Она думала, что её жизнь закончена: предательство близких, одиночество в глухой деревне и вина, которую она несла полвека. Но однажды к её порогу постучала незнакомка с газетным объявлением, даже не подозревая, что держит в руках ключ от прошлого своей матери
Таисия Филипповна доживала свой век в деревне, название которой давно стерлось с географических карт, но крепко держалось в душах тех немногих, кто еще называл эти места домом. Домик ее, рубленный еще прадедом в те времена, когда по реке сплавляли лес, стоял на самом взгорке, откуда открывалась такая ширь, что дух захватывало: луга, перелески, и лента реки, что вилась серебряным ужом среди изумрудных пойм.
Перебралась она сюда четверть века назад, сбежав от городской суеты не столько телом, сколько израненной душой. В прошлой жизни, в областном центре, осталось всё: муж Игнат, преуспевающий адвокат, нашедший себе «более перспективный вариант» в лице молодой певички из филармонии; родители, которые встали на сторону зятя, считая, что дочь не сумела «удержать мужчину» и «сохранить семью» ради их единственного внука; и сам двадцатилетний сын Денис, уехавший покорять столицу сразу после развода, словно мать была для него лишь досадным напоминанием о рухнувшем прошлом.
Здесь же, в деревне, она научилась дышать заново. Тишина по утрам была такой плотной, что казалась осязаемой — ее можно было резать ножом, как масло. Тридцать лет она отдала сельской школе, учила ребятишек русскому языку и литературе, вкладывая в них всю свою нерастраченную нежность. Крестьянский быт, поначалу пугавший, стал ее религией: она научилась топить печь так, чтобы тепло держалось до самого утра, доить козу Катеньку, солить грузди и чувствовать землю кончиками пальцев, когда та, прогретая майским солнцем, просила семян.
Теперь, на закате своих шестидесяти семи, Таисия Филипповна жила экономно, но достойно. Пенсия небольшая, но свое хозяйство выручало. Коза Катенька давала молоко, куры-несушки — яйцо, а огород кормил с ранней весны до глубокой осени. Единственной роскошью, которую она себе позволяла, были книги. Они стояли в старом серванте, на подоконниках и даже на табуретке в прихожей.
Глава 2. Чужая газета, чужая судьба
В тот майский день, когда мир пахнет распускающейся сиренью и прелой листвой, в сенях загрохотало так, будто медведь-шатун решил повалить дверь.
— Таисия Филипповна! Вы дома, что ли? — Голос Глафиры, соседки через два дома, был поставлен так, что его было слышно, наверное, даже на том берегу реки.
— Здесь я, Глашенька, здесь! — отозвалась хозяйка, вытирая руки о фартук. Она как раз перебирала прошлогоднюю картошку на семена. — В огород собралась. Земля уже поспела, пора лучок сажать да редис…
Глафира, дородная женщина лет сорока, вечно пребывающая в поиске сенсаций, влетела в горницу, громыхая резиновыми сапогами. В руках у нее была районная газетка «Сельская новь», сложенная на странице с объявлениями.
— А у меня дело! — выпалила она, с размаху плюхаясь на табурет, который жалобно скрипнул под ее весом. — Вы послушайте, что пишут! «Сниму комнату или небольшой флигель в тихой деревне, желательно у реки. Женщина, пенсионерка, ищу покоя и вдохновения. Чистоплотна, не пью, не курю, оплату гарантирую. Елена».
Глафира выжидающе уставилась на соседку, победно встряхнув газетой.
— Ну, чем не вариант? Дом у вас большой, одне кукуете. Лишние деньги — не лишние. Да и компания! А то целыми днями с Катькой своей разговариваете, скоро сами заблеете.
Таисия Филипповна усмехнулась, покачав головой. Соседка была права: деньги действительно были бы кстати. Нужно было чинить крышу на сарае, да и дровишек на следующую зиму прикупить. Но пустить в дом чужого человека… Мысль эта царапнула сердце, как заноза.
— Не знаю, Глаш. Привыкла я к одиночеству. А вдруг человек неуживчивый попадется?
— А вы смотрите, кто говорит! — Глафира сложила руки на пышной груди. — Сама же добрейшей души человек. Кто, если не вы? Да и написано же — интеллигентная женщина. Не какая-нибудь. Давайте позвоним?
Вечером того же дня они набрали номер. Трубку взял приятный, чуть хрипловатый женский голос. Говорила незнакомка степенно, с расстановкой, и уже через пять минут разговора Таисия Филипповна почувствовала необъяснимое доверие. Договорились, что потенциальная жиличка приедет на смотрины в ближайшее воскресенье.
Всю ночь хозяйка ворочалась. Луна светила в окно, отбрасывая причудливые тени от яблонь. Ей казалось, что она делает что-то неправильное, вторгается в ту тишину, которую так долго выстраивала вокруг себя. Но где-то глубоко внутри, в самом темном уголке души, затеплился маленький огонек — огонек надежды.
Глава 3. Две седых головы у самовара
Машина приехала в полдень. Старенькие «Жигули» пятой модели, пыльные после грунтовки, остановились прямо у калитки. Из машины вышла женщина. Худощавая, подтянутая, с короткой стрижкой седых волос и удивительно молодыми, лучистыми глазами.
— Здравствуйте! Я Елена. Лена, если можно, — сказала она, протягивая руку. Ладонь у нее была сухая и теплая, рукопожатие — уверенное.
— Таисия, — ответила хозяйка, чувствуя, как уходит напряжение. — Проходите, Лена. Чай будем пить.
Они сидели на веранде, увитой диким виноградом, пили чай с мятой и медом. Елена оказалась художницей, полвека проработавшей художником-оформителем в театре. Недавно вышла на пенсию и поняла, что задыхается в душной квартире многоэтажки. Ей нужен был воздух, простор и свет, чтобы начать писать для себя, а не для театральных задников.
— Понимаете, Таисия, — говорила она, осторожно помешивая ложечкой чай, — я всю жизнь рисовала чужие декорации: дворцы, леса, небо. А свое, настоящее, так и осталось где-то внутри. Я хочу найти его. Здесь.
Они сговорились быстро. Цену Таисия Филипповна назвала смешную, почти символическую. Ей вдруг стало стыдно брать деньги с этой легкой, светлой женщины. Но Елена настояла, сказав, что «порядочность требует баланса».
Первого июня, как и договаривались, Елена приехала снова. В этот раз на такси, с двумя огромными чемоданами и связкой холстов, перетянутых бечевкой.
Глава 4. Тишина, наполненная красками
Комната на веранде преобразилась в считанные часы. Елена достала из недр чемоданов легкие ситцевые занавески, пару гравюр в деревянных багетах, этюдник и старый фарфоровый чайник с отбитым носиком, который она поставила на полку «для красоты». В углу появился мольберт.
Дни потекли размеренно и сладко, как липовый мед. Утром Елена выходила в сад с чашкой кофе, садилась на лавочку и просто смотрела. Она могла часами наблюдать, как курица клюет зерно, как ветер играет с листьями смородины, как солнечный свет ложится пятнами на траву. Таисия Филипповна, поначалу дичившаяся, стала замечать, что тоже начинает смотреть на привычный мир иначе.
— Лена, а чего ты на эту крапиву уставилась? — спрашивала она, проходя мимо с лейкой.
— Ты посмотри, Тая, какой цвет. Это же не просто зеленый. Это изумруд с охрой и каплей лимона на самых кончиках. Чудо ведь.
Как-то утром, выйдя во двор, Таисия Филипповна обомлела. Елена, надев старые хозяйкины перчатки и вооружившись тяпкой, уже полола грядку с морковью. Сорняки лежали ровной кучкой, а сама Елена, раскрасневшаяся и счастливая, напевала что-то из Вертинского.
— Ты что это удумала? — всплеснула руками Таисия. — Ты же гостья!
— Тая, милая, я так скучала по земле! — Елена разогнулась и потерла поясницу. — Это же счастье — чувствовать, что ты не бесполезная вещь. Что из-под твоих рук что-то растет. Я в городе цветы на балконе в ящиках растила, а тут — простор!
Через неделю Елена съездила в город и вернулась с огромными пакетами рассады. Через день палисадник, который долгие годы зеленел лишь скучной травой, запестрел бархатцами, львиным зевом и георгинами.
— Вот увидишь, — говорила она, разбивая лунки, — к августу тут будет такой взрыв цвета, что соседи обзавидуются. Красота спасет мир, Тая. И нашу маленькую деревню в том числе.
Глава 5. Деревенские страсти
Слух о том, что у строгой и немного замкнутой учительницы поселилась «чудная городская художница», разнесся по округе мгновенно. Соседки, сначала косившиеся с подозрением, вскоре начали заглядывать «на огонек».
Елена умела слушать. Это был редкий дар — слушать и слышать. Она не лезла с советами, не учила жить, а просто кивала, задавала правильные вопросы и иногда, к величайшему изумлению собеседниц, делала маленькие наброски углем на клочке бумаги.
— Ой, Ленка, да ты меня как живую нарисовала! — ахала Глафира, глядя на портрет, где она, полная и румяная, стояла с коромыслом. — Прям как на фотокарточке, только лучше!
Инициативность Елены была заразительна. Увидев, что дорога к колодцу заросла лопухами в человеческий рост, она не стала ждать милости от природы. Она взяла косу, которую Таисия Филипповна не доставала лет десять, и, как заправская крестьянка, пошла косить бурьян. К ней тут же присоединились ребятишки, которым это показалось забавной игрой, а потом и мужики — кому охота выглядеть ленивее приезжей хрупкой женщины.
Вечером, когда пыль улеглась, а выкошенная дорога радовала глаз, на улице устроили импровизированное чаепитие.
— Вот это по-нашему! — гремел басом дед Архип, стуча палкой. — Миром, значит, и дело спорится! А то сидят каждый в своей норе, как мыши. Спасибо тебе, Лена, расшевелила болото.
Таисия Филипповна смотрела на подругу и чувствовала, как внутри оттаивает та самая вечная мерзлота, которая поселилась там после отъезда сына и предательства мужа. Она вдруг поняла, что эти годы одиночества были не наказанием, а паузой. Затишьем перед бурей, которая принесла в ее жизнь этого человека.
Ночью, когда они пили чай на кухне, Таисия решилась:
— Лен, а ты бы не хотела совсем здесь остаться? Ну, насовсем? Дом купить или снять.
Елена долго молчала, глядя на огонек газовой конфорки.
— Думала я об этом, Тая. Каждую ночь думаю. Но страшно. Я городской человек, всю жизнь в четырех стенах. Справлюсь ли? Зиму выдержу? Печь топить научусь? Воды наносить?
— А ты не спеши, — мягко сказала Таисия. — Поживи у меня. До зимы поживи. А там видно будет. Место у нас намоленное. Кто хоть раз у речки этой посидел, тот уже не уедет.
Часть вторая. Тени прошлого
Глава 6. Августовские вечера и горькая полынь
Лето пролетело как один долгий, наполненный солнцем день. Елена и Таисия стали неразлучны. Вместе ходили в лес за ягодами, вместе варили варенье из лесной земляники, которое пахло так, что кружилась голова, вместе мариновали рыжики и грузди. Елена пристрастилась к деревенской выпечке и пекла такие шаньги с картошкой, что от них за уши было не оттащить.
В конце августа, перед отъездом в город (ей нужно было решать вопросы с квартирой и навещать престарелую тетку), Елена оставила на стене веранды три небольших этюда. На одном была их улица на закате, на другом — река в тумане, а на третьем — сама Таисия Филипповна, сидящая на завалинке с книгой в руках.
— Господи, Лена… — прошептала Таисия, разглядывая рисунок. — Это же я? Какая же я тут… молодая. И грустная вроде, но светлая.
Елена лишь улыбнулась и обняла подругу.
— Ты не грустная, ты думающая. Это твоя сила.
Уезжая, Елина незаметно подсунула под подушку на веранде конверт. Таисия нашла его только вечером. В конверте лежала приличная сумма и записка: «За электричество и воду. И за счастье. Лена».
— Ну, упрямая! — всхлипнула Таисия, прижимая бумажки к груди. Она не плакала много лет. С тех самых пор, как Игнат хлопнул дверью.
Глава 7. Внезапная гостья и кривая дорога домой
Не прошло и недели после отъезда Елены, как в деревню заявилась нежданная гостья. Тощая, крашеная блондинка лет пятидесяти с усталым злым лицом соскочила с попутки прямо у дома Таисии. Это была Лидия, ее бывшая невестка, жена Дениса.
— Здорово, мать, — буркнула она, не здороваясь. — Пустишь?
Лидия была из тех людей, которые вечно всем недовольны. Жизнь ее помотала: Денис, спившийся и потерянный, бросил ее с ребенкой лет пять назад и уехал на Север искать «длинный рубль». Варька, их дочь, росла трудным подростком, и Лидия, оставшись одна, озлобилась на весь белый свет.
— Проходи, — сухо ответила Таисия, чувствуя, как холодеет внутри. С этой женщиной ее ничего не связывало, кроме общей крови внучки, которую она видела лишь однажды, в младенчестве.
Лидия вошла, оглядела чистую горницу, принюхалась к запаху пирогов, и в ее глазах зажглась нехорошая искра.
— Живешь тут, значит, неплохо. Комнату сдаешь, я слышала. Деньги водятся.
— Какие деньги, Лида? Пенсия маленькая, — насторожилась Таисия. — А комната… это подруга моя жила. Художница.
— Ага, подруга, — скривилась гостья. — Ладно, не мое дело. Я к тебе с делом. Варьку мою в школе замучили, одноклассники достают. Сменим обстановку, поживет у тебя. Место у вас тут экологически чистое. А я устроюсь в городе, работу найду.
Таисия опешила. Предложение было так неожиданно, что она даже не сразу нашлась, что ответить.
— Лида, я одна живу… Я не знаю, как с подростками… Я старая уже…
— Не старая, раз квартирантов пускаешь, — отрезала Лидия. — Значит, договорились. Я через недельку Варвару привезу. Ты тут не вякай, а готовь место. Она ж твоя кровь, между прочим.
Лидия уехала так же внезапно, как и появилась, оставив после себя запах дешевых сигарет и гнетущее чувство беды.
Таисия Филипповна просидела на крыльце до глубокой ночи. Звезды были крупные, яркие, и пахло полынью. Она думала о Елене, о том, как хорошо им было вместе, и о том, как легко одно неверное движение может разрушить хрупкое счастье.
Она позвонила Елене в город. Рассказала все, как есть. В трубке повисла тишина.
— Тая, — наконец сказала Елена. — Ты держись. Я приеду. Как только управлюсь с делами, сразу приеду. Не бойся. Мы вместе что-нибудь придумаем.
Глава 8. Варвара
Варя появилась на пороге дома через десять дней. Худенькая, бледная девочка с большими серыми глазами и наголо обритой головой.
— Это модно, — буркнула она, увидев испуганный взгляд бабушки. — Панки, бабуля, в тренде.
Таисия ахнула, но смолчала. В комнату на веранде, где еще витал легкий запах масляных красок, она постелила свежее белье. Варя вошла, окинула взглядом этюды на стенах, хмыкнула, но ничего не сказала.
Первые дни были тяжелыми. Девочка почти не выходила из комнаты, сидела в телефоне, на вопросы отвечала односложно. Ела мало, все больше чипсы и сухарики, которые привезла с собой.
Таисия не знала, как подступиться. Она пыталась кормить внучку пирогами, звать в лес, рассказывать о школе, в которой проработала полжизни. Варя отмалчивалась.
Но однажды вечером случилось то, что все изменило. Варя вышла на крыльцо, где Таисия сидела с книгой.
— Бабушка Тая, а кто это рисовал? — спросила она, кивая на веранду.
— Это Лена. Подруга моя. Художница из театра. Хороший человек.
— Красиво, — неожиданно сказала Варя. — У нас в школе на ИЗО так не учат. Там скучно.
— Хочешь, я тебя с ней познакомлю, когда она приедет? — осторожно предложила Таисия.
Варя пожала плечами, но в глазах ее мелькнул интерес.
В ту ночь Таисия не спала. Она слышала, как Варя тихонько плачет в своей комнате. Материнское сердце, которое столько лет молчало, вдруг защемило с неведомой силой. Эта колючая, злая, обритая девчонка была ее кровью. Ее внучкой. И она страдала.
Глава 9. Тайна, спрятанная на чердаке
Прошла еще неделя. Отношения медленно, но теплели. Варя стала выходить в огород, помогала поливать, а однажды даже попросила подоить козу. У нее не получилось, но она звонко смеялась, когда Катенька брыкалась и норовила ткнуть ее рожками.
В субботу, разбирая хлам на чердаке (Таисия решила утеплить его к зиме), Варя наткнулась на старый, обитый жестью сундук.
— Бабуль, а это что?
— Ой, да старье всякое, — отмахнулась Таисия. — Мое приданое еще. Тряпки, книги старые.
Но Варя уже открыла крышку. Сверху лежала стопка пожелтевших писем, перевязанных шелковой лентой, и ворох фотографий. Варя взяла одну.
— Бабушка, а это ты? Такая молодая… Красивая. А это кто с тобой?
Таисия взяла фотографию. Руки ее дрогнули. С черно-белого снимка на нее смотрели две девушки в смешных купальниках, сидящие на берегу реки. Одна была она, лет восемнадцати. Вторая… вторая была удивительно похожа на Елену. Только моложе. Намного моложе.
— Это… это Зоя. Моя подруга. Самая лучшая подруга. Мы с ней в педучилище вместе учились. И в этот колхоз нас вместе распределили, на практику.
— А где она сейчас? — спросила Варя, разглядывая снимок.
Таисия долго молчала. Потом села на рассохшийся стул и закрыла лицо руками.
— Нет ее, Варечка. Давно нет. Утонула она. Здесь, в нашей реке. За день до окончания практики. Купаться пошли ночью, глупые были. Течение ее подхватило. А я… я на берегу осталась. Я не смогла ее спасти.
Варя подошла и обняла бабушку. Впервые за все время.
— Бабуль, прости… Я не знала.
— Откуда ж тебе знать, — всхлипнула Таисия. — Я никому не рассказывала. Даже мужу. Только Богу. И Зое. Я всю жизнь потом в городе прожила, а сюда вернулась, когда состарилась. Думала, память ее здесь. Искупление искала.
Глава 10. Елена возвращается
Елена приехала в середине сентября, когда леса уже полыхали багрянцем, а по утрам на траве лежал иней. Она вошла в дом, обняла Таисию, а потом увидела Варю. Девочка стояла в углу, исподлобья разглядывая незнакомку.
— Здравствуй, Варя, — просто сказала Елена. — А мне твоя бабушка про тебя много рассказывала. Говорит, ты у нее умница.
Варя промолчала, но не ушла.
Вечером, когда девочка уснула на веранде, женщины сидели на кухне и пили чай с облепихой.
— Тая, — вдруг сказала Елена. — Я тебе не все рассказала. Я приехала не просто так. Я узнала кое-что.
Таисия насторожилась.
— Мою маму звали Зоя. Она тоже была художницей, немного. Любила рисовать реку. Она утонула, когда мне был год. В какой-то деревне, на практике. Я ничего о ней не знала, кроме имени. Меня тетка воспитала, мамина сестра. Недавно она умирала и отдала мне старые мамины вещи. И там… я нашла это.
Елена достала из сумки маленький, потертый медальон. Открыла его. Внутри была крошечная фотография двух девушек. Тех самых, что и на снимке с чердака.
Таисия побледнела так, что стала белее мела.
— Ты… ты ее дочь? Зойкина дочь?
— Да, — тихо ответила Елена. — Тетя рассказала мне, что мама перед смертью успела отправить письмо. Писала, что влюблена. Что нашла свое счастье, что хочет остаться в этой деревне навсегда. Что здесь у нее есть человек… Она не назвала имени. Но я, когда увидела твой дом, твою реку, я почувствовала. А когда нашла эти рисунки… — Елена кивнула на свои же этюды, висевшие на стене. — Я поняла, что должна была сюда приехать. Что меня вело.
Две женщины смотрели друг на друга сквозь пелену слез. Тишина в доме стала звенящей.
— Я не знала, — прошептала Таисия. — Зоя не говорила, что беременна. Мы дружили, но… она молчала. Может, боялась, что я ее осужу. Глупые мы были. Господи, если бы я знала…
— Ты не могла знать, — Елена взяла ее за руку. — Ты и так носишь этот крест полвека. Хватит, Тая. Хватит каяться. Я здесь. Я твоя… не дочь, нет. Но я та, кто простит тебя. Если ты сама себя простишь.
Варя, стоявшая в дверях в одной пижаме и неслышно подошедшая на голоса, видела эту сцену. Она смотрела на двух пожилых женщин, плачущих в обнимку на старой кухне, и впервые в жизни почувствовала, что такое настоящая семья. Не та, где пьют и ругаются. А та, где боль одного становится болью всех.
Часть третья. У реки, где сходятся берега
Глава 11. Зимние вечера у печи
Осень пролетела в хлопотах. Елена теперь жила у Таисии постоянно. Варя ходила в местную школу — маленькую, всего одиннадцать учеников, но учителя там были душевные. Девочка оттаяла, перестала хмуриться, и волосы у нее отросли мягкими русыми волнами.
В ноябре пришла страшная весть: Лидия, мать Вари, попала в больницу с тяжелым воспалением легких. Лечиться ей было не на что, и Таисия, не раздумывая, выслала все свои сбережения — те самые, что оставляла Елена и что она откладывала на черный день. Варя об этом не знала. Елена знала и одобрила.
— Мы справимся, — сказала она. — Вместе мы справимся.
Зима выдалась снежная. Морозы стояли такие, что деревья трещали. В доме топилась печь, пахло хлебом и сушеными яблоками. Елена писала этюды за окном, Варя делала уроки за столом, а Таисия вязала носки.
Они стали одной семьей. Не по крови, а по духу. Хотя кровь… Кровь Зои, той самой утонувшей девушки, текла в жилах Елены. И Таисия, глядя на подругу, все чаще ловила себя на мысли, что видит в ней ту, давно потерянную Зойку. Ее улыбку, ее манеру склонять голову набок, ее любовь к синему цвету.
К Рождеству Варя сотворила чудо. Она, пользуясь старыми красками Елены, тайком написала небольшой этюд — реку под снегом, ту самую, где утонула Зоя. Картина получилась наивной, но удивительно трогательной.
— Это тебе, бабушка Тая, — сказала она, протягивая рисунок. — И тебе, тетя Лена. Чтобы вы не плакали больше. Зое там хорошо теперь. Она смотрит на нас и радуется.
Таисия разрыдалась. Елена обняла их обеих.
В этот момент в дверь постучали. На пороге стояла Лидия — худая, бледная, с огромными синяками под глазами. В руках она держала сумку.
— Мам… — сказала Варя и замерла.
— Я не надолго, — хрипло сказала Лидия. — Поправиться только. А потом… потом уеду. Если ты захочешь со мной, Варя, поедем. Если нет… я пойму.
Таисия смотрела на бывшую невестку и видела не злую бабу, а несчастную, затравленную жизнью женщину. Такую же одинокую, какой когда-то была она сама.
— Проходи, Лида. Раздевайся. Щи горячие есть, — только и сказала она.
Глава 12. Свет в конце февраля
Февраль выдался ветреным и беспокойным. Лидия медленно шла на поправку. Она не пила, не курила, молча помогала по хозяйству, стесняясь поднять глаза. Отношения с Варей налаживались с трудом — слишком много боли было между ними.
Однажды вечером, когда метель завывала за окном, Лидия заговорила:
— Я ведь к тебе не просто так тогда, осенью, приезжала, Таисия. Я за деньгами ехала. Думала, если ты не дашь добром, я украду. Опустилась я совсем. Думала, все пропало. А ты меня пожалела. Лечить отправила. Зачем?
— Затем, что человек ты, — просто ответила Таисия. — Заблудшая, но человек. У каждого своя дорога. Моя вот сюда привела. И тебя приведет, если захочешь.
На следующий день случилось неожиданное. Варя, вернувшись из школы, объявила:
— А у нас конкурс будет. Районный. На лучший рисунок о природе. Я хочу участвовать. Тетя Лена, вы мне поможете?
Елена, конечно, согласилась. И начались вечера, полные творчества. Варя рисовала, Елена поправляла, Лидия сидела рядом и смотрела. В ее глазах впервые за много лет появилось что-то похожее на покой.
В конце февраля Варя уехала в район на конкурс. Вернулась через три дня с дипломом второй степени и огромными счастливыми глазами.
— Бабушка Тая, тетя Лена, мама! Я заняла второе место! Мой рисунок нашей реки!
Радости не было предела. Вечером устроили пир горой. Пришла Глафира, дед Архип, соседи. Елена играла на старом пианино, которое чудом сохранилось в доме, и все пели. А потом Таисия вышла на крыльцо.
Ночь была звездная, морозная. Река внизу спала подо льдом. И вдруг Таисии показалось, что она видит на том берегу две фигуры. Две девушки в смешных купальниках. Они махали ей руками и смеялись. Одна была Зоя. Вторая… вторая была она сама. Молодая, счастливая, без груза вины.
— Прости меня, Зойка, — прошептала Таисия. — Прости, что не уберегла.
Ветер донес до нее что-то похожее на шепот: «Я не держу зла, Тая. Живи. Ты мою дочку сберегла. Спасибо».
Глава 13. Эпилог. Там, где цветут георгины
Прошло три года.
В доме Таисии Филипповны теперь всегда шумно и весело. Лидия осталась в деревне. Она устроилась работать на почту, встретила хорошего мужика, вдовца, и они поженились. Живут в соседней деревне, но каждый выходные приезжают в гости.
Варя окончила школу с отличием и поступила в художественное училище в областном центре. На лето она всегда приезжает к бабушке. Теперь она учит рисовать местных ребятишек, и у нее получается не хуже, чем у Елены.
Елена так и живет у Таисии. Она купила маленький домик через дорогу, но почти все время проводит у подруги. Их веранда теперь превратилась в настоящую картинную галерею. Там висят и Зоины рисунки (нашлись в том самом сундуке), и Еленины работы, и картины Вари.
А в палисаднике, который Елена разбила в первый свой приезд, буйным цветом цветут георгины. Красные, желтые, лиловые. Их видно с самой дороги.
— Смотри, Тая, — говорит как-то Елена, сидя на лавочке. — А ведь Зоя привела меня к тебе. Через полвека, а привела. Чтоб ты не одна была. Чтоб я дом нашла.
Таисия Филипповна кивает, щурясь на солнце. Коза Катенька трется о ее ногу, требуя внимания.
— Всё к лучшему, Лена. Всё к лучшему. Господь, он не спешит, но метит верно.
Вечером приезжает Варя с огромным букетом полевых цветов.
— Бабуль! Теть Лен! Я на каникулы! На целый месяц!
Они сидят втроем на веранде, пьют чай с мятой и смотрят, как за реку садится солнце. Небо полыхает всеми оттенками розового и золотого. Где-то вдалеке мычит корова, лают собаки, пахнет дымком и скошенной травой.
В доме загорается свет. Теплый, уютный свет в окнах.
Река тихо несет свои воды. Она помнит многое. Помнит двух девчонок, которые когда-то здесь смеялись и любили жизнь. Помнит трагедию, разлучившую их. И помнит чудо, которое спустя годы соединило их сердца в сердцах их детей и внуков.
Жизнь продолжается.
