слова, – быстро проговорил он и скрылся в толпе.
Вечером, едва дождавшись времени, Нина, наскоро ополоснувшись в баньке, пошла к дому Мыльниковых, где квартировал физик. Старики Мыльниковы ее знали, пропустили. В маленькой комнатке учителя, заставленной книгами и какими-то приборами, тускло горела лампа. На столе возвышался самодельный радиоприемник с большими ручками.
– Садись, Карева, – кивнул Геннадий Аркадьевич. – Это очень секретно. Я собрал детекторный приемник, который ловит «вражеские голоса». В десять часов будет передача из Кельна. Там вчера сообщили о гибели советской подлодки.
– Подлодки? – эхом отозвалась Нина, чувствуя, как холодеет внутри.
– На, надень наушники, – учитель нацепил ей на голову большие наушники, сам нацепил вторые и начал крутить ручки.
Сквозь шипение и треск пробился четкий голос диктора с акцентом:
«…Вы слушали «Свободную Европу». Как мы уже сообщали, атомная подводная лодка Северного флота «Ленинский комсомол» возвращалась с боевого дежурства в Средиземном море. В Норвежском море на ее борту вспыхнул пожар. Экипаж героически боролся за живучесть корабля, но 39 моряков погибли, задраив перегородки и не дав огню уничтожить лодку. Советское правительство скрывает масштабы трагедии. Сейчас мы зачитаем список погибших…»
У Нины перехватило дыхание.
«…Бортников Владимир Федотович, старшина второй статьи, призван из села Березовка Томской области…»
Дальше она не слышала. Комната поплыла перед глазами, и она рухнула бы на пол, если бы учитель не подхватил ее.
Он вывел ее на улицу, усадил на скамейку. Старуха Мыльничиха, глядя на них из окна, покачала головой и перекрестилась.
Глава 5. Скрытая правда
Время шло. Фекла Семеновна так и не оправилась от удара. Лежала, глядя в потолок, и все просила: «Приведите меня на могилку Володенькину… Где она? Приведите…» Возили в Сосновку к врачам, те разводили руками: «Горе у нее, не утихает. Домой забирайте, под присмотром держите».
Нина хотела навестить ее, да неудобно было. Кто она им? Так, соседка. Дружила с сыном, а теперь что?
На очередной планерке в райкоме первый секретарь Хмель, крепкий мужик с седым ежиком волос, устроил разнос зав. орготделом:
– Что за бардак с кадрами, товарищ Зуев? Газету нам развалили, редактора полгода искали, приняли левого человека, а он запил. А у нас на селе председатель сельсовета второй год сидит, и не член партии! Сколько можно? Громова надо принимать. Пора.
Кандидатура Громова рассматривалась на общем партийном собрании в Березовке. Шло оно вяло. Но вдруг из зала раздался женский голос:
– Пусть он нам расскажет, как вилы в спину получил!
В зале засмеялись. Председательствующий, колхозный инженер, опешил:
– Какие вилы? Чей вопрос?
Громов побледнел, но нашелся:
– Провокация. На животноводстве работал, доярка скирдовала сено, вилы сорвались. Прямо мне в спину.
Партийцы, посмеиваясь, проголосовали за прием кандидатом. Но Громов запомнил голос. Наташка, подружка Нины Каревой. Значит, та сучка разболтала. Ничего, придет время – сочтемся.
В газете вышла заметка: «В ряды КПСС вступил фронтовик-орденоносец Громов А.П.».
Эту заметку прочитали и братья Кондаковы, Семен и Степан, жившие в соседней деревне Медвежье. В тот же вечер они сбежались к Семену в избу.
– Сема, ты видел? – кипятился Степан. – Эту гниду, Громова, в партию приняли! Фронтовик, видите ли, орденоносец! А мы с тобой знаем, какой он фронтовик.
– Погоди, Степан, – хмурился Семен. – Может, обознались? Фамилия распространенная.
– Да не обознался я! – стукнул кулаком по столу Степан. – Помнишь сороковой год? Мы с ним на мельнице в Малышенке зерно мололи. Целый день вместе проторчали, даже бутылку распили. Я его рожу на всю жизнь запомнил. А потом, когда мы в плену были, я его в форме полицая видел. Он склады с зерном охранял.
– И что делать будем? – спросил Семен. – В органы идти? А вдруг он по заданию был? Вдруг внедренный?
– А чего они тогда скрывают? – возразил Степан. – Нет, надо секретарю сказать. Хмелю. Он мужик прямой.
Вскоре на поле, где Кондаковы молотили рожь, приехал Хмель. Мужики собрались на обед. Хмель пил чай с травами. Семен, дождавшись момента, подошел к нему:
– Василий Палыч, про Громова из Березовки хотим спросить. Все ли вам про него известно?
Хмель насторожился:
– Говори.
– А что он в плену был и полицаем служил?
– Откуда знаете?
– Так мы с братом полтора года в неволе были, пока не сбегли. И его там видели.
– И он с вами?
– Нет.
– Все. Молчите пока. Как уберетесь – ко мне в райком. Сразу.
Братья приехали в райком рано утром. Хмель их уже ждал. Выслушал рассказ, задал уточняющие вопросы, потом поблагодарил.
– Вы правильно сделали, что пришли. Разберемся.
Он немедленно связался с управлением КГБ. Через несколько дней майор госбезопасности привез в райком папку с документами. Хмель просмотрел их: расписка Громова о добровольной службе рейху, рапорт о зачислении в полицию, показания свидетелей.
– Почему же вы его не взяли? – спросил Хмель майора.
– Мелкая сошка, – пожал плечами чекист. – За ним не числится расстрелов или особой жестокости. Охранял склады, конвоировал. После войны вели наблюдение – работал, не бузил. Власть признал. Решили не трогать. А тут он в партию полез. Это уже вопрос политический. Но судить мы его не будем, дело давнее.
– Ясно, – Хмель захлопнул папку. – Сами разберемся.
На бюро райкома Громов явился при полном параде, ордена перецепил на пиджак. Заседание началось буднично: решение первички, характеристика. Потом слово взял Хмель. Голос его дрожал от едва сдерживаемого гнева.
– Встаньте, Громов. Скажите, где вы были с октября 1942 по июль 1944 года?
– На фронте, товарищ секретарь.
– Где именно?
– В учетной карточке все указано.
Хмель бросил на стол перед ним копию расписки.
– Это ваша подпись?
Громов побелел, руки его задрожали, он опустился на стул.
– Встать! – рявкнул Хмель. – Читайте, товарищи: «Я, гражданин России Громов Арсений Петрович, добровольно соглашаюсь служить великой Германии…». Где ты служил фашистам?
– В полиции… – еле слышно выдавил Громов.
– Полицаем! – Хмель встал. – Охранял советских людей? Конвоировал? Вас видели свидетели, земляки ваши. Им верить или вам, изменнику?
– Я… я не стрелял… не пытал… – лепетал Громов.
– Молчать! После измены Родине твоим словам грош цена! А награды? – Хмель подошел к нему. – Сними пиджак! Военком, сорвите с него эту мишуру. Оставьте только «За Победу», и то не факт, что заслужил. Все. В приеме в партию отказано единогласно. Парторгу: вывести из депутатов и снять с работы. Председателю колхоза: дать лопату в руки, пусть навоз чистит. Свободен.
Громов вышел из райкома, шатаясь. Вокруг него вдруг образовалась пустота. Люди, которые еще вчера заискивали, теперь отводили глаза.
Глава 6. Новая жизнь и старые раны
В Березовке тем временем жизнь брала свое. После страшной вести о Володе прошло полгода. Горе поутихло, превратившись в тихую, ноющую боль. И вдруг для Нины забрезжил новый свет. Учитель физики, Геннадий Аркадьевич Светлов, человек тихий, книжный, с руками, вечно испачканными паяльником, стал искать с ней встреч. Он караулил ее после дойки, мялся у калитки.
– Нина… – начал он однажды. – Вы, наверное, думаете, что я нахал… Но с того вечера, у приемника, я только о вас и думаю.
Нина смотрела на него с удивлением. Учитель – и вдруг такие слова. Не похож он был на деревенских ухажеров: не лез целоваться, не хвастал, а говорил искренне и робко.
– Геннадий Аркадьевич, а чего вы хотите? – спросила она прямо.
– Я… Я хочу, чтобы мы дружили, – выпалил он. – Мне квартиру дали в новом двухэтажном доме. Однокомнатную. Давайте вместе ремонт сделаем? А потом… потом, может быть, вы согласитесь стать моей женой?
Нина опешила. Такого оборота она не ждала. Стояла и смотрела на него – интеллигентного, в очках, с умными, чистыми глазами. Работа у него есть, не пьет, не курит, добрый.
– Геннадий Аркадьевич, а давайте прямо завтра в сельсовет сходим? – вдруг решилась она. – Заявление подадим. На размышления месяц будет.
Учитель просиял, закивал. На следующий день они подали заявление. Секретарша, бывшая учительница, чуть очки не уронила: «Познакомились вчера?» Но Нина стояла на своем: месяц им нужен.
Ремонт сделали быстро и весело. Нина белила потолки, Геннадий красил полы. Они целовались в пустой квартире, пахнущей известью и краской, и Нина впервые за долгое время чувствовала себя почти счастливой.
В день свадьбы расписались в сельсовете, а потом гуляли в школьной столовой. Колхоз подарил холодильник, учителя скинулись на стиральную машину, а доярки вручили квитанцию на электроплиту. Жизнь налаживалась.
Фекла Семеновна Бортникова так и не оправилась. Не сбылось обещание докторши. Схоронили ее через месяц после свадьбы Нины. Провожали всем селом, молча, без речей.
А Ефросинья Громова, узнав правду о муже, собрала узелок и ушла к своей сестре Дусе, одинокой вдове. Уходя, сказала мужу при свидетелях:
– Проклят ты, Арсений, от людей и от Бога. Жизнь я с тобой загубила, детей не нарожала, внуков не понянчу. Не меня Господь наказал, а ты себя сам наказал. Иди теперь, куда глаза глядят.
Эпилог. Оттепель
В то утро солнце взошло над Березовкой ясное и теплое. С крыш закапало, снег осел, почернел на дорогах. Весна входила в свои права.
Нина, уже Карева-Светлова, вышла на крыльцо своей новой квартиры во втором этаже. С высоты было видно всю деревню: машинный двор, где заводили трактора, ферму, где хлопотали ее бывшие подруги-доярки, и покосившийся дом Громовых, из трубы которого давно уже не шел дым.
Геннадий вышел следом, обнял ее за плечи.
– Пойдем чай пить, Нинок. Уроки скоро.
– Погоди, Гена, – она смотрела вдаль, на тающий лес за околицей. – Смотри, как хорошо. Солнце. Жизнь, она, оказывается, дальше идет.
– Идет, – согласился он. – И мы с тобой идем.
Нина вздохнула полной грудью весенний воздух. Боль по Володе никуда не делась, она жила где-то глубоко внутри, тихой заводинкой. Но рядом был Гена – надежный, тихий, любящий. А где-то далеко, в Норвежском море, навсегда остался ее моряк, и имя его, как и имена еще тридцати восьми его товарищей, было вписано в историю страны не只为 строчкой в газете, а подвигом, о котором знали лишь немногие.
Она еще раз взглянула на небо, где, тая, плыли легкие облака, и прошептала одними губами:
– Спи спокойно, Володя. Мы будем жить.
И, повернувшись, вошла в дом, где ждал ее горячий чай и любящий муж.
