Это история о том, как однажды утром босая девочка постучалась в дом к одинокой старухе — и с этого дня ни одна из них больше не была одинокой. Терапевтичная сага о том, как чужие люди становятся роднее кровных, а брошенная всеми женщина обретает смысл жизни в спасении той самой малышки
— Агата, солнышко, ты бы хоть платьице отряхнула… — Пелагея Матвеевна прищурилась на утреннее солнце, опираясь на калитку.
Девчушка, по своему обыкновению, восседала прямо на земле у палисадника, перебирая камешки и одуванчики. Сарафан в пыли, светлые волосенки растрепаны, а на пухлой щеке — развод от вчерашнего варенья или сегодняшней слезы.
— Ты завтракала, милая? — Пелагея Матвеевна пристукнула палкой по забору, отгоняя любопытного соседского пса, который уже навострил уши в сторону девочки.
Пес Зорькин, ленивый и добродушный, лишь зевнул, демонстрируя полное пренебрежение к палке, и снова улегся в тени, но на Агату не полез. Знал: от этой малышки можно получить и камнем, и кулаком.
Агата, услышав голос, поднялась на ножки. Крохотный кулачок тут же уперся в бок, взгляд стал серьезным и строгим, словно у старой учительницы. Она топнула ногой на пса, и тот лишь виновато вильнул хвостом, признавая ее главенство.
— Молодец, Агатка! Не давай спуску! А ты, Зорькин, брысь под крыльцо! — Пелагея Матвеевна приоткрыла калитку шире и поманила девочку рукой. — Пойдем-ка со мной! У меня молочко парное и оладушки с повидлом.
Упрашивать Агату не пришлось. Она деловито заковыляла к соседке, сердито сопя, когда Пелагея попыталась взять ее за чумазую ладошку.
— Сама, сама? Господи, да кто же спорит? Иди, я рядышком. А где мама? На работе?
Агата мотнула головой, покосившись на свою калитку, от которой уходила все дальше. Она не умела еще толком говорить «спит после смены» или «плохо ей». Она просто знала: маму будить нельзя. Мама сердитая, когда просыпается. А папы… Папы не было. Был дядя Степа, который жил у них иногда, но Агата его боялась. Он пах чем-то горьким и говорил громко.
Но оладушки пахли вкусно. И Пелагея Матвеевна пахла вкусно — пирогами и мятой. Агата топадала дальше, пересиливая детский, еще неосознанный страх перед маминым гневом.
Пелагея Матвеевна давно разрешила называть себя бабой Полей. Агата старалась, смешно выпячивая губки, но получалось пока что «баба Поя».
— Баба Поя…
— Баба Поля, золотко. Ничего, выговоришься! Язык — он как тесто: пока месишь — крутое, а как испечешь — мяконький!
Калитка скрипнула, и звонкий, с хрипотцой со сна, голос перекрыл утреннюю тишину:
— Агатка! Ты куда поперлась?! А ну, вернись немедленно!
На пороге дома напротив стояла старшая сестра Агаты, восьмилетняя Злата. Худая, длинноногая, в майке на вырост, она смотрела на младшую волчицей.
Злата была злая. Не на Агату даже, а на весь мир. Мать работала уборщицей в две смены, чтобы прокормить их после того, как дядя Степа, пропив все, что можно, уехал в город искать лучшей доли. Мать валилась с ног, а Злате приходилось быть за старшую. Варить кашу, проверять уроки (свои и Агаткины), стирать мелкие вещи в тазу. А хотелось-то бегать с подружками, слушать музыку на лавочке, а не вытирать сопли этой вечно голодной писклявой сестре.
Агата, завидев сестру, спряталась за широкую юбку бабы Поли, вцепившись в нее обеими руками. Злата умела шлепать больно. И щипалась.
— Златушка, не шуми. Пусть дитя поест спокойно. И ты заходи, — позвала Пелагея Матвеевна. — Я вас обоих накормлю. Мамке потом отнесете.
Злата хотела отказаться, гордо поджав губы, но живот предательски заурчал. Вчерашняя пустая каша на воде давно переварилась.
— Ладно, теть Поля, — буркнула она, пряча глаза. — Спасибо.
Она вошла во двор, стараясь держаться независимо, но в доме, уставленном геранью и фикусами, оттаивала. Пелагея Матвеевна усадила их за большой деревянный стол, накрытый клеенкой в цветочек, налила по кружке парного молока, поставила тарелку с горой оладьев.
— Ешьте, касатки. Силушки набирайтесь. Жизнь — она ох какая длинная, силы ой как пригодятся.
Злата ела быстро, жадно, косясь на сестру, которая, набив рот, уже лезла руками в банку с повидлом.
— Агатка! Руки мой! — шипела Злата.
— Пусть, — мягко остановила ее Пелагея. — Вымоем. А ты рассказывай, как в школе дела.
Злата пожала плечами, уткнувшись в кружку. Что рассказывать? Что одноклассницы дразнятся «нищенкой»? Что форма старая и выцветшая? Что учительница вчера сказала принести на поделку цветную бумагу, а у них нет денег?
— Нормально, — выдавила она.
Пелагея Матвеевна не настаивала. Она просто сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на них. И взгляд этот был такой теплый, что у Златы защипало в носу. Она злилась на себя за эту слабость и еще сильнее злилась на мать, на отца, на всю свою жизнь.
Пелагея Матвеевна была соседкой не так давно, лет пять. Переехала сюда из города после того, как схоронила мужа. Свой дом достался ей от дальней родни. В поселке ее считали чудной: одинокой, молчаливой, но доброй. К ней ходили за семенами, за рецептом солений, за советом. И она никогда не отказывала.
Историю Агатиной и Златиной семьи она знала лучше других. Мать их, Серафима, когда-то была первой красавицей на селе. Высокая, статная, с косой ниже пояса. Пелагея помнила ее еще девчонкой, когда та прибегала к ней за смородиной. Было это лет двадцать назад. Тогда у самой Пелагеи еще были живы сыновья, Паша и Лёша. Веселые, шумные, работящие. Она вырастила их одна, мужа рано схоронила.
Сыновья выросли, уехали в город, звали мать с собой, но она не поехала — не хотела быть обузой в чужих семьях, ведь у обоих уже были жены, дети. Да и здесь, в поселке, воздух свой, земля своя. А в городе — бетонная коробка и тоска.
А потом случилось страшное. Паша с Лёшей разбились на машине. Возвращались с рыбалки, уснул за рулем старший, или что там произошло — никто уже не узнает. Обе невестки вскоре вышли замуж снова, внуков Пелагее видеть не давали. Словно вычеркнули ее из своей жизни, вместе с памятью о погибших мужьях.
Пелагея тогда чуть не умерла от горя. Свет белый стал не мил. И, наверное, так бы и угасла, если бы не эта вот мелюзга.
Впервые она увидела Агату два года назад. Та, совсем еще кроха, сидела на крыльце своего дома и ревела в голос. Была поздняя осень, холодрыга, а девочка в одном тонком комбинезончике. Пелагея выскочила на улицу, потому что сердце зашлось от этого крика.
— Ты чего, маленькая? Где мамка?
Агата лишь тыкала пальцем в закрытую дверь и захлебывалась слезами. Пелагея прижала ее к себе, закутала в пуховый платок и унесла к себе. Обогрела, накормила манной кашей. А когда часа через три пришла заплаканная и злая Серафима, Пелагея впервые в жизни накричала на чужого человека.
— Ты что же это, мать?! Дите на морозе одного запираешь?! Ироды, прости Господи!
Серафима тогда только рукой махнула. Мол, не ваше дело, старая, идите, пасите своих кур. Но дочку забрала. А Пелагея с той поры не могла спать спокойно. Все прислушивалась, не заплачет ли Агатка.
Так и повелось. Пелагея стала для них запасным аэродромом, тихой гаванью, куда можно прибиться в любой шторм. Она видела, как Серафима спивается. Не от хорошей жизни, ох не от хорошей. Мужики, что к ней приходили, пили сами и ее спаивали. Работу она потеряла, перебивалась случайными заработками. За детьми смотрела Злата, сама еще ребенок.
В тот день, когда все переменилось, Агата приковыляла к бабе Поле рано утром, босая.
— Господи Иисусе! — Пелагея всплеснула руками, увидев босые, посиневшие от утренней росы ноги девочки. — Да что ж ты, сердешное! Заболеешь ведь!
Она подхватила Агату на руки, прижала к себе, растирая ледяные ступни. Агата молчала, только мелко дрожала и смотрела на бабу Полю огромными серыми глазами, полными слез.
— Мамка где? — спросила Пелагея, уже зная ответ.
— Мама упала. Не встает, — прошептала Агата. — Злата побежала за дядей Сашей, фельдшером. А я к тебе.
Пелагея быстро одела девочку, натянула на нее шерстяные носки, укутала в платок.
— Сиди тут, никуда не выходи. Вот тебе молоко, вот пряники. Я мигом!
Она бежала через двор, и сердце ее колотилось где-то в горле. Ноги не слушались, в голове шумело. Только бы успеть. Только бы не случилось непоправимого.
Серафима лежала на полу в кухне. Бледная, губы синие, глаза открыты, но смотрят в одну точку. Рядом суетился фельдшер Саша, пожилой уставший мужчина.
— Инсульт, Пелагея Матвеевна, — тихо сказал он. — «Скорую» вызвали, но пока до города доедут… Сами понимаете.
— Понимаю, — кивнула Пелагея. — Что делать-то? Чем помочь?
— Молитесь, — вздохнул Саша. — И за детьми присмотрите. Не до них сейчас будет.
Пелагея опустилась на колени рядом с Серафимой, взяла ее холодную, безвольную руку в свои.
— Слышишь, Сима? Ты держись, слышишь? Детей поднимать надо. Не смей сдаваться! Ты у меня сильная, я знаю. Ты справишься, слышишь?
Неизвестно, слышала ли ее Серафима. Но Пелагея говорила и говорила, словно заклиная, словно пытаясь передать ей часть своей силы.
«Скорая» увезла Серафиму в районную больницу. А Пелагея осталась с двумя девочками, которые смотрели на нее с надеждой и страхом.
— Баба Поля, — Злата подошла к ней, теребя край майки. — А мама… Она умрет?
— Что ты, глупенькая! — Пелагея прижала Злату к себе. — Не умрет. Выздоровеет. А пока мы с вами тут похозяйничаем. Вы мои помощницы. Справимся?
Злата кивнула, шмыгнув носом. Агата, стоявшая рядом, вдруг подошла и обхватила бабу Полю за ноги, уткнувшись лицом в подол.
— Баба Поя, я боюсь, — прошептала она.
— Не бойся, маленькая, — Пелагея погладила ее по голове. — Я с вами. Ничего не бойтесь.
Серафима вернулась из больницы через месяц. Чужая, незнакомая. Левая сторона лица была обездвижена, левая рука висела плетью, нога волочилась. Она не говорила, только мычала и плакала, глядя на дочерей.
Пелагея забрала их всех к себе. В своем доме она освободила большую комнату, поставила две кровати для девчонок и раскладную кушетку для Серафимы. Та поначалу упиралась, мычала что-то гневно, пыталась встать и уйти. Но сил не было. Падала обратно на подушку и заходилась в беззвучном плаче.
— Ничего, ничего, — приговаривала Пелагея, поправляя одеяло. — Поплачь, легче станет. А вставать — вставай. Нечего раскисать. Детям мать нужна, любая. Даже такая, как сейчас.
Начались долгие месяцы восстановления. Пелагея водила Серафиму к врачам в район, потом в областную больницу. Делали операции, массажи, процедуры. Серафима училась говорить заново, по слогам, мучительно выталкивая из себя слова. Училась держать ложку левой рукой, потому что правая не слушалась. Училась ходить, опираясь на трость, делая маленькие, неуверенные шаги.
Поначалу она злилась. Швыряла тарелки, била здоровой рукой по столу, кричала (насколько могла) на Пелагею:
— Зачем? Зачем ты это делаешь?! Оставь меня! Дай умереть! Я — калека! Обуза! Детям только мешаю!
Пелагея молча собирала осколки, вытирала разлитый суп и спокойно отвечала:
— Мешаешь? А кто им сказки на ночь читать будет? Кто косы заплетать научит? Кто замуж проводит? Я, что ли? Я старая, мне скоро помирать. А ты молодая еще. Ты встанешь. Я тебя вытащу, слышишь? Вытащу.
И Серафима замолкала. Опускала голову и плакала. Тихо, беззвучно.
Злата в это время ушла в себя. Перестала огрызаться, перестала злиться. Просто молча делала уроки, молча помогала по дому, молча сидела у кровати матери, держа ее за руку. Она вдруг повзрослела лет на десять.
Агата, наоборот, расцвела. Для нее баба Поля была единственным миром, полным тепла и вкусной еды. Она носилась по дому, помогала кормить кур, пыталась гладить Зорькина (который от нее шарахался) и постоянно крутилась под ногами, что-то лопоча.
— Баба Поя, а мама поправится? А Злата пойдет гулять? А почему у тебя морщинки?
Пелагея улыбалась, гладила ее по голове:
— Поправится, золотко. И Злата пойдет. А морщинки — это от смеха. Много смеялась в жизни.
Прошел год. Потом еще один.
Серафима ходила, хоть и с палочкой. Говорила, хоть и медленно, иногда запинаясь. Левая рука так и осталась почти неподвижной, но она научилась прижимать ею сумку, придерживать дверь. Она больше не пила. Совсем. И смотрела на мир другими глазами — глазами человека, который заглянул в бездну и сумел отшатнуться.
Однажды вечером, когда девчонки уже спали, Серафима подошла к Пелагее, которая сидела на крыльце, перебирая фасоль.
— Мама Поля, — сказала она тихо. — Можно, я тебя так буду называть? Настоящей матери я не знала, а ты… ты мне роднее всех.
Пелагея вздрогнула, подняла глаза. В сумерках лицо Серафимы казалось молодым и красивым, несмотря на шрам от операции и немного скошенный рот.
— Зови, дочка, — голос Пелагеи дрогнул. — Зови, как хочешь.
— Мама Поля, я… я никогда не смогу отблагодарить тебя. За все. За девчонок. За меня. За то, что не дала пропасть.
— А ты и не благодари, — Пелагея отложила фасоль и взяла Серафиму за руку. — Ты живи. Просто живи. И детей расти. Это и есть благодарность. А я… я и сама не знаю, кого больше спасла. Вас или себя. Когда вы появились, я тоже воскресла. Думала, жизнь кончена, одна в пустом доме доживать. А вы… вы мне сыновей моих заменили. Не кровь, а роднее кровных стали.
Они сидели на крыльце до самой темноты, говорили о жизни, о будущем, о девчонках. А потом пошли в дом, пить чай с мятой и вареньем.
Злата закончила школу с серебряной медалью. Поступила в педагогический в областном городе. Уезжать боялась, переживала за мать и сестру. Но Серафима только рукой махнула:
— Езжай! Я справлюсь. И баба Поля рядом. Не думай о нас, о себе думай. Жизнь у тебя впереди, не губи ее.
Перед отъездом Злата подошла к Агате. Та вытянулась, стала тоненькой, светловолосой девочкой, все такой же непоседливой и говорливой.
— Агатка, слушай меня, — Злата говорила строго, как когда-то. — Маму слушайся. Бабу Полю слушайся. В школе учись хорошо. И не вздумай плакать без меня, поняла?
— Поняла, — Агата шмыгнула носом. — А ты приедешь?
— Приеду. На каникулы. И письма писать буду.
Они обнялись. Крепко-крепко. И Злата впервые за много лет не оттолкнула сестру, а прижала к себе, чувствуя, как та дрожит.
— Тань… — прошептала Агата. — Ой, то есть Злата… Я тебя люблю.
— И я тебя, мелкая, — Злата улыбнулась сквозь слезы. — И я тебя.
Шли годы.
Агата закончила школу, поступила в тот же институт, что и Злата. Стала филологом, как и мечтала. Писала стихи, которые никто не читал, и рассказы, в которых всегда была баба Поля, мама Сима, старая коза Зорькина (давно уже умершая) и бесконечное лето в поселке.
Злата вышла замуж за однокурсника, родила двойняшек, мальчика и девочку. Привозила их каждое лето к бабе Поле и маме Симе. Дом Пелагеи Матвеевны, старый, но ухоженный, наполнялся детским смехом, визгом, топотом.
Пелагея совсем состарилась. Ходила с трудом, опираясь на палочку, но духом не падала. Сидела в своем кресле у окна, перебирала вязание и смотрела, как носятся по двору правнуки (она их считала своими, хоть и не кровными).
Серафима полностью оправилась. Рука так и не работала, но она научилась управляться одной рукой так ловко, что любая здоровая позавидовала. Пекла пироги, варила борщи, нянчила внуков. И каждое утро, просыпаясь, шептала:
— Спасибо, Господи, за еще один день.
Тот день выдался солнечным и теплым, как будто сама природа решила сделать подарок.
Агата приехала накануне. Сидела на кухне с матерью и бабой Полей, пила чай с малиновым вареньем. За окном возились в песочнице двойняшки Златы, а сама Злата с мужем красили забор — подарок бабе Поле к лету.
— Баба Поля, — вдруг сказала Агата. — А помнишь, как я к тебе босая прибежала?
— Помню, золотко, — Пелагея улыбнулась беззубым ртом. — Ноги ледяные, глазенки испуганные. А сама молчит, только трясется.
— Я тогда думала, что мир рухнул, — тихо сказала Серафима. — Что жизнь кончена. Что я никому не нужна, калека.
— А оно вон как повернулось, — Пелагея кивнула на окно, за которым смеялись дети. — Жизнь — она, девки, как река. Петляет, петляет, а все к морю выходит.
Вечером, когда зашло солнце и небо стало лилово-розовым, они все вышли во двор. Злата с мужем уехали в город по делам, оставив двойняшек. Те возились в траве, ловили светлячков.
Агата сидела на лавочке, обняв мать за плечи. Рядом, в кресле, дремала Пелагея Матвеевна, укрытая пледом. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло скошенной травой и речной прохладой.
— Мам, — позвала Агата. — А ты счастлива?
Серафима долго молчала, глядя на закат.
— Знаешь, дочка, — наконец сказала она. — Я столько лет себя ненавидела. За пьянство, за то, что вас бросила, хоть и не бросала физически, а душой — точно. За то, что слабая была. А сейчас… Сейчас я смотрю на вас, на внуков, на бабу Полю — и понимаю. Это и есть счастье. Оно не в том, чтоб все было гладко. Оно в том, что есть за что держаться. Есть кого любить. И есть, кто тебя любит. Даже такую, кривую да старую.
Пелагея Матвеевна открыла глаза.
— Умница, Сима, — прошептала она. — Все правильно поняла.
— Баба Поля, — Агата подошла к ней, присела на корточки. — Ты у нас самая главная. Ты — наша пристань. Если б не ты…
— Без меня бы тоже справились, — перебила Пелагея. — Вы сильные. Я только помогла вам в это поверить.
Она протянула свою морщинистую, натруженную руку и погладила Агату по щеке.
— Красивая ты выросла, Агатка. И добрая. И Злата — умница, мать хорошая. И Сима моя — молодец. Всё у вас будет хорошо. Я знаю.
— А ты? — в глазах Агаты блеснули слезы.
— А я свое отжила. Своих сыновей схоронила, ваших подняла. Теперь можно и к ним, — Пелагея перевела взгляд на небо, где уже зажигались первые звезды. — Пашка, Лёшка, заждались небось мамку. Ничего, скоро свидимся.
— Не говори так! — всхлипнула Агата. — Ты еще поживешь!
— Поживу, поживу, — усмехнулась Пелагея. — Куда я от вас денусь. Вы теперь без меня никак. А я без вас — тем более.
Пелагея Матвеевна ушла тихо, во сне, той же осенью.
Ее похоронили на местном кладбище, рядом с могилами сыновей, которые она много лет назад перенесла с городского погоста, чтобы быть рядом. Серафима, Злата и Агата сами выбирали памятник — белый мрамор, скромный крест и надпись: «Той, кто дарила свет».
На поминках собрался почти весь поселок. Люди вспоминали, какой она была доброй, какой мудрой, как умела выслушать и помочь.
А вечером, когда гости разошлись, Агата вышла на крыльцо. Села на ту самую ступеньку, где когда-то сидела босой девчонкой, боясь идти домой к пьяной матери. Села и заплакала.
Подошла Злата. Молча села рядом, обняла за плечи.
— Не плачь, мелкая.
— Я не могу, — всхлипнула Агата. — Она же… она всё. Она нас спасла. Всех.
— Знаю, — Злата прижалась щекой к ее макушке. — Теперь наш черед. Ее свет в нас. Мы его дальше понесем.
В доме тихо плакала Серафима, перебирая старенький бабушкин платок. Рядом возились двойняшки, не понимая, куда делась «прабаба Поля», которая всегда давала им конфеты и рассказывала сказки.
Ночью Агате приснился сон.
Будто стоит она на берегу широкой, спокойной реки. Солнце садится, раскрашивая небо в розовый и золотой. А по реке плывет лодка. В лодке — баба Поля, молодая, красивая, с гладким лицом без морщин. Рядом с ней двое парней, очень похожих друг на друга, — Паша и Лёша. Они смеются, машут руками.
— Баба Поля! — крикнула Агата. — Ты куда?
Пелагея обернулась, улыбнулась той самой доброй улыбкой и помахала в ответ.
— К своим, золотко! К своим! А вы живите! Светите! Я всегда рядом буду!
Лодка уплыла за горизонт, растворилась в золотом сиянии. А Агата проснулась оттого, что за окном запели первые петухи.
Она улыбнулась, утерла слезы и пошла будить сестру.
— Злата, вставай. Солнце уже встало. День новый начался.
— Ммм… — Злата заворочалась.
— Не мычи. Жизнь идет. Баба Поля велела светить. Вставай, кому говорю!
Злата открыла глаза, посмотрела на сестру и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, которую так любила Пелагея Матвеевна, — теплой, чуть лукавой, полной жизни.
— Ладно, мелкая, встаю. Пойдем чай пить.
— С малиновым вареньем, — добавила Агата.
— С малиновым, — согласилась Злата. — Баба Поля бы одобрила.
Они спустились в кухню, где уже хлопотала Серафима, мешая здоровой рукой кашу в кастрюльке. За окном возились в песочнице двойняшки, а солнце заливало светом старый дом, который стал для них всех не просто стенами, а настоящей крепостью, построенной на любви одной удивительной женщины.
И жизнь продолжалась. Светлая, трудная, настоящая.
Конец.
