Она вернулась с войны в родную деревню, чтобы узнать, что любимый женился на другой, посчитав её погибшей. Теперь они живут под одной крышей: он, его новая жена с младенцем и она — та, кого он не переставал любить ни на день. Сможет ли горькая правда прошлого ужиться с нежностью настоящего, или однажды вечером тишину взорвет признание, которое ждали слишком долго
Анна Вересова стояла на крыльце и смотрела, как утренний туман выползает из низины, цепляясь за мокрые крыши соседних изб. Пахло прелой листвой, дымом из трубы Макара Ильича и той щемящей тишиной, которая бывает только на исходе бабьего лета. Война кончилась три года назад, но эхо её до сих пор жило в ней — ночными кошмарами, привычкой вздрагивать от резкого стука и тем, как брат Пашка, её тихий и заботливый ангел-хранитель, тут же просыпался, если она начинала метаться во сне.
— Замуж бы тебе, Анна, — раздался за спиной скрипучий, но теплый голос Макара Ильича. Старик вышел на крыльцо, кутаясь в старенький тулупчик, и протянул ей кружку с дымящимся отваром. — Мята, зверобой, чуть-чуть полыни, чтоб горечь жизни помнить, но не давать ей сердце переполнять.
Анна благодарно приняла кружку, согревая о глину озябшие пальцы.
— Я вроде как замужем, Макар Ильич, — привычная фраза, которую она повторяла как молитву, вырвалась сама собой. — Перед Богом и людьми.
— Перед людьми, говоришь? — Старик прищурился, глядя на горизонт. — А перед жизнью? Жизнь, она попроще Бога, но построже людей будет. Колька твой вон, в Сосновке обосновался. Я слышал, председатель Степан говорил, что их колхоз плотницкую артель к нам пришлёт, дома восстанавливать. Может, и он в артели той. Думала, что делать станешь?
Анна молчала. Конечно, она думала. Думала каждую ночь, раз за разом прокручивая в голове их последнюю встречу перед её уходом на фронт санитаркой, потом плен, побег, фильтрационный лагерь… Ей объявили, что числится она погибшей под бомбежкой санитарного поезда. А Колька, прождав два года и похоронив её заочно, женился на сироте Тае, которую война забросила в эти края. Формально он был мужем двух женщин. А по совести — ничьим.
— Надо ехать в Липки, в район, — глухо сказала Анна. — Разрубать этот узел. Только… страшно мне, Ильич. Не за себя. За него. Вдруг я ему сейчас не нужна? Вдруг он счастлив?
— Счастье — оно как полынь, — усмехнулся старик. — С виду трава как трава, а откусишь — горько. А бывает, что и в горечи своя сладость прячется. Поживём — увидим.
Увидеть довелось раньше, чем они думали. В тот же вечер, когда сумерки уже начали заливать улицу синим, Анна услышала тяжёлый стук копыт и скрип несмазанных колес. Телега остановилась у их калитки. Сердце рухнуло куда-то вниз, в самую глубину, а потом забилось где-то в горле.
С телеги спрыгнул Николай. Он осунулся, возмужал, на висках серебрилась ранняя седина. Он замер, вцепившись рукой в грядку, и смотрел на крыльцо, словно видел призрака. А за его спиной, на возу с узлами и мешками, сидела тоненькая светловолосая девушка, прижимавшая к груди сверток, из которого доносилось хныканье.
Анна шагнула вниз, и мир сузился до нескольких шагов, отделявших её от Николая. Она не видела ни испуганного лица Таи, ни любопытных соседей, начинавших собираться у плетней. Она видела только его.
— Аня… — голос его сорвался. — Жива… Господи, жива…
Она подошла и уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая знакомый запах махорки, пота и древесной коры. Он обнял её так крепко, что хрустнули ребра, и по её щекам потекли слёзы — первые настоящие слёзы за последние пять лет. Ребёнок на руках у Таи заплакал громче, разрывая тишину вечера.
Николай отстранился, виновато оглянулся на жену. Тая сжалась, став похожей на маленького продрогшего воробья.
— Аня, я… я думал, тебя нет. Прости меня, Христа ради.
Анна вытерла слёзы рукавом кофты и, справившись с голосом, ровно произнесла:
— Здравствуй, Коля. Проходите в дом, чего на пороге стоять. Не для людского суда эта встреча.
В доме было натоплено, пахло свежим хлебом, который испекла Анна к приезду брата из школы. Она усадила гостей за стол, поставила перед ними чугунок со щами, нарезала хлеба. Тая сидела на краю лавки, боясь поднять глаза, и только гладила головку сына, который уже заснул у неё на руках. Анна налила ей щей, подвинула ложку.
— Ешьте. С дороги надо сил набраться.
— Аня… — Николай мял в руках шапку. — У нас беда. Дом в Сосновке сгорел. Тракторист наш, Семён, дурак, закурил на сеновале. Пока тушили — одни головешки остались. Начальство обещало новый сруб дать, артель поможет, но пока строить будем — жить негде. Я и подумал… здесь же и мой дом тоже. Батя с матерью нам его ставили.
— Знаю, — кивнула Анна. Она смотрела в тарелку, боясь взглянуть на него. — Только вот как мы жить-то будем? Вместе? Люди что скажут? Да и сами мы…
Пашка, вернувшийся из школы и заставший эту картину, молчал, но его взгляд, мечущийся от Николая к Тае и обратно, метал громы и молнии. Он тут же начал собирать свой видавший виды рюкзак.
— Паш, ты чего? — тихо спросила Анна.
— А чего тут? Мы тут лишние, — буркнул парень. — Пойдём к Макару Ильичу. Он нас не выгонит.
— Павел, прекрати! — осадила его сестра, но в глубине души понимала: брат прав. Так будет лучше для всех.
— Я поживу пока у деда, — сказала она, поднимаясь. — А вы располагайтесь. Дом большой, места хватит. Только… Коль, нам бы поговорить потом.
Разговор состоялся тем же вечером. Когда Пашка, наотрез отказавшийся ночевать под одной крышей с «чужаком», ушел к Макару Ильичу, Анна выскользнула во двор. Николай ждал её у плетня.
— Прости, Аня, что так вышло, — начал он без предисловий. — Я не знал. Честное слово, не знал. Два года тебя ждал, каждую ночь в небо глядел. А тут война кончилась, а ты не пришла. Похоронка пришла. И Тая… она как веточка надломленная. Сирота, одна на всём белом свете. Пожалел я её. А потом как-то само всё завертелось.
— Пожалел, — горько усмехнулась Анна. — Добрая у тебя душа, Коля. А теперь у нас обоих душа не на месте.
— Я её не люблю, как тебя, — выпалил он, схватив её за руку. — Пойми! Ты — это ты. А она… она как ребёнок. И Митька у нас родился. Не могу я их бросить, но и без тебя мне жизнь не мила.
— А надо было думать раньше, — высвободила руку Анна. — Ребёнок у вас. Значит, брак ваш нерушим. Поедем в Липки, разберёмся с документами. Я тебя освобожу, Коля. Живи.
— Освободишь? — он усмехнулся с горечью. — А если я не хочу свободы без тебя?
— Хочешь не хочешь — так надо, — отрезала Анна и, развернувшись, ушла в темноту, к дедовой избе, оставив Николая стоять у плетня.
Часть вторая: Терпкий мёд
Прошёл месяц. Николай не спешил с поездкой в район. То работа в артели, то Митька приболел, то дороги развезло. Анна понимала: тянет. И её сердце, назло разуму, тоже тянулось к нему. Каждое утро она видела, как он выходит из их бывшего дома, идёт по воду или рубит дрова, и внутри всё переворачивалось.
Тая, тонкая и тихая, старалась не попадаться Анне на глаза. Она сторонилась соседей, редко выходила со двора и всё время проводила с Митькой. Анна видела в её глазах затаённый страх — страх, что у неё отнимут единственное, что у неё есть: мужа и сына. И от этого страха у самой Анны сердце обливалось кровью. Она хорошо знала, что такое потерять всё.
В конце октября в Веретьевку прислали молодого специалиста — фельдшера Алексея Воронцова. Высокий, светловолосый, с лёгкой улыбкой и внимательными серыми глазами, он быстро стал своим в деревне. Старухи души в нём не чаяли, мужики уважали за спокойный нрав, а девки заглядывались.
Алексей сразу обратил внимание на Анну. Ему нравилась её статная фигура, плавные движения, спокойная уверенность, с которой она управлялась с любой скотиной. Он частенько заходил к Макару Ильичу «чайку попить», а на самом деле — чтобы лишний раз увидеть её.
— Анна Матвеевна, а почему вы всё время одна? — спросил он как-то, застав её за починкой забора.
— Так не одна я, — улыбнулась она уголками губ. — Вон Пашка, дед Макар, хозяйство.
— Я не о том, — мягко сказал Алексей. — Душа ваша одна. Я же вижу.
Анна промолчала, лишь сильнее вбивая молотком гвоздь в сухую древесину.
А потом случилась беда — слёг Макар Ильич. В одно утро не встал с печи, лишь тяжело дышал и смотрел на Анну виноватыми глазами. Алексей приходил каждый день, ставил банки, поил отварами, но чувствовалось — старый организм сдаёт.
Февраль выдался вьюжным. В одну из таких ночей Макар Ильич позвал Анну к себе. Говорил он тихо, но твердо.
— Аня, дочка, подь сюды. — Он взял её за руку сухой, горячей ладонью. — Чую, отхожу. Ты не плачь. Я пожил, хватит. Клавдии моей передай привет, скоро свидимся. А ты… ты главное помни: жизнь — она как поле после боя. И воронки есть, и осколки, и кости. Но всё равно на нём хлеб растёт, если пахарь упорный попадётся. Не закапывай себя заживо. Ты живая. Любить надо, Аня. Не смотреть на других, не считать, кому сколько дадено, а просто любить. По-настоящему. Как я свою старуху любил. А грехи… грехи все при нас останутся. Бог простит, люди забудут, а ты себе не простишь, если счастье своё упустишь.
Он замолчал, закрыл глаза, и через час его не стало. Николай сам сколотил гроб, сам нёс его на погост, сам стоял рядом с Анной на поминках, молчаливый и суровый. Тая в тот день осталась дома с Митькой — боялась людских глаз.
А через неделю после похорон заболела Тая. Простудилась, выскочив на мороз без платка. Поднялась температура, начался кашель. Алексей приходил к ней дважды на дню. Сидел подолгу, выписывал лекарства, которых и не было в сельской аптеке, привозил их из Липок, глотая морозную пыль на попутках.
Анна замечала, что после его визитов Тая перестала быть похожей на испуганного воробья. На щеках её появился румянец, в глазах — какой-то новый, тёплый свет. Она даже улыбаться стала, разговаривая с Алексеем.
Однажды вечером, возвращаясь от Макара Ильича, где теперь жила одна, Анна увидела их. Алексей и Тая стояли у калитки её дома. Было уже темно, но луна ярко освещала их фигуры. Тая что-то говорила, смотрела на Алексея снизу вверх, а он слушал, склонив голову. Потом он осторожно взял её за руку и что-то прошептал. Тая не отняла руки. Анна замерла, потом бесшумно отступила в тень и пошла обратно, чувствуя, как в груди зарождается странное, горько-сладкое чувство. Это была надежда.
Весна ворвалась в Веретьевку стремительно. Сошел снег, зазеленели поля, запели скворцы. Вместе с весной пришла и новость: дом в Сосновке достроен. Пора было собираться.
Николай ходил мрачнее тучи. Вечером, накануне отъезда, он пришёл к Анне. Она сидела на крыльце, глядя на звезды.
— Завтра уезжаем, — глухо сказал он, присаживаясь рядом.
— Знаю.
— Аня… оставайся со мной. Я всё решу. Тая поймёт, она добрая. Мы как-нибудь устроимся. Вместе.
— Не богохульствуй, Коля, — покачала головой Анна. — Не поймёт она. И не надо ей этого понимать. Ты посмотри на неё повнимательней. Она уже не плачет по ночам. У неё глаза светятся.
— С чего бы им светиться? — не понял Николай.
— С того, что жизнь, она и на пепелище ростки даёт, — уклончиво ответила Анна, вспоминая фигуры у калитки. — Поезжайте. А как устроитесь — пришли весточку. Нам с Пашкой в Липки всё равно ехать, бумаги твои оформлять.
Утром они уехали. Анна стояла на крыльце и смотрела, как телега с Николаем, Таей и Митькой скрывается за поворотом, увозя в себе часть её души. Сердце ныло, но в этом нытье не было прежней безысходности. Слишком многое она пережила, чтобы сломаться сейчас.
Пашка, уезжавший на лето в район на практику, обнял сестру:
— Ты как, справишься?
— Справлюсь, Паш. Поезжай.
Алексей Воронцов тоже исчез из села. Сказал, что в райздрав вызывают, может, переведут куда. Анна кивала, думая о своём.
Часть третья: Чужой след
В конце мая, когда над лугами уже стоял дурман цветущих трав, Анна не выдержала. Собрала узелок с гостинцами — сушёными грибами, ягодами, кринкой топлёного масла — и пешком отправилась в Сосновку. Шла через лес, через поле, радуясь теплу и пению птиц. Хотелось увидеть Николая, просто увидеть, убедиться, что у него всё хорошо, и, может быть, наконец, поставить точку.
Дом в Сосновке стоял новенький, пахнущий смолой и стружкой. Во дворе возился Николай, строгал доску для крыльца. Увидев Анну, он выронил рубанок.
— Аня! Ты? Как добралась?
— Ногами, — улыбнулась она, но улыбка тут же погасла. Из дома вышла не Тая, а какая-то незнакомая сутулая старуха в тёмном платке.
— А где Тая? — спросила Анна, чувствуя неладное.
Николай побледнел, взял её за локоть и отвёл в сторону.
— Нет Таи. Ушла она, Аня. Месяц назад. Сбежала.
— Как сбежала? — ахнула Анна. — А Митька?
— Митька здесь. Спит в избе. Она письмо оставила. На, прочти.
Он вытащил из кармана измятый листок. Анна пробежала глазами неровные строчки:
«Коля, прости меня. Я видела, как ты смотришь на Анну, и поняла, что лишняя. Я тоже полюбила. Женя… Алексей Воронцов увёз меня. Говорит, что любит. Я не могу жить обманом. Митьку не забираю пока, побереги. Как устроимся — приеду. Не поминай лихом. Тая».
Анна опустилась на свежеоструганное бревно. Голова шла кругом. Значит, не почудилось ей тогда, зимой. Значит, правда была в тех взглядах.
— Ты её искал? — спросила она тихо.
— Искал. Ездил в Липки. Говорят, Воронцова тоже нет, уволился, уехал в неизвестном направлении. Исчезли оба. Как сквозь землю провалились. — Николай сжал кулаки. — Сука он, а не человек. Обманул девчонку, охмурил, обещал золотые горы. И что теперь? Куда она поедет одна, с малым дитём на руках? Дура! Какая же дура!
— Не смей! — резко оборвала его Анна, вставая. — Не смей её ругать! Ты знаешь, каково ей было? Ты видел, как она мучилась? А он пришёл, добрый, ласковый, пожалел. Всё, чего она хотела — быть любимой. Не второй, не третьей, а единственной. А ты… ты своими страданиями по мне её до этого довёл. Мы оба виноваты, Коля. Оба!
Она зашла в дом, где на широкой кровати спал Митька, раскинув ручонки. Сердце её сжалось. Малыш был похож на Таю — такой же светленький, беззащитный. Весь в мать.
Анна прожила в Сосновке три дня. За это время она вымыла избу, наварила похлёбки, перестирала детские вещи. Николай ходил за ней тенью, не зная, как заговорить, как искупить свою вину. На четвёртый день она собралась обратно.
— Я поеду, Коля. А ты… ты жди. Она вернётся. Не может не вернуться. Ребёнок у неё тут.
— А если нет? — спросил он, глядя в землю.
— Значит, будешь сам растить, — твёрдо сказала Анна. — Или мы вместе поможем. Но не строй планов на нас, Коля. Я тебя люблю. Греха таить не буду. Но только если она вернётся и скажет, что всё кончено, тогда… тогда посмотрим. А пока она твоя жена. И мать твоего сына. Не смей её предавать второй раз.
Она ушла, оставив его стоять у крыльца с Митькой на руках.
Часть четвертая: Горький корень
Лето пролетело в трудах и заботах. Анна работала за двоих: колхоз, домашняя скотина, огород. Пашка приезжал на выходные, помогал. Митеньку, как она про себя называла сына Николая, Анна видела редко — Николай сам привозил его иногда, оставлял на денёк, пока ездил по делам в район. Малыш привык к ней, тянул ручки, называл «тетя Аня». В его глазах иногда мелькал вопрос, где мама, но дети быстро забывают.
В августе пришло письмо из Липок от Пашки. Брат писал, что видел там Алексея Воронцова. Тот работал в городской больнице, выглядел озабоченным и похудевшим. О Тае ни слова. Анна написала ответ, прося разузнать потихоньку, что с ней.
Ответ пришёл через месяц. Пашка встретил в райцентре знакомую санитарку, и та рассказала: привозил Воронцов весной девушку, худую, испуганную, но не одну, а с каким-то военным. Пожил с ней неделю в съёмном углу, а потом уехал в областной центр. Военный тот, говорят, её муж законный оказался, с фронта вернулся, которого она тоже похоронила. Или не муж… Тёмная история. Только девушка та потом в больницу попала, с сердечным приступом, а после выписки исчезла. Куда — никто не знает.
Анна, прочитав письмо, долго сидела неподвижно. Тая, окружённая ложью, предательством и чужими людьми. Опять одна, опять никому не нужная. Где она теперь? Жива ли?
Она не стала говорить ничего Николаю. Зачем бередить раны? Пусть надеется, что жива, что вернётся.
В сентябре Анна поняла, что ждёт ребёнка. От Николая. От той единственной ночи перед его отъездом, когда они оба не сдержались, наговорив друг другу горьких слов любви и прощаясь навсегда. Или не навсегда?
Новость повергла её в шок. Она, всегда такая рассудительная, правильная, допустила это. Но сделанного не воротишь. Она молчала, не зная, как сказать. Марысь Ильич умер, Пашка был ещё слишком молод для таких советов. Оставалось ждать и надеяться, что судьба сама всё решит.
Николай приехал неожиданно, в середине октября. Был он хмур, небрит. Ввалился в избу без стука.
— Аня, собирайся. Поедем. Получил я документы из района. Развод нам дали, на основании того, что ты считалась погибшей. Свободен я. И она… она не вернётся. Хватит ждать. Мы с тобой муж и жена перед Богом, перед людьми. Я Митьку заберу, будем жить все вместе. Здесь, в Веретьевке. Хватит бегать друг от друга.
Анна стояла, опершись руками о стол, бледная как мел. Сказать? Или не сейчас?
— Коля, — начала она тихо, — ты погоди. Не всё так просто.
— Что ещё? — насторожился он.
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возникла женская фигура. Худая, простоволосая, в стареньком пальто не по погоде. В руках — узелок. Это была Тая.
Она постарела лет на десять. Глаза провалились, губы потрескались, но в них читалась такая отчаянная решимость, что Анна попятилась.
— Здравствуйте, — тихо сказала Тая. — Я за сыном приехала.
Николай остолбенел. Он переводил взгляд с Таи на Анну и обратно.
— Ты… откуда? — выдохнул он.
— Оттуда, — усмехнулась Тая горько. — Где меня Женечка бросил, как только его прежняя пассия объявилась, с ребёнком. Сказал, что пожалел меня, дуру, а любит другую. А та другая оказалась женой военного, который вернулся. Спектакль, Коля. Сплошной обман. Я устала быть ничейной.
Анна шагнула вперёд, чувствуя, как кружится голова.
— Тая, ты проходи. Митя у Пашки, он его в школу водил, сейчас придут. Ты побудь, отдохни. Потом поговорим.
Тая вошла, села на краешек лавки. Тишина в избе звенела, как натянутая струна.
— Аня, — вдруг сказала Тая, глядя на неё в упор, — ты не думай, я не насовсем. Я заберу Митю и уйду. Не буду вам мешать. Я знаю, что вы любите друг друга. Я всё знаю. Я виновата перед тобой, что с Алексеем… Но он был так ласков, так жалел… Я думала, это любовь. А это просто жалость была, да и та фальшивая. Прости меня, если можешь.
— За что тебя прощать? — устало сказала Анна. — Ты не виновата. Мы все виноваты. И Коля, и я, и война проклятая. А теперь… теперь, Тая, садись, я тебе тоже кое-что скажу.
Она перевела дух и, глядя прямо в глаза Николаю, произнесла:
— Я ребёнка от тебя жду, Коля.
Николай побелел, потом побагровел. Схватился за голову и сел прямо на пол, уронив руки между колен.
— Господи… — простонал он. — Что ж это делается-то?
Тая замерла, потом медленно поднялась. Глаза её наполнились слезами.
— Вот оно как… — прошептала она. — Значит, не зря я приехала. Всё правильно. Теперь у вас будет общий ребёнок. А я… я тут и вправду лишняя. Где Митя? Я заберу его и уйду. Сегодня же. Поезд ночью.
— Нет! — вдруг рявкнул Николай, вскакивая. — Хватит! Никуда ты не пойдёшь! Никто никуда не пойдёт!
Он подошёл к Тае, схватил её за плечи, встряхнул.
— Ты мать моего сына! Ты моя жена перед законом! Да, я Аньку люблю, это правда, но ты мне тоже не чужая! Мы через столько прошли! Хватит бегать! Будем решать всё вместе, по-людски!
— Как решать? — горько спросила Тая. — У тебя одна жена, другая любимая, ребёнок от одной, скоро будет от другой. Как это всё вместе увязать?
Анна молчала, чувствуя, как внутри неё нарастает странное спокойствие. Как перед бурей. Она вдруг ясно увидела всю картину: три искалеченных войной судьбы, запутавшихся в любви и долге. И маленький Митя, и будущий её ребёнок, которые не виноваты ни в чём.
— Тая, — сказала она твёрдо, — а ты сама чего хочешь? Не жалости, не пристанища. Чего ты хочешь для себя?
Тая подняла на неё заплаканные глаза.
— Я… я не знаю. Я устала быть вторым сортом. Я хочу, чтобы меня любили. Одну. Чтобы для одного человека я была единственной. А так… Зачем мне такая жизнь?
— Правильно хочешь, — кивнула Анна. — Только вот где его взять, такого человека? Война всех перемешала, поломала. Может, он рядом, а мы не видим? — Она перевела взгляд на Николая. — Коль, пусти-ка меня к столу.
Она села, жестом пригласила сесть и их.
— Давайте говорить начистоту. Я люблю тебя, Коля. Это моя боль и моя радость. Но я не могу быть с тобой, зная, что Тая где-то скитается с моим сердцем в клочья. А ты, Тая, не можешь быть с ним, зная, что он любит меня. А ты, Коля, не можешь разорваться. Значит, нам не по пути. Всем троим вместе — не по пути.
— Ты предлагаешь мне уйти? — тихо спросила Тая.
— Я предлагаю тебе остаться, — сказала Анна. — Остаться здесь. Не с Колей, а просто здесь, в Веретьевке. Дом Макара Ильича теперь мой, но я туда не вернусь. Буду жить здесь, в родительском доме. А в том доме можешь жить ты с Митей. Я похлопочу. Работу найдём. Пашка поможет. И будем жить рядом. И Коля… Коля будет сам выбирать. Каждый день. К кому он пойдёт, с кем захочет быть. Без принуждения, без долга, без жалости. Пусть сердце решит. А мы с тобой, Тая, будем просто жить. Растить детей. Работать. Может, и у тебя сердце оттает, и встретишь своего человека. А может, и Коля поймёт, кто ему на самом деле нужен.
Николай изумлённо смотрел на Анну. Тая замерла, обдумывая её слова.
— Это… это возможно? — прошептала она.
— А почему нет? — пожала плечами Анна. — Люди вон как живут. Война научила нас выживать. А мы не выживать будем, а жить. По правде. Без обмана.
Десять лет спустя.
Лето в тот год выдалось жаркое, наливное. Веретьевка утопала в зелени, пахло мёдом и свежескошенной травой.
На завалинке дома, где когда-то жил Макар Ильич, сидела моложавая женщина с русыми косами, уложенными вокруг головы. Тая смотрела, как на лугу, неподалёку, двое мальчишек ловят кузнечиков. Старший, Митя, был точной копией отца — широкоплечий, серьёзный. Младший, Петя, белобрысый и вертлявый, больше походил на неё. Рядом с ними крутилась маленькая девчушка с двумя смешными косичками — Анечка, дочка Анны.
Анна вышла из своего дома через улицу и, прикрыв глаза от солнца ладонью, помахала ребятне. Из-за её спины вышел Николай, поцеловал её в висок и, легко ступая по пыльной дороге, направился к Таисиному дому.
— Тая, привет, — сказал он, подходя. — Я за Петькой. Обещал сводить их с Митей на рыбалку. Пашка из города приехал, удочек навез.
— Иди, — улыбнулась Тая. — Они вон, на лугу. Анечку с собой берите, пусть привыкает.
— А как же, — кивнул Николай. Он постоял мгновение, глядя на неё. — Ты как? Ничего не нужно?
— Всё есть, Коль. Спасибо.
Он кивнул и пошёл к ребятне. Тая смотрела ему вслед. Десять лет прошло с того вечера, когда Анна предложила эту странную, немыслимую жизнь. И жизнь эта, вопреки всем прогнозам, прижилась. Николай так и не сделал окончательного выбора. Да его уже и не требовалось. Он был нужен им обеим. Им троим. Он помогал Тае по хозяйству, чинил крышу, возил дрова. С Анной они работали в колхозе, растили Анечку. А по вечерам он часто сидел на лавочке между двух домов, курил и смотрел на закат, и в глазах его было спокойствие.
А Тая… Тая через три года после того разговора встретила на ярмарке в Липках агронома из соседнего района. Он был вдовец, тихий, добрый. Год они переписывались, потом он приехал в Веретьевку. Посватался. Тая думала долго, плакала ночами, но в итоге отказала. Сказала, что не может уехать, что здесь её корни, её сын, и… и она привыкла к этой жизни, к этой странной семье. Агроном понял. Иногда приезжает в гости, возит гостинцы Мите и Пете. А Петя… Петя был сыном Николая. Той самой, единственной ночи, когда и Тая, и Анна, и Николай, обессиленные и отчаявшиеся, вдруг перестали делить его, а просто приняли как данность. И ночь эта оказалась не грехом, а продолжением жизни. Потому что жить по правде оказалось легче, чем врать.
Анна закончила дела и вышла на крыльцо. Она погладила округлившийся живот — четвёртый ребёнок, общий для всех них, потому что кто теперь разберёт, где чей? Жизнь перемешала их так тесно, что кровь стала общей.
— Мам, мам! — закричала Анечка, бегущая с луга. — Папка говорит, рыбу ловить пойдём! Ты с нами?
— Идите, я догоню, — улыбнулась Анна.
Она посмотрела на Таю, сидящую на завалинке. Та поймала её взгляд и улыбнулась в ответ. В этой улыбке не было ни горечи, ни соперничества. В ней была усталость, принятие и тёплое, глубокое, как этот летний вечер, спокойствие.
— Травы заварить к ужину? — крикнула Тая.
— Заваривай, — откликнулась Анна. — С мятой. И полыни чуть-чуть, как Макар Ильич учил. Чтобы горечь помнить, но сердце она не переполняла.
Она отёрла пот со лба и, ступая босыми ногами по тёплой земле, пошла через дорогу к своей странной, великой, выстраданной семье. К лугу, где её муж, её названная сестра и трое (скоро четверо) её детей, сплетённых в один тугой, живой узел, ждали её, чтобы вместе идти дальше. Война отняла у них всё. Но жизнь, назло всему, дала им нечто большее — умение прощать и любить не по правилам, а по сердцу. И в этом была их правда. Горькая, как полынь, и сладкая, как луговой мёд.
